Под крышами Парижа (сборник)

«Что потом? – воскликнул он, и в его глазах живо вспыхнул вурдалачий огонь. – Je l’ai eue[137], вот что!»

При этих словах я почувствовал, что волосы мои встали дыбом. Передо мной был уже не Морикан, а сам Сатана.

Дожди не прекращались, протечки усиливались, стены всё мокли и мокли, мокрицы всё плодились и размножались. Горизонт теперь был полностью затянут; ветер завывал, как фурия. С тыльной стороны обеих студий стояло три высоких эвкалипта; под натиском бури они гнулись чуть ли не в три погибели. Воспаленному сознанию Морикана они представлялись тремя демонами, которые тысячью своих рук выбивают чудовищную барабанную дробь по его черепной коробке. И в самом деле, куда бы он ни глянул, везде была лишь стена воды да лес качающихся, мотающихся, сгибающихся стволов. Вдобавок то, что больше всего его донимало, – стоны и завыванья ветра, эти свистящие, скрипящие, шипящие звуки, которые никогда не ослабевали. Для любого другого человека, в здравом уме, все это было грандиозно, великолепно, абсолютно опьяняюще. Иной чувствовал бы себя восхитительно беспомощным, ничего не значащим, всего лишь резиновой куклой, если не меньше. Отважиться выйти наружу в самую круговерть означало быть сбитым с ног. В этом было что-то сумасшедшее. Единственное, что оставалось, – это переждать, пока все не стихнет. Буря должна была умереть от собственной ярости.

Но Морикан не мог ждать. Он дошел до ручки. Однажды он явился к нам во второй половине дня – уже было темно, – говоря, что не вынесет этого ни минуты больше.

– Это какой-то ад! – воскликнул он. – Где еще в мире могут быть такие дожди?! C’est fou![138]

За ужином, опять заладив о своих несчастьях, он вдруг расплакался. Просил меня, скорее умолял, сделать что-нибудь, чтобы облегчить его муки. Он призывал и заклинал так, как будто я каменный. Слушать его было настоящей пыткой.

– Что я могу сделать? – сказал я. – Что, по-вашему, я должен сделать?

– Отвезите меня в Монтерей. Положите в больницу. Я должен выбраться отсюда.

– Отлично, – сказал я. – Это я сделаю. Отвезу вас, как только мы сможем спуститься с этого холма.

Что это значит? – хотел он понять. Невольный ужас отобразился на его лице.

Я объяснил, что не только моя машина сломана, но что дорога до шоссе заблокирована валунами; прежде чем мы позволим себе даже саму мысль о поездке, должна затихнуть буря.

Это только усугубило его отчаяние.

– Придумайте, придумайте! – молил он. – Должен же быть какой-то способ выбраться отсюда. Неужели вы хотите, чтобы я окончательно сошел с ума?

Единственное, что оставалось, – это дойти по дороге пешком до шоссе и оставить в почтовом ящике записку для почтальона, чтобы тот доставил ее Лайлику. Почта еще работала. Весь день напролет, до самой ночи, дорожная бригада расчищала трассу. Я знал, что Лайлик доберется до нас, если только это будет в человеческих силах. Что касается валунов, заблокировавших нижнюю часть дороги, мне лишь оставалось молиться, чтобы какой-нибудь титан столкнул их на обочину.

Так что я отправился вниз, послал письмо, подчеркнув, что это вопрос жизни и смерти, и предупредил Морикана, чтобы был наготове. Я попросил Лайлика приехать наутро, в шесть часов или, может, написал я, в пять тридцать. Я полагал, что к этому времени буря поутихнет и какие-то валуны будут убраны.

Той ночью, своей последней ночью у нас, Морикан отказался возвращаться к себе в каморку. Он решил просидеть до утра в кресле. Мы продержали его за столом сколько смогли, потчуя, сколько хватило, едой и питьем, и наконец, уже под утро, пожелали ему спокойной ночи. Комната у нас была только одна, и кровать стояла посередке. Мы забрались под одеяло и попытались заснуть. На столе мерцала крошечная лампа – Морикан же сидел в большом кресле, укутанный в пальто и кашне, в шляпе, надвинутой до бровей. Огонь потух, и, хотя все окна были закрыты, в комнате скоро стало сыро и зябко. Снаружи продолжал свистеть ветер, но мне казалось, что дождь ослабевает.

Естественно, я не мог заснуть. Я лежал затаившись и слушал бормотание нашего гостя. Он то и дело тяжко вздыхал и повторял: «Mon Dieu, mon Dieu! Когда это кончится?» или «Quelle supplice!»[139]

Около пяти утра я вылез из постели, засветил лампы, поставил на плиту кофе и оделся. Было еще темно, но буря утихла. Дул просто нормальный сильный ветер, который прогнал дождь.

Когда я спросил Морикана, как он себя чувствует, он застонал. Такой ночи в его жизни еще не было. С ним кончено. Он надеялся, что у него хватит сил протянуть до госпиталя.

Пока мы глотали горячий кофе, он унюхал бекон с яичницей. Это дало ему минутное облегчение.

– J’adore ça[140], – сказал он, потирая руки.

Затем его вдруг охватила паника. Откуда мы знаем, что Лайлик приедет?

– Он приедет, не бойтесь, – сказал я. – Он сквозь ад пройдет, чтобы спасти вас.

– Qui, c’est un chic type. Un vrai ami[141].

К этому времени моя жена была уже одета – накрывала на стол, топила плиту, подавала бекон с яичницей.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидите, Лайлик приедет через пару минут. – Она говорила с ним, как с маленьким ребенком. («Не волнуйся, родной, мамочка здесь, ничего с тобой не случится».)

Поддавшись драматическому порыву, я вдруг решил зажечь фонарь и подняться на дорогу над нами, чтобы посигналить Лайлику. Взобравшись на холм, я услышал, как внизу фырчит его автомобиль, возможно, на повороте возле дома Рузвельтов. Я помахал фонарем и в приступе полного восторга заорал во всю глотку. Должно быть, он заметил фонарь, потому что тут же раздался гудок его клаксона, и несколько мгновений спустя показался его автомобиль, дымя и фырча, как раненый дракон.

– Господи! – крикнул я. – Какое счастье! Ты смог! Потрясающе! – И крепко его обнял.

– Внизу пришлось туговато, – сказал он. – Сам не знаю, как я убрал с дороги те камни. К счастью, у меня был с собой ломик… Как Морикан? Встал уже?

– Встал?! Да он и не ложился. Пойдем, выпьешь чашечку кофе. Ты завтракал?

Он не завтракал. Даже кофе не пил.

Когда мы вошли, в комнате был Морикан, полный радужных надежд. Казалось, он вполне ожил. Он поприветствовал Лайлика, и слезы навернулись ему на глаза.

– C’est la fin[142], – сказал он. – Как хорошо, что вы приехали! Вы святой человек.

Пора было двигаться в путь.

Морикан встал, пошатнулся, сделал два неверных шага к кровати и рухнул на нее.

– Что с вами? – воскликнул Лайлик. – Вы что, собрались прямо здесь загнуться?

Морикан поднял горестный взгляд.

– Я не могу идти, – сказал он. – Посмотрите! – И он указал на бугорок между ногами.

– Что это? – в один голос крикнули мы.

– Мои яички! – воскликнул он. – Они у меня распухли.

И вправду. Они были как два камня.

– Мы отнесем вас к машине, – сказал Лайлик.

– Я слишком тяжелый, – сказал Морикан.

– Ерунда! – сказал Лайлик.

Морикан оперся на наши плечи, и мы с Лайликом сцепили руки под ним. Он весил целую тонну. Медленно, бережно мы подняли его по ступенькам сада и водрузили в машину. Он стенал, как бык в предсмертной агонии.

– Ничего-ничего. Все пройдет. Просто задержите дыхание, сцепите зубы. Du courage, mon vieux![143]

Пока мы осторожно спускались по извилинам холма, взирая на то, что натворила буря, глаза Морикана раскрывались все шире и шире. Наконец мы добрались до последнего отрезка дороги, довольно крутого спуска. Там угрожающе громоздились огромные валуны. У шоссе я увидел, что же проделал Лайлик. Такое, казалось, было не под силу человеческим рукам.

Заря уже занялась, одновременно прекратился дождь, и мы были в пути. Через каждые несколько ярдов нам приходилось останавливаться и очищать дорогу от выкатившихся обломков. Так продолжалось, пока мы не добрались до надписи, которая гласила: «Осторожно – падают камни! Следующие 46 миль – опасные повороты и камнепад». Но все это было для нас уже позади.

Мысли мои вернулись к вояжу Морикана между линиями фронта. Два чемодана. И Ямвлих. В сравнении с нынешней поездкой, то путешествие казалось нереальным, своего рода ночным кошмаром, привидевшимся ему.

– Как ваши яйца? – спросил я.

Он пощупал их. Вроде лучше, полагал он.

– Отлично, – сказал Лайлик. – Это просто нервозность.

Я едва удержался от смеха. «Нервозность!» Ну и словечко для определения Морикановых мук!

Въехав в Монтерей, мы остановились, чтобы заказать ему чашку кофе. Солнце уже грело вовсю, крыши блестели, жизнь снова возвращалась в свое нормальное русло. Еще несколько миль, объяснили мы ему, и вы будете там. То есть в окружном госпитале в Салинасе.

Он снова пощупал свои яички. Припухлость почти спала.

– Что я вам говорил!

– Ouai! – сказал Морикан. – Mais, c’est drole[144]. Как вы это объясняете?

– Нервозностью, – сказал Лайлик.

– De l’angoisse![145] – сказал я.

Мы подкатили и встали перед госпиталем. Вид у него был лучше, чем я себе представлял. Снаружи, во всяком случае, он выглядел вполне приветливо. Так или не так, я был рад, что пока еще не мой черед.

Мы вошли внутрь. Было еще довольно рано. Обычная процедура: вопросы, объяснения, бумаги, которые надо заполнить. Затем ожидание. Пусть даже вы подыхаете, они всегда просят вас подождать.

Мы подождали немного, затем поинтересовались, когда явится доктор. Я-то думал, что мы немедленно уложим Морикана в постель, а потом встретимся с доктором. Нет, сначала вы встретитесь с доктором, а потом уж на койку – если есть хоть одна свободная!

Мы решили второй раз позавтракать. Там была застекленная столовая, соединенная с госпиталем, или так мне показалось. Мы снова отведали бекона с яичницей. И еще раз кофе. Кофе был слабый и мерзкий, но Морикан сказал, что вкусный. Он закурил gauloise bleue – и улыбнулся. Возможно, он думал об удобной постели и о внимании, которое ему окажут, о роскошном отдыхе среди ухаживающих за ним ангелов.

Наконец настало время посетить клинику. Как все заведения такого рода, она была холодной, голой, мерцала медицинскими приборами, пахла дезинфекцией. Вы доставляете свое бедное хрупкое тело и передаете его для проверки. Вы – это одно, а ваше тело – это другое. Хорошо, если вы получите его назад.

И вот он стоит там раздетый, голый, как селедка. Доктор простукивает его, точь-в-точь как дятел. Чесотка – вот от чего он страдает, объяснили мы. Не имеет значения. Сначала надо посмотреть, есть ли еще что-нибудь – чахотка, камни в желчном пузыре, астма, тонзиллит, цирроз печени, острый локоть, перхоть… Доктор – малый неплохой. Любезный, галантный, склонный поболтать. К тому же говорит по-французски. В целом, даже довольный, что осматривает такого субъекта, как Морикан, все же что-то новенькое.

Морикан тоже вроде доволен. Наконец-то настоящее внимание. Нечто неопределимое в выражении его лица говорит о том, что, по его ожиданиям, доктор найдет у него болезнь посерьезней чесотки.

В чем мать родила выглядит он плачевно. Как старая кляча. И не только потому, что он дрябл, пузат, покрыт язвами и струпьями, а потому, что его кожа имеет нездоровый вид, покрыта пятнами, как лист табака, суха, неэластична, бледна. Он выглядит как один из тех отверженных, которых можно встретить в умывальне гостиницы «Миллз», как бродяга, только что выползший из ночлежки на Бауэри. Его плоть, казалось, никогда не знала воздуха и солнца – выглядела она полукопченой.

Внешний осмотр закончен, и ничего серьезного, кроме переутомления, анемии, разлития желчи, слабого сердца, аритмии, высокого кровяного давления, костного шпата и «гуттаперчевости»; пора исследовать чесотку.

По мнению доктора, Морикан страдает от аллергии, возможно, от нескольких аллергий. Аллергия – его профиль. Отсюда его уверенность.

Никто не возражает, даже Морикан. Он уже слышал про всякие аллергии, но никогда не придавал им никакого значения. Так же как и я. Так же как и Лайлик. Однако сегодня – это аллергия. Завтра будет что-нибудь еще. Что ж, аллергия так аллергия. Тогда за дело!

Подбирая и подготавливая свои пробирки, шприцы, иглы, бритвенные лезвия и бог знает что еще, доктор, прежде чем приступить к тестам, засыпает Морикана вопросами:

– У вас было пристрастие к наркотикам, не так ли?

Морикан кивает.

– Сразу видно, – говорит доктор, указывая на Морикановы ноги, руки, бедра, где еще остались следы уколов.

– Что вы принимали?

– Все, – говорит Морикан. – Но это было сколько-то лет назад.

– И опиум?

Похоже, Морикан несколько удивился.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– Я лечил тысячи случаев.

Доктор вертел что-то в руках за спиной Морикана. Хлопоча вокруг пациента, он быстро сказал:

– Как вы порвали с этим?

– По собственной воле, – сказал Морикан.

– Что-что? – переспросил доктор. – Повторите!

– По собственной воле, – повторил Морикан. – Это было непросто. Я чуть не умер.

– Если это правда, – сказал доктор, беря его за руку, – то вы первый известный мне человек, который справился с этим сам.

Морикан вспыхнул, как будто его наградили медалью за героический подвиг, которого он никогда не совершал.

Тем временем доктор уже приступил к игре в крестики-нолики на спине Морикана. Он начал возле левого плеча, двинулся к правому плечу, затем вниз и поперек. Каждый раз, закончив партию, он ждал несколько минут. Первая партия была лишь синими чернилами, вторая – розовыми, третья – зелеными, и так по всем цветам спектра. Никто не выиграл. Поскольку спина Морикана была всего лишь человеческих размеров и поскольку она была полностью покрыта рубцами, от шеи до поясницы, ничего не оставалось, как объявить ничью на этот день. Надо было провести еще тридцать-сорок тестов. Один из них непременно даст положительный результат. По крайней мере, так считал доктор.

– А теперь как насчет постели? – спросил Морикан, влезая в свою рубашку и штаны.

– Постели? – изумился доктор, глядя на него.

– Да, – сказал Морикан. – Отдохнуть… восстановить силы.

Доктор рассмеялся, словно это была хорошая шутка.

– У нас не хватает коек даже для серьезных случаев, – сказал он. – Ничего особенно страшного у вас нет. Приходите послезавтра, сделаем еще несколько тестов. – Он выписал рецепт успокоительного. – Вы поправитесь в два счета.

Я объяснил, что мы живем в Биг-Суре и что часто наезжать в Салинас нелегко.

– Почему бы вам не поселить его в городке на какое-то время? – сказал доктор. – Примерно через неделю я выясню, что к чему. Не о чем беспокоиться. Могу вам сказать, что с ним были вещи похуже… Он просто немного поизносился. Сверхчувствителен.

Выйдя, мы решили поискать бар. Ужасно хотелось выпить.

– Как чувствует себя ваша спина? – спросил Лайлик, поднимая ладонь, словно собирался его похлопать.

Морикан поморщился: