Помоги проекту - поделись книгой:
— Что с тобой, Павлуша? — спросил Врангель, оценив состояние своего сподвижника. — Здоров ли ты?
— Предадут... Как есть предадут, — отозвался начштаба. — Эти разведчики, контрразведчики — перлофы, климовичи... Предадут и нас с тобой, как в свое время Романовского, Деникина. Так и будет. Вот увидишь!
— Рано ты хоронишь нас. Мы еще повоюем. Выше голову, Павлуша!
— Я, пожалуй, подам в отставку?
— Не сделаешь этого. Не имеешь права. Мы обязаны передислоцировать армию. И сохранить ее для будущего.
— Ты веришь, что у этой армии есть будущее?..
Глава тринадцатая. ЧЕРНОЕ МОРЕ. ДЕСАНТ В БОЛГАРИЮ
1
И вновь «плавучая Россия» — обнищавшая, поредевшая, изверившаяся — выходила в море. Одним судьба выбрала путь на юг, через Мраморное и Эгейское моря, к берегам Адриатики. Другим жребий выпал в Болгарию, суда шли на северо-запад, в порт Варну. Цвет врангелевского воинства размещался на севере страны, под командованием испытанных соратников Кутепова — Витковского, Скоблина, Туркула. Занимали пустующие казармы болгарской армии, уничтоженной Антантой по договору в Нейи: в Свиштове, Севлиеве, Никополе, Белоградчике. Донские части генерала Абрамова располагались в южной Болгарии, штаб — в Старой Загоре. Штаб командующего 1-м корпусом — в Велико-Тырнове. В Софии — лишь центральные учреждения.
Генерал Кутепов сохранял неколебимую уверенность, с трудом сдерживал рвущуюся радость. Сбывалась его давняя мечта, он становился начальником самой боеспособной части русской армии! Их было трое, после того как Деникин решил оставить пост главнокомандующего, и шансы каждого были равны: все молоды, все генерал-лейтенанты, имели заслуги перед белым движением — Врангель, Слащев, Кутепов... Слащев выбыл из игры и удрал к большевикам. Врангель без армии отправляется куда-то в Сербию. Он еще главнокомандующий, но популярность его падает, он оторвался от частей. Что он сможет сделать из своего далека? Издавать громоподобные приказы? Теперь он, Кутепов, вождь. Он поведет армию. Он сплотит. Армия отдохнет и окрепнет, будет, как кулак, постоянно готовой к бою. Антибольшевистских сил много в Европе. Он, Кутепов, им нужен.
Пока «Ак-Дениз» стоял на погрузке, Александр Павлович, расположив в лучшей каюте немногочисленное свое имущество, принимал начальника контрразведывательного отдела полковника Самохвалова, вернувшегося из Болгарии. Стоя навытяжку и втягивая несколько ожиревший живот (Кутепов не терпел малейшего несоблюдения формы и расхлябанности), полковник докладывал, стараясь быть кратким. За Самохваловым еще из Крыма тянулись кое-какие грешки. Он боялся Кутепова, скорого на расправу, и старался скрыть страх велеречивостью. Прикрываясь почтительными, выражающими безграничное преклонение словами, Самохвалов, посланный с частями и штабом начальника 1-й пехотной дивизии генерала Витковского, говорил:
— В силу вашего предписания, я плыл в Варну на «Рашид-паше». Все надеялись на торжественную встречу. Господин генерал приказали офицерам и солдатам разучивать с полным усердием национальный болгарский гимн «Шуми, Марица...».
— И вы разучивали, полковник? — бросил Кутепов с ухмылкой. — И что там? Ну, слова какие?
— «Шуми, Марица, окровавлена; плаче вдовица люто ранена; марш-марш с генерала наш; в бой да летим, враг да победим».
— Хорошие слова, — Кутепов подкрутил ус. — Надо приказать, чтоб все знали. Полезно! Продолжайте.
— В виду гавани генерал Витковский расставил чинов штаба на палубе, позволил и мне принять участие в церемонии, ожидая прибытия встречающей делегации и подношения цветов. Однако на причале никого. Ни благодарной толпы, ни хлеба с солью. Один лишь санитарный врач — объявляет о карантине. Что, естественно, вызывает общий упадок духа.
— Скоты! — спокойно резюмировал Кутепов. — Ну-с!
— Дальнейшее убеждает всех в худшем. Армию не признают, солдат и офицеров считают беженцами.
— Это у генерала Витковского так получается. Беженцы?! Дерьмо! Я им покажу беженцев! Будет им Марица окровавлена!..
— Осмелюсь добавить. И прошу благосклонно выслушать. Генерал Витковский защищал честь мундира с благородством и смелостью. Сняв нумера в гостинице на главной улице — для себя и штаба, — он поставил у входа часовых и приказал вывесить российский флаг. Немедля появился городской комендант с приказом спустить флаг. Генерал Витковский протестовал со всей настойчивостью, заявив в присутствии группы граждан: «Болгария, которую Россия спасла от турецкого ига, не может предъявлять подобных ультиматумов!» Заявление находит тзвук в сердцах горожан. Они аплодируют. Однако флаг приходится спустить.
— Я понимаю, полковник. — Кутепов смотрел спокойно и строго. — Мы ударим в колокола, обратимся через голову правительства к общественным кругам. Я уверен: болгары знают, русский воин — брат. Нет города, в котором не нашлось бы места русским солдатам, чьи отцы и деды проливали кровь за освобождение Болгарии от поработителей. Надо будет — напомним! Придется — научим. За нами — сила! Выводы я, конечно, сделаю. Но это эмоции. Говорите о размещении частей.
— Ввиду кратковременности пребывания, однако, в силу предписания, — поспешно заговорил, часто-часто моргая, Самохвалов, — посетил Свиштов и Белоградчик. А также Велико-Тырново.
— Докладывайте о Тырново. Там нам служить, полковник!..
Возле пирса, где грузился «Ак-Дениз», все время стояла пестрая толпа — галлиполийские турки, греки, армяне, русские беженцы с острова Халки и других мест. Галлиполийцы глазели от безделья, в надежде украсть, купить или продать что-то отъезжающим; русские — встретить знакомого, попытать счастья, которое может и улыбнуться когда-нибудь.
Несколько дней Андрей Белопольский бродил по городу, по морскому берегу, с кем-то говорил, что-то делал, пил. Под вечер он забирался под дырявую шлюпку и проваливался в тяжкий сон.
Однажды на рассвете Андрей очнулся разбитый, с дикой головной болью. Над Галлиполи низко стояла полная желтая луна. Зеленая дорожка, дробясь на волнах, уходила от нее в море. Ритмично поскрипывали и постанывали трущиеся бортами суденышки у причала. Им вторили шаткие и худые доски сходен и обросшие тиной, расшатанные временем сваи... Он приподнял голову и вновь уронил ее, закрыв глаза, поняв, что еще спит.
Помотав по-собачьи головой, Андрей сел, стараясь сбросить с себя страшную тяжесть. Он заставил себя выползти из-под шлюпки. Город спал. Море спало. Весь мир, казалось, еще спал. Белопольский пошел по берегу. Утренняя прохлада отрезвила его. А когда «Ак-Дениз» вошел в порт, пришвартовался и Андрей снова увидел гимнастерки, френчи, мундиры, он с необычайной силой ощутил свою непричастность к русскому военному братству. Андрей все поглядывал на «Ак-Дениз», а затем подошел к трапу и смешался с толпой. Он не надеялся встретить кого-либо из знакомых. Да никто и не узнал бы в загорелом до черноты, высушенном морскими ветрами, бритоголовом, неаккуратно одетом босяке георгиевского кавалера князя Белопольского. Он и сам не признался, если бы кто-то окликнул его. Просто ему приятно было услышать четкие слова команд, увидеть скуластые, курносые и светлоглазые лица. Андрей смотрел, как грузились офицеры штаба, а следом медленно и величественно поднялся по трапу сам Кутепов, без шинели, в парадном мундире, на котором все сверкало — ордена, пуговицы, золотые погоны.
И тут Андрей вспомнил о капитане Калентьеве. А в следующий миг он уже бежал к их совместному жилищу — будь оно проклято!
Калентьев, сидя спиной ко входу, поспешно рвал и жег какие-то бумаги. Собранный чемодан с брошенной на него шинелью стоял поодаль. Едва под ногой Андрея скрипнул камешек, капитан вскочил.
— Руки! — приказал он, взмахнув пистолетом. — А, это ты!
— Уезжаешь, Калентьев?
— Точно так, — спокойно, но с долей не оставившего его сомнения отозвался Калентьев. — Но почему такой вид, князь? И где ты пропадал?
— Я крестик на себе поставил.
Калентьев подумал, пошевелил палкой пепел в костерке, сказал:
— Ну, а если дадут оружие и снова в Россию — поедешь?
— Под командованием «генерала Яши»?
— О, дружище! — удивился Калентьев. — Так ты ничего не знаешь? Командир твой по Москве ходит.
— Не понял. — Андрей взглянул гневно, и Калентьев сразу увидел в нем прежнего вспыльчивого забияку.
— Слащев добровольно вернулся в Россию.
— И его не повесили? Не поставили к стенке?
— Судя по газетам — нет.
— Так... — Андрей опустился на каменный топчан. — Этого можно было ждать. Сейчас всего можно ждать. От каждого из нас... Все попрано, поругано... Спрашиваешь, пошел бы я, как когда-то, с винтовкой — в рост, под красные пулеметы? Нет! Не пошел бы, даже под угрозой расстрела. Капитана Белопольского не существует. Его утопили на Дону! Распял на Георгиевском кресте Слащев в Севастополе! Сбросили в море большевики! — он беззвучно заплакал.
— Что же ты будешь делать тут? — спросил участливо Калентьев.
— Э! Какая разница! — Андрей устало провел ладонью по лицу. — Жизнь подскажет, бог укажет.
— Послушай. Есть у меня идейка. Надо подумать. Но думать, князь, некогда. Через час «Ак-Дениз» уходит... Предлагаю Болгарию.
— Зачем? — изумился Андрей. — Хочешь, чтоб я вернулся к прежней службе? Но кто меня возьмет?
— В армию — вряд ли. Я ведь уже просил за тебя Кутепова. А когда ты запил и перестал исполнять служебные обязанности...
— Какую же должность ты предлагаешь мне? Прихлебателя?! Почему ты такой добренький, Калентьев? Всегда ты отличался от нас... Когда ты появился? — дай вспомнить. Ты появился во время «ледяного похода». Или раньше?
— Ты едешь? Решай! — ушел от ответа Калентьев.
— Разумеется, нет. Не представляю, что я стану делать в Болгарии. Заставите воевать? Против кого? Даже против красных не буду. Надоело. Устал!
— Тогда давай попрощаемся.
— Низко кланяюсь. За все. Провожу тебя. И чемодан поднесу.
— Он пуст, как мой кошелек. — Калентьев отставил чемодан.
— Да, не очень мы нажились. И в званиях не продвинулись, — сказал Андрей. — Иные уже генералы, а мы все капитаны.
— Не в этом счастье. Ну, пошли.
Они одновременно потянулись к чемодану, однако Белопольский первым взялся за ручку. «Пустой» чемодан оказался тяжелым. Офицеры двинулись к берегу. Серая невесомая дымка стлалась над водой. Под ногами скрипела галька и мелкие ракушки.
— Объясни, Калентьев, — навязчивая, беспокойная мысль поянилась у Андрея. — Ты ведь чего-то добиваешься? Я зачем-то нужен тебе, зачем?
— Здесь ты пропадешь, князь. Сопьешься, убьют, заболеешь лихорадкой, умрешь в нищете. А из Софии в Париж или Берлин доберешься. Ты ведь бывший студент? Врангель посылает офицеров в Прагу — учиться. Разумеется, нужны рекомендации. Мы их добудем.
— Мои университеты закончены... Но что у тебя в чемодане? Камни?
— Несколько книг. А ты, видно, изрядно ослабел... Есть еще одно обстоятельство, князь. Как на духу, — Калентьев достал портсигар, вынул папиросу.
— Вистую, — сказал Белопольский, опуская чемодан. — Так что — напоследок? Я чувствовал, оно будет, обстоятельство.
— Человеку нельзя без родины.
— Думаешь, большевики не продержатся долго? Ошибаешься, Калентьев. Это надолго.
— Я говорю о родине, князь.
— У меня нет родины.
— Твой дед рассудил иначе. Он остался в Крыму.
— Как остался?! Врешь!
— Слово офицера. Многие возвращаются в Россию — не сотни, а уже тысячи, князь. Можно их проклинать, но от фактов не уйдешь. За их подлинность я ручаюсь.
— А об отце, брате, сестре тебе что-нибудь известно? — Андрей все более настораживался, инстинктивно ожидая приближения беды.
— К сожалению, нет. Множество русских уже в Европе. В Болгарии ты, возможно, нападешь на их след. Говорю тебе — едем!
— Нет, — Андрей поднял чемодан. Его подозрения крепли. Вспомнилось их галлиполийское житье, постоянная таинственность, что окружала Глеба, его отлучки, иногда — ночные гости, с ними Калентьев всегда разговаривал на улице.
— Послушай, что ты все темнишь? Все туманишь, врешь, юлишь?.. Кому вы служите, капитан?
— Родине, князь.
— Какой родине? Врангелевцам? Большевикам? Монархистам из Лиги? Извольте объясниться.
— Не считаю возможным. И не могу, поверь, — машинально он расстегнул кобуру.
— Ну, стреляй! Моя жизнь — твоя. Ты же мой спаситель! — Андрей засмеялся, увидев нерешительность Калентьсва. — Иди. К дьяволу! Ты не друг мне более. — и Белопольский повернул обратно, сделал несколько шагов и бессильно опустился на камень...
Калентьев поднял чемодан и двинулся вперед. Не оборачиваясь, он медленно уходил в серое туманное облако. Контуры его фигуры расплывались, тускнели. Еще миг — и он скроется, исчезнет. Навсегда. А если он — последняя соломинка, переброшенная через пропасть, и Андрей не воспользуется ею, не побежит с закрытыми глазами, даже рискуя сорваться и полететь вниз, разбить голову... И тут Белопольский испугался. Впервые в полной мере он испытал страх. Он — офицер, «не подтягивавший голенища» под германскими «чемоданами», ходивший в атаки, поплевывая семечки (выдуманный Слащевым способ показного пренебрежения к смерти быстро прижился в среде первопоходников), перенесший позор отступления от Курска и бегства из Крыма, нищету Константинополя и клопов Галлиполи, отчаяние, безразличие и злобу, — испугался. Он испытывал не просто испуг, а ужас... Белопольский вскочил и с криком: «Глеб! Глеб, постой!» — побежал по берегу, оскользаясь на мокрых камнях и чувствуя, что силы оставляют его. Калентьева не было видно. Он словно в воду канул. Может, действительно, его ждала лодка или катер? Кем же был его комбатант и друг Калентьев? На кого он работал? На Врангеля? Союзников? На большевиков? Тогда — он враг и долг Белопольского сообщить об этом Климовичу или Кутепову. Но кому служит теперь сам Климович?.. Голова разламывалась. «Будь все проклято, — бормотал Андрей. — Разбирайтесь сами... Мне нет дела до вашей политики, жрите друг друга, боритесь за власть, продавайте ее за тридцать сребреников. Я не стану валяться во всем этом дерьме».
2
22 декабря, утром, «Ак-Дениз» прибывал в болгарский порт Варну. Черноморский берег Болгарии был здесь сух, сер и напоминал крымский: широкая полоса серо-желтого песка, чахлые кусты... Шумел на холодном ветру ковыль. Земля твердая, каменистая. На пологих склонах холмов — проплешинами — пожухлая зелень. Выше — сады, виноградники, низкая, стелющаяся лоза, яблони, орешины. На север уходила полоса холмов. Горизонт пуст, безжизнен. Из-за кормы «Ак-Дсниза» поднималось бледно-желтое, холодное солнце.
Кутепову здесь не понравилось. Хуже Турции, хуже Галлиполи, — напоминало Крым. Ехали, ехали и опять туда же приехали. Кутепов, мрачный, стоял на мостике, в группе офицеров, и всезнающий глуповатый полковник Шацкий, упиваясь собственным голосом, рассказывал о городе Варна, что, беспорядочно разбросавшись, приближался к кораблю: основан греческими колонистами, был под властью македонцев, римлян, византийцев, турок. Около реки Девня — город Марцианополис. Правее — скалистый выступ в устье Варненского залива, а где маяк, мыс Галата...
— Хватит! — резко перебил Шацкого Кутепов. Мало того, что эта земля напоминала ему Крым. Она станет напоминать ему Константинополь, напоминать турецкую Галату. Кутепов думал о том, как встретят его болгарские власти. Будут вести себя непочтительно, он может приказать навести здесь должный порядок! И полетят эти как их? — «братушки» к чертовой матери. Он пройдет Болгарию с востока на запад («Сколько там? Километров пятьсот — шестьсот?») за двадцать дней.
— Что вы замолчали, полковник? — спросил Кутепов.
«Ак-Дениз» миновал канал, ведущий в Варненское озеро, мол и вошел в порт. За набережной виднелось приземистое здание вокзала — купол, башня с часами, широкие окна по фасаду, — таможня и больница, железнодорожные пути, составы, портовые краны. Набережная была пуста — ни знамен, ни оркестров. Небольшие разрозненные группки встречающих (а может, просто случайных людей) были лишь на площади позади вокзала и в скверике, у фонтана.
— ... Скифы называли это место — Акшаена, — продолжал звучать вдохновенной голос Шацкого. — Древние греки — Евксинос, что значит — «негостеприимное море».
«Ак-Дениз» швартовался. На набережной появилась группа людей. Все же встречают. Кутепов сказал:
— Хочу предостеречь, господа. Я не дам превратить армию в стадо. Выгрузка должна пройти образцово. И быстро — по-фронтовому. Пусть видят: армия цела! Оркестрантов — вперед! Преображенский марш играть до тех пор, пока последний солдат не сойдет на пристань! Я надеюсь, эшелоны не заставят ждать. Генерал Витковский и посланник Петряев обязаны были распорядиться, Всем нижним чинам стоять в ожидании погрузки в строю при команде «вольно». Офицеры отвечают за образцовый порядок. Объявить: при недисциплинированности буду карать со всей строгостью. Офицерам, кроме дежурных, разрешается отсутствие на полтора часа. Но никаких ресторанов, господа! Мы в дружественной стране. И это накладывает на нас определенные правила поведения. Я буду у болгарского коменданта.
Швартовка наконец закончилась. Спустили два трапа. К ним заспешила группа людей в форме русской и болгарской армий. Кутепов приосанился: все-таки его встречали не так, как Витковского, хотя и не так, конечно, как подобало встречать командующего русскими войсками. Но — все равно! Встреча состоялась, и он решил изменить ее ритуал, придать ему большую торжественность.
— Господа офицеры! — воскликнул он воодушевленно. — Нас встречают болгарские друзья! Во главе с генералом Топалджиковым! Приготовить знамена к выносу! Штаб-трубачу играть «Под знамя»! После встречи — молебен. — И, форсируя голос, крикнул: — Верному нашему другу и союзнику — Болгарии — ура!
И вся палуба грохнула троекратно «ура! ура! ура!». Оркестр на «Ак-Денизе» дружно ударил болгарский гимн, и несколько десятков тренированных голосов затянули с неподдельным чувством: «Шуми, Марица, окровавена...» Получилось недурственно.
После свершения воинских церемоний и дипломатических объятий с троекратным целованием говорили речи. Топалджиков — о великой радости и чести принять на болгарской земле русских воинов. Кутепов определенней: Россия-де в скором времени воскреснет, как могучий дуб прикроет зеленым шатром младшую сестру, поведет се в бой за идеалы славянства. Болгарину не понравилась «младшая сестра», насторожило упоминание о предстоящих боях за неизвестно как понимаемые — и какие! — идеалы славянства. Стараясь закончить незапланированную процедуру встречи (которая благодаря этому параду — построениям, оркестру, звукам труб, знаменам — превратилась в демонстрацию силы самоуверенного генерала, приведшего войска в Болгарию), он сказал: положение сложное, страна разорена, но, увидев, как недобрым блеском вспыхнули косого разреза глаза Кутелова, поспешил закончить фразой, не обязывающей его абсолютно ни к чему: мы с вами рука об руку будем идти вперед. Куда это вперед, осталось невыясненным. Как и более важное обстоятельство. Кутепов был информирован, что главнокомандующий депонировал в болгарском банке сумму, обеспечивающую проживание и пропитание его корпуса в течение года — из расчета по десять левов на человека в день. Теперь Топалджиков заметил, что сумма вряд ли окажется достаточной. Кутепов, не переносивший недомолвок, неясностей, недоговоренности, заявил, что свяжется с главнокомандующим и посланником в Софии и все немедля выяснит. Топалджиков, не ожидавший столь резкой реакции, еле успокоил его: нет нужды выяснять это немедля, главное — рассредоточить войска, перебраться в Велико-Тырново, где разворачивался штаб корпуса. Начал рассказывать о древней столице Болгарии. Кутепов слушал вполуха, внимательно смотрел за тем, как идет разгрузка. А потом, озлясь, сказал, что русские, прибывшие в Болгарию, окажут стране в борьбе с большевизмом помощь не меньшую, чем .во времена сражений с янычарами, однако встреча их оставляет желать лучшего, ибо вместо оркестров они слышат торгашеские разговоры.
Топалджиков обиделся. Ему решительно не понравился уверенный в себе генерал, лишенный дипломатического такта и нарочито подчёркивающий, что он не гость, а спаситель болгар. С ним надо держать ухо востро: может натворить такого, что дипломаты в год не уладят. Топалджиков обязан доложить о своих впечатлениях военному министру. Он считал, что никогда не ошибается в людях. Но, как человек светский и достаточно потершийся в дипломатических и в придворных кругах, сделал вид, что досадного поворота в разговоре не было, и пригласил генерала отобедать. Кутепов от приглашения отказался: не привык, мол, обедать в торжественные дни без боевых соратников, с которыми делил радость побед и горечь поражений.
Коллективный обед не был предусмотрен, дабы не привлекать к факту прибытия Кутепова внимания левой общественности. Недаром Стамболийский, постоянно ищущий поддержки у Земледельческой партии, под нажимом военных согласившийся принять ограниченные русские контингенты, приказывал строго пресекать бонапартистские попытки генералов. Инструктируя Топалджикова, он несколько раз повторил: встреча должна происходить как можно незаметнее, тише, без всяких эксцессов, могущих попасть на страницы прессы... Начальник штаба болгарской армии пылко заговорил об инструкциях, которые он обязан строго выполнять. Кутепов, которому уже надоел этот испуганный болгарин («Дрянцо, — любимым своим словом охарактеризовал он его. — Вся грудь в орденах, где только добытых?! В штабах, небось, на паркетах во дворцах? Дрянцо»), перебил его нетерпеливо и даже грубо: ему некогда, ибо он привык лично руководить выгрузкой. Что же касается вопроса о суммах, депонированных Врангелем на содержание корпуса, он займется ими, для чего тотчас командирует в Софию офицера. Кутепов сухо кивнул, взял под козырек и тут же приказал адъютанту разыскать капитана Калентьева. Топалджиков отошел к группе встречающих, которые, не желая мешать разговору, держались в стороне. Торопливо подошел Калентьев. Как всегда, он был тщательно одет, все на нем сверкало. Кутепов посмотрел милостиво, сказал громко, чтобы слышали все:
— Поедете в Софию, капитан. К Петряеву. И возьмете его за горло. Надо выяснить финансовое положение корпуса... А то тут... — он хотел сказать грубое слово, но сдержался и закончил с озабоченностью: — ...уже возникают недоразумения. Возвращайтесь в Тырново: здесь я не останусь ни минуты, — это прозвучало, как вызов...
3
Заканчивался трудный для мира 1921 год...
В разгаре была южная турецкая зима, оказавшаяся суровой. Годовщина пребывания русских беженцев на чужой, неприютной земле вызывала всеобщее отчаяние, тоску по родине, рост самоубийств. Вечерами из многочисленных кабаков Константинополя неслись рвущие душу слова популярной в те дни эмигрантской песни: «Занесло тебя снегом, Россия, не пробиться к родным святыням, не услышать родных голосов...»
Шли на родину — в Одессу и Новороссийск — корабли с прозревшими беженцами. Шли на Балканы, перегруженные воинскими частями, транспорты. Голодные солдаты проклинали судьбу. Офицеры ссорились, играли в карты, пели, не таясь, веселые частушки:
Кутепова мы знаем по ухватке.
С говном он всех нас хочет съесть!
Поделиться книгой: