Глубынь-городок. Заноза

Они помолчали и невольно вспомнили — каждый про себя — то уже далекое время (хотя исчислялось оно всего тремя годами), когда Ключарев по командировке обкома проводил в районе разъяснительную работу во время коллективизации. Он ходил из дома в дом, разговаривал, читал газеты. Но полещуки настороженно принимали незнакомого человека. Некоторые, увидев его в окно, уходили от греха из дому, и Ключарев терпеливо ждал в хате. Соскучившись, строгал ребятам игрушки, даже учил их песням, хотя голос у него был глухой и слабый.

Однажды, когда Ключарев подходил к хате Скуловца, тот замешкался и вышел уже на его глазах.

— Хозяин! — окликнул Ключарев.

Скуловец не ответил и прибавил шагу. Усталый, рассерженный, Ключарев упрямо пошел за ним следом. Дойдя до моста через полувысохший ручей, Скуловец нырнул вниз, устроившись на сухом прохладном бережку. Ключарев остался наверху, на солнцепеке. Он раскрыл книгу, и час покатился за часом, только согласный дым двух цыгарок — из-под моста и сверху — струился в тихое небо.

«Уйдешь, агитатор, огонь твоей матери! Уйдешь», — почти беззлобно думал Скуловец, любопытно прислушиваясь к шелесту страниц.

«А вот же не уйду, — молча отвечал Ключарев. — Сутки не жравши просижу, а не уйду! Посмотрим, кто кого переупрямит».

Когда уже у обоих кончился табак и потянуло сырым вечерним туманом, Скуловец подал голос:

— Может, до хаты пойдем?

— Пойдем, — охотно согласился Ключарев.

Скуловец кряхтя вылез из-под моста.

— Курить нема? — спросил он, впервые взглядывая на своего гостя.

Тот показал пустую коробку. Скуловец тряхнул пустым кисетом.

Густой молочный туман уже поднялся до пояса, и они шли, не видя земли.

— Пусти-ка меня наперед, — сказал Скуловец, — здесь болото, неровен час — оступишься. Где ногу-то повредил?

— На фронте.

Скуловец пошел тише.

— Ночуешь у нас. А завтра отвезу на лошади. Тебе куда?

— В Пятигостичи, на хутора.

— Не жалеет тебя начальство, — проворчал Скуловец. — Война, лихо ее матери, не пожалела, и свое начальство не бережет.

Скуловца Ключарев не видел три года.

— Значит, поверил в колхозы? — спросил он теперь.

Скуловец кашлянул, шумно выдохнул воздух, обтер бороду.

— Тебе я и тогда поверил, — сказал он наконец. — А какие еще колхозы — не вижу.

Он засвистел вожжой в воздухе, оглядываясь на черное небо, и лицо его тоже похмурело, как все вокруг.

— Прохор Иваныч, — сказал, помолчав, Ключарев. — Что же нам с тобой в прятки играть? Мы ведь не первый день знакомы. Говори начистоту: чем у вас плохо? Недовольны, что председателя сняли? Жалеете его?

— Волк его жалеет.

— Так что же?

Сверху вдруг посыпался такой крупный дождь, словно где-то развязали кошель с серебряными гривенниками. Ключарев опустил низко на лоб капюшон и уже не различал дороги. Скуловец, нахлестывая лошадь, сразу же свернул за ближайшую ограду. Лошадь поставили под навес, сами вошли в хату.

— Здорово, Меланья! Примешь гостей?

— Лоб покрести прежде, не к штунде зашел!

— Здравствуйте, бабушка!

Через несколько минут они уже сидели за дощатым, выскобленным добела столом, хлебали горячее молоко из чашки, перекидывали в ладонях картошку в кожуре.

Скуловец снял свой треух; его жестковатые волосы были густо присолены сединой.

— Что тебе сказать, Адрианыч? — продолжал он разговор. — У каждой обиды свое начало есть. С маленькой криницы большая река начинается. Наша первая обида была вроде и смешная… Ну, значит, тогда, после тебя, подали заявления, собрались, думали, как колхоз назвать. Парнишка из района все на часы глядит. «Да как хотите, говорит, только скорее. Хотите «Рассвет», хотите «Восход», хотите «Утро жизни». А еще лучше именем героя или ученого, только Буденного не называйте, Мичурина тоже: такие колхозы в районе уже есть». А мы, Адрианыч, между собой вспомнили, как ты про Кубань, про машины, про комбайны рассказывал. Захотелось своего названия, хотя, может, и похуже, а своего. Неправильно мы думали?

— Нет, почему? Правильно. И какое же у вас было предложение?

Скуловец быстро посмотрел на Меланью; старуха поджала губы, покачала головой: мол, пустой разговор.

— «Стучи, машина».

— Как?

— Ну вот, чтоб, значит, у нас в Братичах тоже машины застучали, — упавшим голосом пробормотал Скуловец и изобразил ладонью что-то вроде вращения пропеллера.

— Слушай, так это же прекрасное название!..

— Не вышло.

— Почему?

— Парнишка этот из района сказал: нельзя, без… безыдейно, — выговорил Скуловец, видимо, с трудом запомненное слово. — Говорит, вы всегда, Братичи, неспокойные какие-то, не знаешь, что от вас ждать. Колхоз не цирк, а дело серьезное. Назовите его, говорит, именем Чапаева.

— Чапаев был хороший человек.

— Я его и не хаю. Але так сталось, что мы колхозу своему вроде не хозяева. Председателя, говорит, вам пока не направляем, а предлагаем вашего же бедняка Шагиду Андреяна. А мы уже только рукой машем: что ему про Андреяху рассказывать? Если наш колхоз, так наш, а если его — пусть сам назначает, кто ему взглянется.

Ключарев, словно обожженный, бросил недоеденную картошку, взволнованно прошел, по хате. Лоб его покраснел, как всегда бывало у него в гневе. Скуловец следил за ним исподлобья зеленоватыми прищуренными глазами, ожидая, что последует дальше. Бабка Меланья в черном платке, туго стянутом у подбородка, принялась собирать посуду все с тем же строгим и осуждающим выражением.

«Ну, вот оно тебе малое в большом. Проклятая мелочная опека! Всякую охоту у людей отбивает», — думал Ключарев, ходя из угла в угол.

— А почему ты, Скуловец, не мог ко мне в райком прийти? Меня-то ты знаешь?

— Так я думал, ты серчаешь, большим начальником ведь стал, — хитро проговорил Скуловец, усмехаясь глазами. Но, увидев, как Ключарев побледнел задохнувшись от обиды, сразу стал серьезным.

— А я бы и пришел, Адрианыч. Посмотрел бы еще, как новый председатель хозяйствует, и пошел, что ты думаешь!

Услышав наконец, что речь зашла о Любикове, Ключарев глубоко вздохнул и сел на лавку.

— Ну, а чем же вам новый председатель не показался? Ведь вы за него голосовали?

Скуловец слегка пожал плечом.

— Да нам хоть этот, хоть другого привезите…..

Наступило тягостное молчание. В комнате все больше и больше темнело от наплывающих туч. Бабка Меланья сполоснула чашку, обтерла ее тряпочкой, прибрала к месту и встала спиной к белой печке — маленькая, сухая, в юбке до пят, в просторной кофте.

— Где это видно, чтоб в грязь зерно бросать? — вдруг громко сказала она. — Новый председатель сказал: будем канаву копать и на болоте хлеб сеять. По миру пустить хочет!

— Что ты, бабушка! Ведь вы осушите болото, внесете химические удобрения, еще какая земля станет! Вот, например, в Охрянском районе, в колхозе имени Молотова…

— Не будет на болоте хлеба, — упрямо сказала бабка.

— В колхозе Молотова, Охрянского района…

— Ты его послушай, Меланья, послушай только…

Бабка сверкнула глазами на Скуловца:

— Корову мне поить, а не байки слушать.

И, круто повернувшись, вышла, унося ведерко. Ключарев только вслед ей посмотрел.

На крылечке она постояла перед сплошной завесой ливня, вздохнула, задумалась вдруг о чем-то своем. Пустой дом: ни внучонка, ни сына, ни дочери… Была бабка, как дерево, вся в листьях. Стала — как сухой сук. Пятерых носила — и ни одного! Дочь первыми родами умерла, в чужой семье. Сына в Германию угнали… Что с ним сталось, так ничего и не узнала. Троих маленькими схоронила. Бог дал, бог взял… Взял, да не дал!

Корова, почуяв хозяйку, замычала из хлева, бабка накинула рядно, что висело на гвозде, и заспешила через двор. Когда она вернулась в хату, мужчины разговаривали мирно, близко заглядывая друг другу в лицо.

— И бригады перешерстить, Адрианыч, следует. Я хоть про нашу… Андреяха как разбивал? Веревочкой отмерил. Хаты возле выгона — значит, животноводческая, а с другого конца — полеводческая. К Антону Стрехе всеми Братичами за рассадой ходили, что капуста, что помидор у него! Но не с того боку Стреха живет, а назначено ему конюхом быть.

— Поедем-ка в бригаду, Иваныч, — сказал Ключарев, нетерпеливо поглядывая на окна.

Весенние дожди быстры. У них одно дело: смывать лежалый снег с полей, промывать небо, как оконное стекло. И ветер уже шуровал метлами по тучам, разметая их с мартовского неба.

— Поедем, поедем! — весело согласился Скуловец.

Перед дверью, когда уже попрощались с хозяйкой, Ключарев еще раз обернулся к ней:

— А знаешь, бабушка, как плохо живет ваш новый председатель? Не накормлен, не обмыт. Пожалела бы его ты, взяла бы к себе пока что. А там переберется еще куда-нибудь, жену из Городка перевезет.

— Двое их?

— Маленький есть.

— У меня и на троих места хватит, — сказала Меланья, поджимая губы. — Нельзя молодому мужику долго-то без семьи жить.

Они тронулись в путь по прошлогодним колеям, которые, как маленькие ручьи, были полны бегучей водой.

Ключарев прыгающим карандашом записывал в блокноте для памяти: «Первое. Из правления звонить в область, в кинофикацию, чтобы сейчас же прислали в Братичи самолетом картину «Чапаев». Завтра звонить снова. Каждый день звонить, пока не пришлют. Второе. Помочь Любикову отобрать людей для экскурсии в колхоз Молотова, Охрянского района. Бабку Меланью обязательно. Третье. Чтоб мелиоратор прочел лекцию, пожил здесь недели две. Четвертое…» Ключарев оглянулся через плечо и свистнул:

— Вот она какая махина опять за нами гонится!

Скуловец вскинул было кнут, но тоже обернулся. Растревоженный «правильным» разговором, был он сейчас словно ветром подбит: так и рвался вперед.

— Ничего, Адрианыч, бывает, и черная туча обернется белым облаком!..

К свинарнику они подъехали со стороны леса. Скуловец замешкался, привязывая к стволу лошадь, а Ключарев прошел вперед, распахивая воротца на ржавых петлях. Внутри свинарника было полутемно и так грязно, что дух захватывало, а подошвы скользили по жидкому навозу.

В кормокухне текла крыша, сквозь потолок светилось небо, опоясанное радугой. На деревянном ящике сидело несколько женщин, замотанных до бровей платками. Двое мужчин в грубошерстных зипунах — один обутый в резиновые сапоги, другой в лаптях — курили, прислонившись к закопченным стенам. У их ног, свернувшись, дремал пес.

Женщины — почти все очень молоденькие — тотчас стали игриво пересмеиваться и охотно заговорили. Мужики молчали, испытующе приглядываясь к Ключареву.

— Что мы робим? Ничего не робим. Околачиваемся возле дома, — выпалила одна из девушек подбоченясь.

Ключарев весело удивился:

— О, первый колхоз встречаю, где свинарки не жалуются на работу!

— Что нам жаловаться? Мы на поле не ходим, а председатель к нам не ходит; так и живем сами по себе, как единоличники!

— Кто же это вам так говорит? — Ключарев чутко уловил в тоне девушки, кроме вызова, еще и обиду.

— Все говорят, глаза колют.

Ключарев стал серьезным.

— Я знаю, что ваша работа не сезонная. Полеводам, если дождь, убирать жито нельзя. А у вас дождь, снег, праздник — все надо на месте быть.

Свинарки переглянулись, вздохнули. Та, что была постарше и побойчее, опять сказала:

— А мы заявление будем писать. Нехай других сюда назначат. Год побыли — хватит.

— Нет, заявлений не надо, — мягко возразил Ключарев. Он неназойливо приглядывался к девушкам. — Вот есть такой колхоз «Победа» в Курской области. В нем живет доярка, надоила за свою жизнь миллион литров, девятнадцать лет работает на ферме, теперь орден получила. Слава, почет… Чем вы хуже?

Свинарки бессознательно и неуловимо, как это умеют только женщины, движением плеч, бровей, приосанились.

— А свиней мы доглядаем, — нерешительно проговорила одна. Платок у нее был надвинут ниже бровей, косо срезал щеки и подбородок, видны оставались только глаза — голубые, изумленные.

— Никто на эту ферму идти не хочет, — сказал вдруг с ожесточением один из мужчин, притаптывая резиновыми сапогами цыгарку. — Ни на сенокосе тут не заработать, ни улучшений никаких. Ну, что новый председатель? Непьющий, старается, но разве один председатель сдюжит? Вот вы приехали — спасибо. Но вы сядете на машину, и мы вас больше не увидим.

— Нет, — сказал громко от дверей Скуловец, проходя вперед и с независимым видом постукивая кнутовищем по сапогу, — он и еще приедет.

Ключарев обернулся и молча благодарно улыбнулся ему одними глазами.

— Обязательно приедем, — подтвердил он. — И председателя привезем.

Он обошел кормокухню, оглядел ее прищуренным взглядом.