Помоги проекту - поделись книгой:
А в глубь польских земель устремились введенные в прорыв танковые и механизированные дивизии, прикрытые сверху истребителями, сопровождаемые штурмовиками Ильюшина и высылающие впереди себя смертоносные стаи его же бомбардировщиков. Эти маневренные, крестообразные в плане машины со скоростью, почти не уступающей скорости русских реактивных истребителей, вооруженные носовыми пушками и подвижной пушечной установкой в хвосте, оказались практически неуязвимы для люфтваффе. И неудивительно, эти бомбардировщики вплоть до снятия их с вооружения считались самой трудной целью для реактивных истребителей, не имеющих ракетного управляемого оружия.
Русские показывали немцам свой «блицкриг». Впереди шли танки, за ними пехота на бронетранспортерах и грузовиках повышенной проходимости, легкие и тяжелые самоходки, – все это прикрыто с воздуха и зенитками разных калибров. За передовым эшелоном также в основном на автомобилях и частично пешком двигались стрелковые дивизии, со своими танками и самоходками. Артиллерию русских тянули отнюдь не лошади и наскоро приспособленные грузовые автомобили, а специальные тягачи, в том числе и бронированные.
Большим сюрпризом для немцев стала высаженная неподалеку от города Млава 104-я воздушно-десантная дивизия с легкими самоходками[20] и безоткатными противотанковыми пушками, перехватившая сразу две железные дороги, по которым к немецким войскам поступали снабжение и подкрепления. Атака поспешно брошенной на уничтожение десанта 286-й охранной дивизии, усиленной батальоном трофейных французских танков «Рено» R.35, была отбита русскими с потрясающей воображение легкостью. Они словно отмахнулись от комара. Группы из четырех десантников с автоматами и пулеметами, используя как транспорт маленькие, практически прижимающиеся к земле противотанковые самоходки, быстро выдвинулись на незащищенные участки. Умело организовав взаимодействие между пехотой и броней, русские остановили и уничтожили атакующих. Мощные пушки авиадесантных самоходок пробивали корпуса «Рено» насквозь, как картонные, а высаженная вместе с десантниками артиллерия и минометы внесли посильный вклад в бой, добив все, что пыталось стрелять, в том числе и дивизион 105-миллиметровых гаубиц. В результате спешившие к незащищенному участку фронта войска, снимаемые с Западной Европы и других участков фронта, вынуждены были под ударами авиации высаживаться в чистом поле.
Отметился и русский Балтийский флот. Уничтожив огнем корабельной артиллерии несколько торпедных катеров и потопив устаревший линкор «Шлезвиг-Гольштейн» атаками реактивных торпедоносцев с реактивными же торпедами, русские высадили в Эльбинге десант морской пехоты. Высадку десанта поддерживали огнем броненосец береговой обороны «Выборг» и крейсер «Чкалов». Десантники выбили оборонявшиеся части немцев из города.
Навстречу наступающим с севера войскам 11-й и вновь создаваемой в ходе наступления 12-й армий нанесли удар и части 10-й армии из Белостокского выступа. Немецкая танковая группа генерала Гота смогла не только отразить их удар, но первоначально даже продвинуться дальше на восток. Все же советские войска образца 41-го, даже с частично измененным составом офицеров, сильно уступали войскам 53-го. Впрочем, успех немцев был недолог, им пришлось ослабить наступающие войска для отражения наступления с севера.
Прибалтийский фронт неукротимо двигался по польским землям на Познань…
Иван Васильевич Котляров, что бы ни говорили про него молодые офицеры, отнюдь не был сухарем. Он тоже любил, но только службу и танки. Ему на всю жизнь запомнились первые дни войны и чувство собственного бессилия переломить сложившуюся ситуацию. Он помнил горящие избы и расстрелянных с самолетов беженцев, повешенных партизан и подпольщиков. И стремился всегда сделать все, чтобы такое не повторилось. Кроме того, ему нравились эти многотонные машины – это сочетание брони, огня и мощи двигателей, – с помощью экипажа становившиеся единым разумным существом, бьющимся с противником. Ему нравился даже тот коктейль из воздуха, паров топлива, выхлопных и пороховых газов, которым приходилось дышать танкистам во время боя. И он злился, когда сталкивался с офицерами, спустя рукава или пассивно относившимися к своим обязанностям. Помнилось ему, что в 41-м таких безынициативных, ждущих указаний и боящихся принять самостоятельное решение было много. Приняв дивизию, он внезапно обнаружил, что его полустершиеся воспоминания не отражали полностью того, с чем ему пришлось столкнуться. Он мотался по частям дивизии, которой уже пришлось отойти на восток, не зная ни сна, ни отдыха. Приходилось лично контролировать, исправлять и подгонять, приходилось материться и грозить расстрелом, приходилось снимать с должности и срочно искать замену из тех, кто запомнился как более подготовленный. Иногда воспоминаний не хватало, и тогда Иван Васильевич действовал по наитию.
Обучение шло ускоренными темпами, днем и ночью. Поэтому к моменту наступления из Прибалтики дивизия, насколько возможно, была поготовлена к боям. Но и эта подготовка оказалась слабоватой. Бои между брошенными в наступление частями 7-й дивизии и немецкой 10-й дивизии, к сожалению, часто заканчивались успехом германцев. Новые отличные танки в руках недостаточно опытных экипажей не всегда справлялись с многократно уступавшими им немецкими «Панцеркампфвагенами-3» и «-4». Иван Васильевич, наблюдая за боем с КП, просто физически ощущал эту разницу. Как-то неуклюже и медленно передвигающиеся «тридцатьчетверки», надолго останавливающиеся перед каждым выстрелом, и почти мгновенно реагирующие на любое изменение обстановки, вкладывающие чуть ли не снаряд в снаряд «трешки». От больших потерь дивизию спасали встречный характер боя, пошедшего не по немецкому канону «танки с танками не воюют», и слабое вооружение немецких танков. Оснащенные короткоствольной «пятидесятимиллиметровкой» «тройки» могли подбить Т-34 только при очень благоприятных условиях, а при удачном попадании от 85-миллиметровых снарядов не спасала ни боковая, ни лобовая броня. Все больше и больше танков с крестами на башнях замирало на поле, вспыхивая чадящим дымом. Но напор немцев не ослабевал.
Пришлось использовать последний шанс и вводить резервный полк раньше намеченного времени. Котляров лично возглавил атаку, находясь на острие удара. Как и один из противостоящих ему немецких генералов, Иван Васильевич считал, что место танкового командира – впереди своих подразделений. Ввод резерва переломил обстановку, и немногочисленные уцелевшие немецкие танки, продолжая огрызаться огнем, стали отходить, стараясь не подставлять бока огню советских танков.
Осматривая позднее поле боя, Иван Васильевич отметил часто посещающее его ощущение дежавю. Некоторые участки боя и стоящие на них подбитые немецкие танки казались ему знакомыми, хотя он точно здесь не был. Позднее, осмотрев карту, он обнаружил, что в этих местах прошла рота под командованием младшего лейтенанта Котлярова (Котлярова из 41-го года).
Наступление 10-й армии, в которую входил и 6-й механизированный корпус, немцам первоначально удалось остановить. Но тяжелое положение на левом фланге вынудило немцев перебросить часть войск против частей 11-й армии, и войскам 10-й армии удалось прорвать фронт. Механизированный корпус, в том числе и 7-я танковая под командованием теперь уже генерал-майора Котлярова, вошел в прорыв и двинулся в направлении Млавы. И опять под прикрытием авиационного зонтика двинулись, перемалывая в пыль землю своими гусеницами, советские «тридцатьчетверки». Сопровождали их небольшие части пехоты на автомобилях, которые удалось вывезти из тыла, и конники 6-й кавалерийской дивизии. Конечно, эти войска выглядели не так внушительно, как наступающие с севера, но и им немцам противопоставить было нечего. А в тылу у немцев вовсю стреляли польские партизаны. Как призраки, словно ниоткуда, внезапно появлялись части советского спецназа. С неба же на немецкие войска и обозы сыпались бомбы и ракеты советских самолетов.
Поэтому Котляров не особенно удивился, узнав о заговоре в рейхе и убийстве Гитлера. Теперь продвижение войск ускорилось, так как немцы отступали, не принимая боя. Наши войска преследовали отступающих. По поступающим из штаба армии сведениям, такая обстановка складывалась практически по всему фронту. И тем более неожиданным стало упорное сопротивление варшавской группировки немцев.
Части 2-й танковой дивизии, находившейся в резерве, получали новую технику. Неожиданное превосходство русских заставило немецких конструкторов ударно поработать над усовершенствованием немецких танков. Героические усилия конструкторов, рабочих, а главное, железнодорожников и тыловиков, протолкнувших эшелон с первой опытной партией бронетехники, позволили 2-й дивизии получить около девяноста новейших танков и самоходок.
Гауптман Вилли Хенске, командир роты средних танков 2-го батальона 3-го танкового полка, с радостью рассматривал новые, с длинной 75-миллиметровой пушкой «Панцеры-4» и оснащенные той же пушкой противотанковые самоходки. Его друг гауптман Ганс-Ульрих Нисовски получил танки «типа три» с длинноствольной 50-миллиметровой пушкой. Теперь они могли посчитаться с этими обнаглевшими русскими большевиками!
Командир дивизии, генерал-лейтенант Рудольф Файель, был скорее недоволен получением модернизированных танков. Ведь, кроме новых пушек да наваренных дополнительных листов брони, они ничем не отличались от старых, которые никак не могли справиться с русскими монстрами. Незначительное улучшение характеристик отнюдь не могло, по мнению Файеля, помочь в решении этой задачи. В то же время перевооружение его дивизии наверняка натолкнет кого-нибудь из штабистов на «гениальное» решение бросить ее в самое пекло. И действительно, вскоре оказалось, что генерал был прав. При первом же известии о наступлении русских его дивизия была брошена на север. Так как русские бомбардировщики бомбили железные дороги, Рудольф Файель решил продвигаться по-походному, под прикрытием зенитной артиллерии и преимущественно ночами. Но он и не подозревал, что за его дивизией из окружающих лесов и развалин следят зоркие глаза разведывательной группы из роты спецназа 5-й механизированной армии. Поэтому первая же колонна танков наткнулась на взорванный мост. Пока поспешно вызванные саперы пытались любым путем восстановить мост, а собравшиеся вместе командиры обсуждали возможные пути объезда, наступило утро. Тем временем собравшихся на дороге войск становилось все больше. Танки и автомобили пытались рассредоточиться, но было уже поздно. С характерным свистом над колонной пронеслись первые «фляйшеры», и не успели они скрыться, как на танках, грузовиках и просто на земле расцвели огненные кусты разрывов. Небольшие, полуторакилограммовые кумулятивные и стокилограммовые фугасные бомбы проредили колонну, как пулеметный огонь прореживает пехотный строй. При попадании кумулятивных бомб танки загорались. В некоторых взрывался боекомплект и пары бензина, разлетающиеся горячие осколки уничтожали окружающих солдат и поджигали автомобили. Взрыв всего боекомплекта одного из танков «Панцер-4» отбросил его башню на несколько метров в сторону. Летящая над колонной башня с болтающейся пушкой стала незабываемым зрелищем для всех уцелевших немцев.
Зенитные орудия, стоявшие на позициях, попытались открыть огонь, но практически сразу были атакованы новой группой «фляйшеров» и «флигендесроров». А затем над колонной внезапно появились винтовые «айзерне густавы». Прицельным огнем из пушек и реактивными снарядами они дополнительно обстреляли позиции зенитных орудий, а пролетая над колонной, высыпали дождь кумулятивных и мелких осколочных бомб. Каждый штурмовик нес до сотни таких бомбочек, внесших свой вклад в царящий на земле ад.
Грохот взрывов, оглушительный рев пламени, крики раненых и умирающих людей сливались в единой симфонии разрушения. Первый батальон танкового полка дивизии практически перестал существовать.
Генерал Файель приказал оставшимся частям дивизии двигаться вперед ротными колоннами. Но русская авиация не прекращала своих атак. Каждый лес, способный служить укрытием для войск, бомбили «фляйшеры». При этом они, кажется, использовали радиолокационные прицелы, так как маскировка не всегда спасала. К тому же дороги на пути колонн часто оказывались заминированы, а партизаны при любом удобном случае обстреливали автомобили и уничтожали отставших бойцов.
Поэтому и генерал, и все оставшиеся в живых его подчиненные с огромным облегчением узнали о заключении негласного перемирия с русскими. Часть войск, попав под удар 7-й механизированной армии русских, сдалась в плен, часть рассеялась, а остальные без сопротивления отступили в Германию, сопровождаемые шедшими за ними без единого выстрела танковыми и механизированными колоннами русских.
Офицеры арьергарда с завистью рассматривали в бинокль танки русских с приплюснутыми, зализанными башнями и мощными длинноствольными орудиями, механизированную пехоту, полностью посаженную на колесные бронетранспортеры, и двигающиеся в их порядках тяжелые самоходки с орудиями калибра как минимум 150 мм.
На тихом малонаселенном острове, в довоенные времена – курортном, а позднее ставшем знаменитым благодаря местечку Пенемюнде, шли упорные бои. Высадившиеся в районе Крослина и Мелдекопфа и продвигающиеся в сторону полигона Пенемюнде десантники 234-го и 237-го полков 76-й гвардейской парашютно-десантной дивизии еще не успели получить новое вооружение, поэтому у них были только противотанковые «сорокапятки» и 82-миллиметровые минометы. Противостоящие им эсэсовские части были оснащены куда лучше, имея не менее дивизиона 10,5-сантиметровых гаубиц, противотанковые и полевые 7,5-сантиметровые пушки и даже роту танков. Правда, танки оказались всего лишь легкими «двоечками», но и они изрядно досаждали десантникам, пока один за другим не получили в ответ кумулятивные гранаты РПГ-2 или 45-миллиметровые бронебойные снаряды. Разведка в очередной раз проморгала крупные силы противника. Увы, на войне такое бывает чаще, чем думают читатели шпионских приключенческих романов. После нескольких неудачных атак стало ясно, что десантники ничего не могут сделать с заранее подготовленной обороной немцев.
Морской десант мог подойти лишь на следующее утро, к тому же главная его ударная сила – крейсер «Максим Горький» – поймал торпеду, выпущенную немецкой подлодкой, и вернулся в Лиепаю. Ночью же главные немецкие специалисты вполне могли эвакуироваться на подводной лодке, чему пока противодействовали патрулировавшие побережье в районе Пенемюнде противолодочные самолеты с эскортом истребителей Ла-11.
Командир полка, полковник Пономаренко, только матерился, наблюдая за очередной неудачной атакой своих солдат. Повернувшись к радисту, он потребовал передать для авиации условную фразу: «Бабушка сильно больна».
Затем всем частям приказали прекратить атаки и укрыться. Удивленные этим обстоятельством немцы постепенно перестали стрелять, пытаясь понять, какую же пакость приготовили им русские на этот раз. В это время круживший на большой высоте в стороне от острова бомбардировщик Ту-4А, получив условный сигнал, развернулся на боевой курс. Его командир, внимательно поглядывая на приборы, перевел самолет в пологое снижение, стараясь точнейшим образом вывести машину в заданную точку.
Одновременно с тем самолеты, патрулировавшие прибрежную зону, словно стая испуганных птиц, устремились на восток. А на поверхность моря в районе, называемом немцами Хафен Ейн, то есть «Гавань один», всплыла подводная лодка. С нее в сторону гавани был подан световой сигнал. Стоящим на мостике лодки было видно, что на пристани началось движение. Конечно, лодка могла и причалить, но ее командир, ежеминутно ожидающий возвращения русских самолетов, счел это недопустимым риском. Крик наблюдателя, увидевшего одиночный русский самолет, и рокот мотора катера донеслись до капитана цур зее[21] Приста одновременно. Самолет, большой русский бомбардировщик, пролетел на значительной высоте, и от него отделилась одна единственная бомба, над которой раскрылся парашют. Капитан, несколько мгновений проследив за ее снижением, перевел бинокль на приближающийся катер… и в этот миг яркий свет, затмивший солнце, залил все вокруг.
Оглушенные ударной волной, потрясенные видом поднявшегося в районе завода и полигона гриба, немцы еще не собирались сдаваться. Нет, они уже понимали, что их оборона напрасна, но все они были эсэсовцами и имели свою корпоративную гордость. Поэтому на переданный русскими приказ сдаваться они ответили огнем. Не желая терять своих бойцов в напрасных атаках, командовавший сводной группой полковник Пономаренко снова вызвал авиацию. На этот раз вид и шум подлетающих реактивных «Илов» вызвал вполне понятную реакцию немцев. По всей длине обороны, даже там, где самолеты еще не были видны, начали появляться белые флаги. Правда, в некоторых местах они сопровождались взаимной перестрелкой у немцев, кое-где самых упорных все же пришлось добивать десантникам. Но большинство все же не выдержало и сдалось, не желая становиться жертвой дьявольского оружия русских.
Допросы пленных проводили прилетевшие одновременно с десантниками сотрудники особой группы МВД и ГРУ. Из полученных сведений стало ясно, что главного конструктора Вернера фон Брауна в Пенемюнде не было. Незадолго до покушения на Гитлера он был вызван в Берлин, и теперь никто не знал, где он находится. В Пенемюнде находились только конструктор ракет Вальтер Ридель, генерал Дорнбергер и еще несколько ученых и инженеров. Все они планировали эвакуироваться вместе с документацией в Англию. Войска же получили приказ держаться до прихода боевых кораблей, которые должны были вывезти их на остров Борнхольм.
Теперь вся разведывательная сеть ГРУ и МВД в Европе получила указание разыскивать фон Брауна. Советское руководство отнюдь не горело желанием дать вероятным противникам шанс на быстрое создание столь грозного оружия, как ракетное.
Радиоактивные осадки после взрыва бомбы ветром отнесло в сторону моря, и лишь незначительная часть их достигла острова Борнхольм. Десантный конвой Балтийского флота, после сброса бомбы перенацеленный на Борнхольм, не успел высадиться до выпадения осадков. Ни о чем не подозревавшие жители и немецкие солдаты в районах выпадения осадков получили дозы облучения, и после высадки советских войск на острове был развернут специальный госпиталь. Прибывшие вместе с моряками врачи и части химзащиты объехали весь остров и проводили дезактивацию в пораженных районах. Все претензии местных жителей записывались, представители советского командования обещали выплатить компенсации всем пострадавшим.
Советская Армия, обходя узлы сопротивления, обгоняя отступающие без боя пехотные части немцев, устремилась на Запад. Впереди наступающих войск мчались на легких БТР-40 разведчики, за ними сплошным потоком текли колонны танков и мотострелков, за ними под охраной БТР и танков пылили грузовики снабжения и дальше не торопясь двигались на автомобилях и изредка пешком стрелковые дивизии. Они создавали вокруг продолжавших сопротивляться немецких частей кольцо окружения, подтягивали артиллерию усиления, и «сталинские кувалды»[22] вместе со «сталинскими орга́нами»[23] показывали немцам, что такое современный бог войны.
Англичане, поскребя по сусекам, высадили в Бельгии три пехотные дивизии, бригаду морской пехоты, две танковые бригады и теперь поспешно устремились навстречу русским. Попытка высадки во Франции была отбита немцами и добровольцами из французов, еще не забывшими и не простившими коварному Альбиону операцию «Катапульта». Впрочем, англичанам и войскам «Свободной Франции» удалось закрепиться в Кале.
В Греции, где также высадились три английские дивизии, началась народная греческая забава – кто кого. Забыв об отступающих немцах, горячие греческие парни из Национального фронта освобождения начали резать таких же парней из прокоммунистического Фронта национального освобождения. Последние не преминули ответить той же монетой, но, поскольку первых поддерживали англичане, а вторых было больше, стало ясно, что заварушка затянется надолго. Немцам, надо признать, это помогло мало, так как в соседней Югославии их с нетерпением поджидали партизаны Тито и мигом перекрасившиеся в антифашистов усташи. В Румынию и Болгарию в это время уже входили части Второго Украинского фронта под командованием маршала Жукова, от которых немцы тоже не могли ждать ничего хорошего.
Маршал Петен тем временем думал горькую думу, стремясь выбрать наиболее правильный дуб, к которому ему следовало прислониться, как березе из русской народной песни. Впрочем, об этой песне он не знал, а решения принимал, изрядно подумав и, кажется, даже глотнув для храбрости национальный, пахнущий клопами напиток из провинции Коньяк.
В Норвегии же образовался слоеный пирог. Бравые егеря генерала Диттля, продолжая бессмысленное сопротивление, отступали под натиском стрелковых дивизий Северного фронта, а на юге уже высадились части королевской норвежской армии, усиленные английскими и польскими частями. Они начали очищать от сопротивлявшихся и сдававшихся в плен немцев территорию Норвегии, продвигаясь на север.
В Финляндии, горячо молясь на мудрого Маннергейма, сумевшего удержаться на грани вступления в войну, и простив русским захваченный ими район Петсамо, народ с нетерпением ждал русской официальной делегации. Часть деловых людей, уже дождавшись выгодных предложений, поспешно закупала через свои конторы в Канаде и Аргентине зерно и грузила его на пароходы. Увы, получить свои прибыли им не удалось – пришло известие о введенном на поставки зерна англо-американском эмбарго.
Маршал Петен внешне выглядел невозмутимо. И только бросаемые им время от времени взгляды в сторону раскрытой на столе газеты «Матен» и лежащих рядом с ней бумаг выдавали его внутреннее состояние. Все шло абсолютно наперекосяк, все его расчеты оказались неверны, и теперь оставалось только торговаться за приемлемые условия. Даже неудачи немцев на востоке и смерть Гитлера не так напугали маршала, как полученные сегодня известия. Все предыдущее вполне укладывалось в старую поговорку «На войне, как на войне» и не могло особо взволновать старого вояку, не дрогнувшего в период огромных потерь под Верденом в Первую мировую и твердой рукой взявшего власть после поражения армии, но сведения о применении русскими невиданного по мощности оружия сломали старого бойца. Он хорошо знал силу современного огня, однако одна бомба, уничтожившая целый район, не укладывалась в его представление. Это было нечто запредельное, нечто адское, и страна, владевшая таким оружием, могла делать в мире все, что хочет. Именно эта беспредельная сила, не имеющая преград, приближалась сейчас к границам его милой, его родной Франции. Что бы ни говорили и ни писали его противники, маршал был патриотом. Просто он считал, что Франция может сохраниться и процветать только под его руководством, двигаясь по намеченному им пути. И важнейшими принципами его политики была дружба с Германией и борьба с коммунизмом. Теперь эти принципы рухнули, теперь рухнуло дело всей его жизни, так как коммунисты попущением Божьим стали всемогущи. И он, человек, начинающий все документы, подобно французским королям, словами: «Мы, Филипп Петен, маршал Франции…», он, считавший себя равным Наполеону, сейчас с нетерпением ждет русского посла, чтобы узнать определенную для него кем-то в далекой варварской стране судьбу.
Прибывший в сопровождении министра иностранных дел А. Бетуара советский посол А. Ф. Богомолов был немногословен и сух. После обмена приветствиями и небольшого вводного разговора он вручил Петену меморандум правительства СССР с предложением об оказании помощи Франции в борьбе с незаконным вторжением английских империалистов и в обеспечении вывода германских войск. Петен, давно ожидавший чего-то подобного, сразу согласился.
Через несколько дней по всей территории Франции на военных аэродромах и посадочных площадках начали высаживаться десантники 105-й, 106-й и 11-й парашютно-десантных дивизий. Передовые отряды высаживались или посадочным способом, или на парашютах, а вслед за ними садились транспортные самолеты Ил-12, Ил-14, Ту-4Т, Ту-4Д и Ту-75, а также буксируемые ими транспортные планеры Як-14. Из них на французскую землю выползали легкие самоходные установки с длинноствольными пушками, автомобили с прицепленными к ним пушками и минометами. Для усиления огневой мощи 38-му воздушно-десантному корпусу придали два минометных полка, один со 160-миллиметровыми минометами, а второй – смешанный, с дивизионом новых 240-миллиметровых минометов. Встречающие русских немецкие и французские солдаты с изумлением рассматривали незнакомые крупнокалиберные минометы, похожие на мортиры, буксируемые автомобилями, и небольшие, низкие, но маневренные самоходки. Десантники частью прямо на самоходках, частью на своих, немецких и французских автомобилях выезжали в предписанные районы. Около Кале, занятого англичанами, высадилось два полка 11-й гвардейской воздушно-десантной дивизии – 51-й и 137-й. Они начали менять на позициях только немецкие части, оставив на фронте части 16-й французской дивизии. Кстати, командир корпуса потребовал немедленно освободить из-под домашнего ареста генерала Латра де Тассиньи, бывшего командира 16-й дивизии, отказавшегося воевать вместе с немцами против войск «Свободной Франции». Сначала Латр де Тассиньи не собирался возвращаться на должность, но после длительной беседы с генералом Г. И. Хетагуровым, закончившейся распитием нескольких бутылок шампанского, снял все свои возражения. О чем они беседовали, никто никогда так и не узнал, на все вопросы журналистов и коллег генерал отвечал усмешкой и невнятными отговорками.
Первоначально англичане и солдаты бригады «Свободной Франции» не обращали внимания на перемещения на той стороне фронта. Их радовало прекращение обстрелов и возможность без помех усовершенствовать оборону, пока немцы заняты своими делами. Но неожиданно над Кале появились русские реактивные самолеты, а место немецких войск в окопах заняли русские десантники и французские пехотинцы. К тому же на позиции англичан и их союзников обрушились тонны… листовок. В них французам напоминалось об операции «Катапульта», о фактическом предательстве англичан, эвакуировавших свою армию из-под Дюнкерка, вместо того чтобы поддержать французские войска, и сообщалось о заключении договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с СССР. В листовках, адресованных англичанам, кроме сокращенного варианта этого текста, шли рассуждения о трудностях эвакуации армии морем и сообщалось, что СССР, заключив договор с Францией, уже освободил ее от немецкой оккупации.
Несколько дней ничего не происходило, затем командующий 38-м воздушно-десантным корпусом генерал Г. И. Хетагуров связался с генералом Леонардом Мак-Дауэллом, командовавшим британскими войсками в Кале, и в ультимативной форме потребовал в недельный срок эвакуировать войска с территории Франции. Иначе, говорилось в послании, советские и французские войска будут вынуждены силой выдворить британские войска с захваченной ими французской территории.
Англичанам пришлось эвакуировать войска из Кале. Эвакуация проходила под неусыпным контролем русских. Каждый корабль, приходивший в порт, обязательно облетали русские реактивные бомбардировщики, часть из которых несла подвешенные торпеды. После окончания эвакуации выяснилось, что в бригаде «Свободной Франции» не хватает половины личного состава.
Понесшие большие потери, но еще не разбитые части немецких горнострелковых дивизий 2-й, 3-й и «Норд», а также 169-й пехотной дивизии поспешно окапывались в районе города Нарвик, ожидая очередного удара Северного фронта маршала Конева.
После первоначального замешательства из-за непонятных атмосферных явлений армия «Север» начала наступление и даже смогла захватить окраину Петсамо. Оказывавшие сильное сопротивление русские изрядно уступали наступающим в численности. Но немецкие успехи были непродолжительными. Первоначально авиация русских затруднила снабжение и передвижения немецких войск, затем к ним подошли подкрепления, и, используя превосходство в технике, они отбросили упорно оборонявшихся горных стрелков на исходные позиции. Позднее же положение стало резко ухудшаться. Снабжение становилось все хуже, финны вместо обещанной поддержки объявили нейтралитет, а русские становились все сильнее и сильнее. Их реактивная авиация захватила полное господство в воздухе, флот обстреливал немецкую оборону в прибрежных районах, а армия, уничтожая узлы немецкой обороны артиллерийскими обстрелами, при поддержке танков и самоходок постепенно оттесняла армию «Север» в глубь норвежской территории. Потом русские, подтянув дополнительные силы, провели наступательную операцию, захватив Киркенес и Вадсё, а остатки немецких войск вынуждены были отступить к Сейде. Попытки немецкого флота обстрелять русских пресекались противодействием той же авиации и неожиданно сильной береговой артиллерией. Оказалось, у русских имелись специально разработанные 100– и 130-миллиметровые подвижные береговые орудия, которые следовали за передовыми частями.
Затем русские, подтянув дополнительные силы армии и авиации, нанесли еще один страшный удар по практически не получающим снабжения немецким войскам. Прикрываясь с воздуха реактивными торпедоносцами, используя катера в извилистых, не дающих преимущества крупным кораблям фьордах, русские высаживали морские десанты в ключевых точках побережья, рассекая на части оборону немцев. Последние попытки флота противодействовать русским были прекращены после потопления эсминца Z-24 русскими управляемыми ракетами, запущенными с двух тяжелых бомбардировщиков. Две попавшие в него ракеты (еще одна прошла мимо, а одну зенитчики эсминца все же сбили) отправили его на дно вместе с большей частью экипажа и представителем ОКМ адмиралом Гроссом, бывшим на борту.
А теперь остатки немецких войск и флота окапывались в районах Нарвика и Тронхейма, собираясь подороже продать свои жизни. Странно, но ни русские, ни англо-норвежские войска не спешили с наступлением, как будто чего-то выжидая. А затем внезапно пришло известие о подписании мирного договора между СССР и Германией. Генерал фон Фалькенхорст, подписав приказ о капитуляции своих войск, застрелился. Часть немцев сдалась англо-норвежцам, часть – русским. Среди сдавшихся русским был и знаменитый «папаша Диттль», командовавший 4-й горноегерской дивизией.
Медленно продвигавшиеся на север норвежцы из двух недавно сформированных бригад встретились с советскими войсками неподалеку от Нарвика. Оказывается, заняв его и приняв капитуляцию немцев, русские дальше не двинулись. Настороженные норвежцы были удивлены дружеским отношением русских, подозревая какую-то ловушку. Как оказалось, подозревали они зря, потому что после установления контактов в передовые части приехал лично маршал Конев и в Нарвике состоялись переговоры между ним и представителем норвежского королевского правительства.
Конев с военной прямотой потребовал, чтобы Королевское норвежское правительство выдворило со своей территории войска англичан и подписало с СССР договор о дружбе и взаимопомощи. Норвежец, старый опытный дипломат, настолько опешил, что даже не сразу нашелся, что сказать. Ситуацию удалось разрулить специальному посланнику советского МИДа А. Ф. Богомолову. В результате долгих и трудных переговоров было решено, что английские и русские войска будут выведены из Норвегии одновременно. До завершения вывода они останутся на тех позициях, которые занимают сейчас, при этом они не могут вмешиваться во внутренние дела Норвежского королевства, не могут увеличивать численность более, чем было согласовано сторонами в данном соглашении. После завершения вывода войск Норвегия обязуется принять на себя статус нейтрального государства, гарантами чего выступят СССР, Швеция и Великобритания. Договоренность по этому поводу с Великобританией норвежское правительство берет на себя. В результате в Бергене, Ставангере и Лиллехамере появились английские гарнизоны численностью по пехотной бригаде каждый, а в Нарвике, Тромсё и Вадсё гарнизонами встали полки 77-й гвардейской стрелковой дивизии.
Третьего августа 1941 года, в воскресенье, поезд президента САСШ покинул Вашингтон и отправился в сторону Нью-Лондона. Согласно официальным сообщениям в газетах, президент вместе с группой друзей отправился на рыбалку. Пересев в Нью-Лондоне на яхту «Потомак», президент вышел в море. Полученное сообщение о начале русско-японской войны не повлияло на его планы. На следующее утро у Саут-Дартмута на борт яхты приняли норвежскую принцессу Марту с двумя дочерьми и шведского принца Карла со свитой. Оттуда под приветственные крики собравшихся на берегу зевак яхта отправилась в залив Баззардс. Там президент и его гости весело проводили время, удя рыбу с кормы яхты. Вечером яхта вернулась в Саут-Дартмут, президент, лично управляя лодкой, отвез своих гостей к яхт-клубу. На следующий день зеваки, следящие за яхтой, видели, как она с президентом на борту ушла на север. Они были бы очень удивлены, узнав правду. На самом деле президента на борту яхты не было. Он и его советники еще вчера вечером, пока яхта крейсировала у берегов острова Мартас-Виньяра, пересели на борт тяжелого крейсера «Августа», который в сопровождении шести эсминцев на всех парах спешил к побережью Ньюфаундленда. Через два дня отряд кораблей вошел в небольшую бухту Арджентия, где на борту линкора «Принс оф Уэллс» Рузвельта ожидал Уинстон Черчилль.
Секретность, на которой настаивал Рузвельт, привела к тому, что подготовка к встрече была скомкана и настолько поспешна, что не была даже согласована повестка дня. Военных известили в последний момент, даже секретарша президента Грейс Талли не имела никаких сведений о предстоящей встрече.
Ранним утром сэр Уинстон поднялся на борт крейсера, где его уже ждал Рузвельт, а оркестр играл гимн «Боже, храни короля».
– Наконец-то мы встретились, – первое, что сказал Рузвельт.
– Я не менее вашего счастлив встретиться, – ответил Черчилль, вручая Рузвельту послание от короля. После обмена приветствиями и взаимного представления участников, проведения ряда протокольных мероприятий, в числе которых было и торжественное богослужение на борту линкора «Принс оф Уэллс», участники приступили к делу.
Обсуждения и беседы в течение трех дней велись как непосредственно между первыми лицами, так и между военными делегациями параллельно.
Новости с полей русско-японской войны не радовали. Становилось понятно, что русские настолько сильны, что могли громить одновременно и Германию и Японию. А такой расклад сил требовал дополнительного осмысления, особенно учитывая невозможность для Рузвельта проявить инициативу в развязывании войны. Усиление сторонников изоляционизма и пацифизма в САСШ требовало от него очень осторожной политики в этом вопросе. Хотя недавно ему и удалось провести через конгресс и сенат законы об усилении вооруженных сил и разрешение на ввод войск в Южный Вьетнам, но дальнейшая эскалация военных действий могла быть заблокирована его противниками. Черчилль же настаивал на ведении жесткого курса по отношению к России. Он предлагал президенту подписать совместную декларацию с предупреждением Москве, что дальнейшие территориальные притязания России и продвижение ее войск в Европе и Азии приведут к ситуации, когда Англия и САСШ будут вынуждены принять ответные меры, даже чреватые осложнениями между ними и СССР. Было заметно, что Черчилль опасается серьезного конфликта, в котором ослабленная предыдущей войной Англия останется один на один с русскими, захватившими Европу. Рузвельт отнесся к этому сдержанно. Он отметил большое военное превосходство Советов и внутриполитические причины, затрудняющие его действия. Он не меньше, чем Черчилль, желал ограничения влияния русских, но если премьер-министр предлагал простой и эффектный способ конфронтации, то президент предпочитал тактику затягивания времени, переговоров, сдерживания русских. Рузвельт предполагал отодвинуть любой прямой конфликт до момента, когда армия и флот САСШ станут сильнее, а общественное мнение – более восприимчивым к его аргументам.
В поисках непрямого воздействия на СССР в расчет было принято мнение экспертов о том, что при переносе СССР должен понести серьезные потери в сельском хозяйстве, так как для него лето сильно сократилось, а также к значительным трудностям должен был привести разрыв налаженных экономических связей. Тогда по предложению Черчилля было принято решение о введении экономического эмбарго для принуждения СССР к принятию англо-американских предложений.
После споров и дебатов по поводу декларации, возможного пути развития мировых отношений и возможности создания международной организации обе стороны пришли к соглашению и 11 августа подписали Атлантическую хартию о целях англо-американского сотрудничества, а также обращение к правительству СССР о прекращении агрессивных действий. Кроме того, было подписано соглашение о введении «экономического эмбарго агрессивных стран». Соглашением устанавливалась зона действия обеспечивающих эмбарго сил: район Атлантического океана, включая прилегающие моря и заливы, Средиземное море, районы Индийского океана, районы Тихого океана, а также зоны ответственности ВМС САСШ и Англии.
Перечень стран, попавших под эмбарго, был длинным, кроме СССР, Германии и Италии в списке присутствовали их союзники, включая Финляндию, оккупированные страны, африканские колонии Франции, Италии и всех оккупированных стран. Судам прочих стран, следующим через районы действия эмбарго, независимо от порта назначения, предписывалось заходить для проверки наличия контрабанды. Прилагался список этих портов и список контрабандных товаров, в первую очередь продовольственных. Отмечалось, что суда, уклоняющиеся от проверки, могут быть конфискованы вместе с грузом или потоплены. Предупреждалось, что любое нападение на корабли ВМС САСШ, участвующие в обеспечении эмбарго, будет считаться актом агрессии.
Как сама Атлантическая хартия, так и остальные документы, принятые на встрече, вызвали неоднозначную реакцию в мире. Особенно резкие протесты правительствам Великобритании и САСШ по поводу эмбарго вручили советские послы, после чего отбыли для дальнейших консультаций в Москву.
Преобразованный в Восьмую механизированную армию бывший 6-й механизированный корпус составлял резерв войск, осаждавших Варшаву. В районах города Вышкув части 7-й и 4-й танковых дивизий и приданных им для усиления пехоты 2-й стрелковой и 29-й механизированной дивизий отрабатывали действия штурмовыми группами из одного-двух танков, самоходного орудия, минометного или орудийного расчета и пары стрелковых отделений.
Тем временем части 4-й и 28-й армий укрепляли кольцо окружения вокруг варшавской группировки немецких войск. По железнодорожной колее, спешно перешиваемой на русский стандарт, подтягивались орудия резерва Главного командования – сверхтяжелые пушки, мортиры и гаубицы.
Иван Васильевич Котляров, организовывая учебу, не забывал об охране и обороне частей дивизии и приходящих к нему эшелонов. Очень уж неприветливо и настороженно встречали советские войска поляки. Конечно, и в ту войну не все из них хорошо относились к русским, но такого неприкрытого отторжения не было. Видимо, немцы еще недостаточно их научили «русских любить» всего за два года оккупации. Иван Васильевич старался лично присутствовать на большинстве занятий. Он помнил о больших потерях танков в городских боях в «ту» войну и знал, что они резко снижались при слаженных действиях в составе штурмовых групп. Признаться честно, ему ужасно не хотелось бы бросать своих солдат в такие бои. Об этом он прямо сказал командующему Прибалтийским фронтом маршалу Баграмяну, приехавшему вместе с новым командующим Восьмой механизированной армией генералом П. П. Полубояровым. Баграмян ответил, что он вполне разделяет точку зрения Котлярова, и отправил в Москву предложение взять немцев в осаду и просто дождаться, пока они сдадутся. Так как снабжением группировки никто из берлинского правительства заботиться не будет, то максимум через пару месяцев немцам наверняка будет нечем стрелять и нечего есть. Но, возможно, будет принято решение взять противника штурмом, так как обрекать на голод мирное население Варшавы никто не хочет. Конечно, при штурме возможны некоторые потери среди мирных жителей, но, вероятнее всего, они будут намного меньше. Короче, куда ни кинь – всюду клин. Остается надеяться на благоразумие немецко-фашистского командования, впрочем, об отсутствии такового у этого командования Иван Васильевич наверняка знает по собственному опыту.
После отъезда начальства Иван Васильевич с еще большей энергией принялся муштровать подчиненных, не давая ни им, ни себе ни малейшей поблажки. Он-то твердо усвоил на опыте безусловную верность старого солдатского правила: «Тяжело в ученье, легко в бою». Как всегда, в процессе подготовки выявились и пробелы в системе вооружения армии. Несколько штурмовых групп в качестве орудия сопровождения получили трофейные 75-миллиметровые пехотные пушки. В ходе пробных стрельб в полуразрушенном и потому ненаселенном квартале Вышкува выяснилось, что в городском бою они намного эффективнее как 76-миллиметровых полковых пушек, так и минометов. Имея свойства пушки, гаубицы и мортиры, вдвое легче советской полковой пушки образца 27-го года, они позволяли обстреливать практически любые цели. Иван Васильевич для себя отметил этот факт и решил подать наверх записку по этому вопросу. Его поддержал и командир артиллерийского полка дивизии полковник Артамонов, с которым они обсуждали возможные улучшения в оснащении штурмовых групп.
Через несколько дней Котляров в составе рекогносцировочной группы армии приехал на участок фронта 7-й стрелковой дивизии. По дороге они проехали позиции артиллерийского полка резерва Главного командования и артиллерийской дивизии прорыва. Огромные 210-миллиметровые пушки, установленные на бетонированных площадках, сменялись стоящими чуть ли не колесо к колесу 152-миллиметровыми пушками-гаубицами и 203-миллиметровыми гаубицами, а затем «катюшами». На одной из позиций «катюш» группа задержалась, и офицеры осмотрели новые, только что с завода, установки БМ-24. Эти машины стреляли 240-миллиметровыми турбореактивными снарядами с увеличенной мощностью заряда по сравнению с обычными установками. Вся эта мощь должна была обрушиться на передовые части окруженной группировки, не давая им ни минуты покоя.
Осматривая с наблюдательного пункта оборону немцев, Иван Васильевич отметил, что организована она грамотно и, по всему видно, занята опытными и фанатичными солдатами, готовыми сражаться до последнего. И еще раз подумал, что разгром этой группировки будет стоить большой крови.
Несколько дней наша артиллерия вела пристрелочный и беспокоящий огонь, а на позиции обороняющихся с самолетов вместо бомб летели листовки. Немцы вяло отвечали, стараясь сберечь боеприпасы и не демаскировать систему обороны. Затем это относительное спокойствие сменилось грохотом почти непрерывного и беспощадного артиллерийского обстрела. Несколько дней такого обстрела – и немцам пришлось покинуть передовую линию обороны, превратившуюся в лунный ландшафт.
Казалось, что и дальше все будет происходить по этому сценарию, но внезапно советские войска получили приказ приготовиться к наступлению. Выяснилось, что командование вражеской группировки, состоящее в основном из эсэсовцев, приказало не только прекратить снабжение варшавского гетто продовольствием, но и, окружив его кольцом дозоров, полностью прервать любые связи между гетто и городом. Пытавшихся прорваться в город евреев расстреливали на месте, расположенные рядом дома взрывали или сжигали вместе с жителями. Отчаявшиеся жители гетто подняли восстание, но, слабо вооруженные и организованные, не смогли противостоять атакам карателей. Польские подпольщики, на помощь которых надеялись восставшие, помогать «этим евреям» отнюдь не спешили. Нескольким посыльным восставших удалось все же прорваться сквозь немецкие войска с просьбой о помощи, и советское командование приняло решение о начале наступления.
После сокрушительной артподготовки, завершившейся залпом реактивных систем залпового огня, в атаку под прикрытием танков Т-34 и ИС-3 пошла советская пехота. Уцелевшие немцы в некоторых местах отбили атаку, но в остальных пехотинцы ворвались в окопы и после непродолжительной рукопашной устремились дальше. Как точно заметил один из советских военных классиков: «При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не докладывают. Докладывают о достижении намеченных рубежей и запрашивают о дальнейших задачах».
Увы, столь благоприятные условия для пехоты продолжались не слишком долго, немцы дрались изобретательно и упорно. Танки натыкались на фугасы, обстреливались из зенитных и полевых пушек, в том числе польских 75-миллиметровок, забрасывались гранатами. Конечно, потери противника были очень велики, но затормозить наступление первых эшелонов атакующих ему удалось. Тогда советское командование ввело в бой второй эшелон, в том числе и Восьмую механизированную армию.
Взвод лейтенанта Ивана Котлярова прорвался на улицу Варшавы, не потеряв ни одного танка. Несколько оставшихся по дороге пехотинцев, убитых или раненых, вполне укладывались в армейское выражение «незначительные потери». Выйдя на окраину города, взвод разделился на две штурмовые группы. В первую вошли танк самого лейтенанта Котлярова и приданный БТР-152А, оснащенный счетверенной установкой зенитных пулеметов Владимирова, два неполных отделения пехотинцев, группа саперов, огнеметчик с помощником и 75-миллиметровая немецкая пехотная пушка с расчетом, буксировавшаяся тем же бронетранспортером. Вторая группа из двух оставшихся танков, отделения пехотинцев, саперов, минометчиков и огнеметчика, сразу выдвинулась вперед, перейдя затем на параллельную улицу. В самом городе немцев было меньше, чем на передовых позициях. В основном небольшие группы пехотинцев с гранатами и пулеметами, занимая оборону в каменных домах, пытались создать опорные пункты с круговой обороной и огневыми мешками для атакующих. Штурмовая группа Котлярова выглядела так: впереди пехотный дозор, за ним посередине улицы танк, настороженно поводящий из стороны в сторону громадным орудием, пехотинцы с двух сторон улицы вдоль домов и за танком, последним шел также контролирующий стволами своих пулеметов верхние этажи бронетранспортер с прицепленным орудием. Почти квартал группа без боя прошла. Внезапно с верхнего этажа каменного дома на перекрестке двух улиц по штурмгруппе начал стрелять пулемет, а в сторону танка и бронетранспортера полетели ручные и винтовочные гранаты, с оглушительным грохотом рванувшие на броне «тридцатьчетверки» и перед резко тормознувшим бронетранспортером. С бронетранспортера в ответ не менее оглушительно загремела крупнокалиберная счетверенка. Нити трассеров потянулись к окнам, из которых вырвались огоньки выстрелов. Одновременно рявкнула 85-миллиметровая пушка танка, разнеся окно второго этажа. Но угол возвышения танковой пушки был маловат для обстрела верхних этажей здания, из которого в дополнение к первому открыл огонь второй пулемет. Поэтому, прикрываясь огнем зенитного бронетранспортера и его броней, артиллеристы лихорадочно развертывали 75-миллиметровую пушку. Пара минут, два упавших артиллериста – и в окне верхнего этажа вырос первый огненный куст. За ним второй, третий. Под прикрытием огня пушки уцелевшие пехотинцы ворвались в подъезд. Из здания глухо доносились резкие выстрелы мосинок и маузеров, стрекот очередей пистолетов-пулеметов, разрывы ручных гранат. Пару раз с шипением сработал огнемет, из двух окон верхнего этажа вырвалось ничем не сдерживаемое пламя. Пока шла зачистка здания, к штурмовой группе подошли пехотинцы из 7-й стрелковой дивизии. Судя по количеству, этот взвод почти не понес потерь. Однако из разговора с командиром выяснилось, что это остатки роты. Присоединив их к своей группе, Котляров двинулся вперед. Соединившись со второй штурмовой группой на перекрестке, потерявшей по дороге танк, он остановил продвижение и переформировал группы в одну. Увы, бронетранспортер под охраной экипажа пришлось оставить на месте – одна из гранат все же повредила двигатель. Теперь обстреливать верхние этажи могла лишь 75-миллиметровая пушка, которую тащил второй танк, дополнительно нагруженный ящиками со снарядами и зарядами к ней. Двигаясь прежним порядком, штурмовой отряд разбил еще три точки обороны немцев. Как оказалось позднее, одна из них была командным пунктом сектора обороны и при ее захвате в плен попал штандартенфюрер СС Виктор Брак, руководитель строительства лагерей смерти в Польше.
Котлярову, можно сказать, повезло, его танк получил повреждение пушечного ствола только в последней стычке перед встречей с двигающимися навстречу войсками 28-й армии. Второй танк был поврежден незадолго до этого, получив несколько гранат в моторный отсек.
Взятие Варшавы, потери, понесенные в этой операции, вызвали неоднозначную реакцию среди руководства как СССР, так и Польши. Если первые спорили о необходимости наступления, которое сопровождается такими потерями, то в руководстве ПНР возник серьезный кризис. Пролондонские круги много говорили о необоснованных разрушениях столицы, потребовали выплаты денежных компенсаций, полного разоружения всех отрядов, кроме Армии Крайовой, переброски из Англии польских вооруженных сил и передачи всей полноты власти в Польше «законному» правительству из Лондона.
Лейтенант Котляров после операции был вызван в штаб дивизии, где второй раз встретился со своим двойником-генералом.
Введенный в кабинет генерал-майора начальником строевого отдела дивизии, он увидел сидящего за столом двойника и расположившихся сбоку двух офицеров в форме ГБ. «Неужели арест?» – промелькнула и исчезла непрошеная мысль. Но тут генерал поднялся с улыбкой и, жестом отпустив начстроя, познакомил его с капитаном и лейтенанатом ГБ, а затем предложил Ивану сесть и доложить о действиях его взвода в Варшавской операции.
Докладывая, лейтенант все время пытался понять, что же нужно этим гэбэшникам и почему они его так внимательно слушают. Причем пару раз генерал по еле заметному кивку капитана ГБ просил подробнее рассказать о том, что думал и чувствовал Иван в самые опасные моменты боя. После почти получасового доклада генерал поздравил Ивана с награждением и сообщил, что по новому закону о двойниках они считаются родственниками. Поэтому лейтенант Котляров переводится в 4-ю танковую дивизию командиром роты.
Так и осталось тайной для недоумевающего лейтенанта, почему его лично принимал командир дивизии, да еще в присутствии особистов.
Недалеко от еще горящих после налетов советских бомбардировщиков нефтяных приисков в районе Плоешти, в расположенной вдали от центральных магистралей деревне Нет-Найтешь располагался зенитный взвод локотенента Вальтера Марочиняну – две 75-миллиметровые зенитки Бофорса, два тяжелых пулемета «Гочкис», четыре десятка солдат и унтер-офицеров и два офицера. Один из тех разбросанных вокруг основного богатства Румынии батарей и взводов, которые, по мысли умников из Генштаба, должны были прикрыть этот район от налетов русской авиации. Судя по результатам, «прикрыли». Неуязвимые скоростные русские бомбардировщики так пропахали все, что Марочиняну, первоначально беспокоившийся из-за того, что его взвод загнали в эту чертову дыру, начал молить Бога, чтобы командование о нем не вспоминало. И, похоже, молитвы таки сработали. Про взвод забыли. Забыли так крепко, что, когда недавно прервалась связь по полевому телефонному кабелю, никто даже не позаботился ее восстановить.
Надо признать, что связь прерывалась довольно часто, так как эти темные крестьяне ну никак не могли не урвать себе кусочек такой необходимой в хозяйстве вещи, как стальная проволока, брошенная военными без присмотра прямо в лесу. Но обычно ее сразу же восстанавливали, а сейчас, видимо, произошло что-то очень серьезное и очень нехорошее.
Поэтому Вальтер и его суб-локотенент Влад Цепеску, которого еще в училище за глаза называли «вурдалаком», причем не только из-за имени и фамилии, а еще и из-за внешнего вида (худой как скелет, с впавшими глазами, торчащими в разные стороны зубами), сидели в самой богатой хижине деревни, ибо другого слова этот домишко не заслуживал, и пили местный отвратный самогон.
Последние новости недельной давности глухо сообщали о каких-то затруднениях с первоначально победным наступлением в Россию. Не надо было быть сильно умным, особенно после наглядных уроков русских бомбардировщиков, чтобы понять, что «затруднения» добрались уже и до Румынии. В горницу неожиданно вбежал аджюдан-шеф авиации Стефанеску и, вытянувшись, доложил о появлении на дороге русских танков и бронемашин.
Спотыкаясь о неожиданно неровный пол, офицеры неторопливо вышли во двор и сразу уткнулись взглядом в остановившийся напротив заборчика громадный русский танк с такой крупной пушкой, что от одного взгляда на уставившийся на них срез ствола оба офицера моментально протрезвели. Из-за танка вывернули и остановились напротив замерших офицеров штабной автомобиль и бронетранспортер со счетверенной установкой крупнокалиберных пулеметов. Из автомобиля не торопясь вышел крупный, грозного вида русский офицер высокого генеральского чина, судя по количеству сопровождающих офицеров и охраны. Оглядевшись, он жестом подозвал одного из адъютантов и, что-то сказав, послал его в сторону офицеров. Подойдя поближе, русский улыбнулся и на отличном румынском спросил офицеров, кто они и что это за деревня.
Локотенент Марочиняну, от неожиданности икнув, ответил. Русский офицер, представившийся лейтенантом Молдаванеску, осведомился, неужели господа офицеры не слышали о заключенном между Румынией и СССР перемирии и вводе в нее советских войск. Далее он попросил выделить проводника для сопровождения их заблудившейся колонны, добавив, что они спешат в Бухарест. Тут внимание всех присутствующих привлек непонятный звук, похожий на стрекотание мотора легкого самолета, но сопровождающийся странным свистящим звуком. Внезапно из-за крыши ближайшей хаты появился странный летающий аппарат, с вращающимся над корпусом винтом и вторым – на хвосте. Аппарат застыл в воздухе, и из открывшейся сбоку дверцы вывалилась веревочная лестница. По ней спустился офицер, придерживавший правой рукой фуражку. Пригибаясь, он подбежал к русскому генералу и начал что-то докладывать. До румынских офицеров донеслось громкое слово, похожее на «маршал».
Влад, от всего свалившегося на них, видимо, слегка растерявшийся и забывший о субординации, спросил русского переводчика, что это за летающая кофемолка и неужели они видят русского маршала. Улыбнувшись, русский лейтенант объяснил, что зависший над деревней летающий аппарат по-русски называется вертолетом, а маршал, которого они видят, – командующий Вторым Украинским фронтом знаменитый советский полководец Жуков.
Поделиться книгой: