Помоги проекту - поделись книгой:
Все апроши нужно было делать ночью, чем темней — тем лучше. Оказаться в прикрытии было смерти подобно: солдаты часами лежали в стылой грязи и на рассвете, после бессонной ночи, изнуренные холодом и голодом, а то и лихорадкой, возвращались в лагерь, где только и можно было, что завалиться в продуваемую всеми ветрами грязную палатку, не сыскав ни кусочка заплесневелого бисквита, чтобы перекусить — завтрак в столь ранний час обычно был еще не готов. Бывало, только-только доберешься до лагеря — и слышишь голос дежурного:
«Сержант Г. здесь?»
«Здесь. Что случилось?»
«Вам на работы».
Тащишься в Балаклаву разгружать корабли с припасами — солониной, бисквитами, одеялами, ядрами или бомбами. Возвращаешься затемно, выжатый, как лимон; и снова в грязь, передохнуть часок-другой, если, конечно, не поднимут по тревоге. Так продолжалось неделю за неделей, месяц за месяцем. Сколь высока цена чести и славы!».{121}
Русские откровенно измывались над англичанами. 21 октября «…к вершине бухты подошел пароход «Владимир» и открыл огонь по нашей правой линии. Он действовал с великолепной точностью, и прежде чем мы могли ответить, его снаряды убили двоих и ранили двадцать человек».{122}
Не добавляли оптимизма англичанам и заболевания, которые быстро находили себе жертвы среди обессиленных, ослабленных непрерывными осадными работами, утомленных бессонными ночами солдат.
«…Но холера не отступала — и ежедневные потери на этом фронте вызывали нешуточное беспокойство. В те дни из 35 600 человек, составлявших нашу армию, лишь 16 500 рядовых годились в строй. За две недели более 700 человек были уволены по болезни и отправлены в Балаклаву. Ежедневно из наших рядов утекало 40–50 человек, причем солдаты, возвращавшиеся из госпиталей, не восполняли этой утечки. Даже цифра в 20–30 раненых в день выглядела угрожающе, если помножить ее на число дней, проведенных нами в Крыму. Остро не хватало лафетов и пушечных колес, амуниции и фуража. Пока мы истощали силы на осадных работах, пока все дальше в будущее отодвигался день штурма, русские стягивали силы у нас на фланге и в тылу, готовясь к мощной попытке снятия осады».{123}
И если в бою с русскими еще можно было иметь шанс на победу, то невидимый враг оказывался часто сильнее.
«…Ряды наши редели — холера ежедневно уносила новые жизни. Тех, кто был с нами в Турции, осталось всего ничего. Больно было смотреть, как иные бедолаги валятся с ног и за два-три часа уходят в мир иной. Почти каждый из нас страдал от малярии, лихорадки или простуды, но жаловаться было бессмысленно — у врачей не хватало или вовсе не было лекарств. Несчастные наши солдаты мерли, как мухи, от дизентерии и расстройства желудка, но мужественно переносили страдания».{124}
За несколько дней до сражения Раглан с тревогой информировал правительство: «…армия нуждается в отдыхе. Хотя ей и не пришлось совершать долгих маршей, люди устали. Непосильной задачей стало даже ежедневное добывание воды и дров. Очень дает о себе знать здешний климат: холера все еще не побеждена».{125}
Теперь уже не столько русские думали, как отбиться, сколько англичане и французы — как не получить смертельный удар где-то в область спины…
Союзники: усиление
Усиливались не только русские, увеличение численности которых не осталось незамеченным союзниками.{126} Значительно возросла численность французского контингента, который, получая информацию о возможных трудностях осенне-зимнего периода, старался переправить в Крым Наполеон III.
До начала штормов сумели доставить пополнение из Франции. Хорошей новостью были два кавалерийских полка, бригада генерала де'Алонвиля, 1-й и 4-й полки (последний из Аржи){127} африканских егерей из состава дивизии дивизионного генерала Морриса — организованные, подготовленные, дисциплинированные части, которые можно было использовать для оттеснения русских из Байдарской долины.
С последним из полков появилась на слуху союзных войск некая анекдотически мистическая история. Последний полк доставил в Крым из Бургаса транспорт “Simla”, который до этого перевез 4-й Легкий драгунский в Варну, потом 4-й пехотный из Галлиполи в Варну, потом перевез 4-й драгунский в Крым и, наконец, 4-й полк африканских егерей под Севастополь. Офицеры шутили, что один транспорт перевез три «четверти» английской армии и одну «четверть» французской.{128}
Мечта покойного Сент-Арно,{129} который после Альмы горько сожалел об отсутствии у него кавалерии, с помощью которой можно было добить русских, сбывалась. Вот только ситуация уже была иной.
18 октября{130} в Стрелецкой бухте выгрузился последний батальон Иностранного легиона, завершив переброску 5-й дивизии генерала Шарля Левальяна.{131} В отличие от других дивизий она некоторое время состояла из трех бригад. 1-я бригада (генерал ла Мотт-Руж): 41-й и 42-й полки линейной пехоты. 2-я бригада (генерал Кустон): 5-й легкий и 46-й линейный полки. 3-я бригада (генерал Базен): 1-й и 2-й полки Иностранного легиона (полковники Вьено и Капре). Бригада Базена временно входила в состав 5-й дивизии и по прибытии 6-й (генерал Пате) должна была перейти в нее.{132} Легионеры окончательно покинули бригаду Вино, в составе которой сражались на Альме. Вино в приказе, адресованном им, сожалел, что теряет «самое красивое украшение своей бригады»: «Я знаю Легион с давних пор, и его репутация все это время только растет. На Альме вы вписали славную страницу в историю вашей части».{133}
У легионеров, немецкие ряды которых, узнав о начале войны с ненавистной Россией, разбавила сильная польская прослойка, еще будет много возможностей показать свою доблесть под Севастополем.
Задерживалась артиллерия 5-й дивизии, которая пока еще оставалась в Галлиполи.{134}
Французская военная система хотя и оказалась, особенно на первом этапе кампании, существенно надежнее британской, вскоре, особенно когда война потребовала постоянного пополнения войск и запасов на театре военных действий, тоже оказалась далекой от совершенства. Через двадцать лет после событий Крымской войны генерал Трошю, рассуждая о недостатках организации французской армии, обнаружил те беспорядки и упущения, которыми сопровождалось отправление в поход французских армий в Крымскую и, вскоре, Итальянскую кампании, и что единственным приказанием, которое в этом отношении отдавало военное министерство, было знаменитое «разберитесь». «Война казалась необходимою и занимала все умы: одни требовали ее, другие протестовали, и вдруг среди всех этих противоречий — война объявлена. С этой минуты, сухим путем и морем, в вагонах и на судах, с поспешностью и в замешательстве, приводятся в движение сформированные части войск, интендантские склады, продовольственные запасы и т. п.; загромождая все пути, они скучивались в огромном числе и совершенно случайно — в том или другом пункте. Каждому отряду, высаживающемуся с недостатками в снаряжении и в беспорядке, какой только возможно представить, говорили: «разберитесь», и отряд беспечно отправлялся навстречу неприятелю, с этою, чисто французскою, формулою. Но всего удивительнее было то, что действительно «разбирались» и, более или менее готовые, вступали в бой».{135}
После прибытия подкреплений французская армия в Крыму насчитывала 46 000 чел. и 5 500 лошадей. За прошедшее после Альмы время французы потеряли 67 человек убитыми и 572 раненными.{136}
На 4 000 чел. увеличился английский контингент. Теперь его численность составляла почти 35 600 человек, в том числе около 3 000 — в составе кавалерийской дивизии. Общая численность неприятельских войск в Крыму превысила 85 000 человек.{137}
ПЛАНЫ СТОРОН
Русские: трудное решение
Меншиков, укрепившись на позициях восточнее Севастополя, был уже не тем растерянным неожиданным поражением военным чиновником. В нем возродился главнокомандующий. Теперь он хотел добиться стратегического перевеса, заставить союзников окончательно принять его «правила игры» и диктовать, таким образом, свои условия развития событий.
Главное — после 17–19 октября он был спокоен за судьбу города. К тому времени инженерная оборона Севастополя вполне соответствовала своему предназначению, не только надежно прикрыв подступы к крепости, но и, в соответствии с теорией фортификации, позволяя организовывать контратаки,{138} отвечая ими на каждый частный успех неприятеля. Без малейшего сомнения, в Севастополе, особенно в начальный период его обороны, создалась удивительная ситуация, в какой-то степени даже нетипичная для российской военной практики, когда недостаток пушек не компенсировали пушечным мясом. Скорее наоборот, недостаток пехоты компенсировали умело поставленные батареи.
Руководители обороны были на своих местах и умело исполняли предписанное. Главный «возмутитель спокойствия» адмирал Корнилов геройски сложил голову в первый день испытания крепости созданной, в том числе им, обороны. Оставшиеся, как бы это цинично ни звучало, не были столь строптивы и на них можно было вполне положиться.
Но просто выстоять — было мало. Требовалось наказать посягнувшего на землю империи врага. Это было непросто. Понявшие, что одними пушками судьбу кампании решить не удастся, англичане и французы активизировали осадные работы. В день прибытия первых частей подкрепления из России ими была заложена 2-я параллель.{139}
Теперь не только достигнутый, наконец, численный перевес и казавшаяся взятой обратно стратегическая инициатива принуждали главнокомандующего к действиям. Усиливающаяся активность союзников, кирками и лопатами прокладывающих себе сотнями метров траншей и тысячами кубометров переработанного грунта путь к бастионам и передовым батареям русских, подталкивала Меншикова на не менее активное тому противодействие. Князь не собирался пассивно сидеть в обороне:{140}«Главнокомандующий, желая сколько-нибудь отвлечь союзников от наших верков (оборонительных сооружений), решился с прибытием всей 12-й дивизии сделать наступление от деревни Чоргун на войска, расположенные у селения Кадыкиой близ Балаклавы».{141}
Тем более, приближались осенние шторма — и само море превращалось в надежного союзника русских, ограничивая союзникам масштабные перевозки грузов и войск. Если до этого снабжение транспортными судами «представлялось наиболее удобным»,{142} отныне все становилось сложнее.
Покойный Корнилов еще в марте 1854 г. предсказал неприятности любому неприятелю, подошедшему к Севастополю, но не вошедшему в Севастопольскую бухту: «…высадка на южную сторону дает преимущества прямого нападения на гавань, город и все портовые сооружения, но имеет в виду и свои невыгоды: 1) суда должны стоять на дурном грунте в виду Севастополя и в опасении быть застигнутыми NW-ветром, иногда являющимся с силой и волнением…».{143}
Стеценко, полагая, что не только усиление численности войск действительно подвигло Меншикова к наступательным действиям, указал на еще одну побудительную причину активного давления на союзников — определение слабого места в их расположении: «…нужно было иметь весьма много военной опытности, верности взгляда и соображений, чтобы угадать этот пункт. Так представлялась только та часть неприятельской позиции, которая примыкала к Черной речке у Инкермана и на которой расположены были англичане, составлявшие правый фланг неприятеля, т.е. ту часть Сапун-горы, которая лежала к северо-востоку от Киленбалочного оврага. Этот крайний пункт неприятельского расположения, по отдаленности своей как от его ресурсов и основания, т.е. берега моря, так и от резервов, представлял почти единственное уязвимое место — ахиллесову пяту союзников; но и отсюда нелегко было возвести войска на крутизны, так как для этого представлялся единственный путь: через Инкерманский мост и тотчас затем подъем, укрепленный батареями. Такая атака требовала и большого числа войск, и неизбежной сложности плана».{144}
Получалось, что хитрый князь вновь предложил противнику, уже однажды им обманутому, новую партию. Но подготовка и особенно планирование операции проходили в лучших традициях психологии Меншикова. его хронического недоверия всем, кто был младше по чину и должности, постоянного хитросплетения интриг.
Все усугублялось двигавшими им амбициями, невероятно усилившимися после удачного отражения бомбардирования союзников. Князь видел в союзниках добычу, «проглотившую сыр» и оказавшуюся в западне, из которой у них было только два выхода: либо идти на пушки сильной оборонительной линии Севастополя, либо грузиться на корабли и отправляться восвояси.
Неудачи трех дней бомбардировки и откровенные просчеты Раглана в стратегии войны сняли с главнокомандующего табу быть исключительно вне критики. Еще 12 октября некий капитан написал домой, что «он (Раглан) выглядит спокойным и сосредоточенным, как всегда. Думаю, он знает, что делает. Вся армия надеется на него», но «…через десять дней, когда артиллерийские бомбардировки не дали результатов, а штурма так и не последовало, и только штаб Раглана знал, что виноваты в этом французы, мнение армии переменилось».{145}
Как только стало ясно, что умелого командования в армии нет и Севастополь в ближайшее время останется русским, «…один артиллерийский офицер сказал раздраженно: «Я не знаю, кто больший осел — Раглан или Бургойн!».{146}
Едва только первые батальоны свежеприбывавших дивизий втянулись на пыльные дороги Крыма, Меншиков активизировался.
10 октября князь приказал отыскать своего несостоявшегося начальника штаба, недавно удаленного им же куда подальше, Попова, и отправил его к Липранди, где тот довел до командующего 12-й пехотной дивизией идею главнокомандующего «…сделать сильную вылазку из Севастополя».{147}
Перед этим главнокомандующий сообщил Попову о полученном от Императора письме, в котором тот требовал («…выражает желание, вы понимаете, что такое желание равномерно приказанию»),{148} чтобы было предпринято что-либо «…в пользу Севастополя».{149}
Одновременно, как вспоминал Ден, главнокомандующий вызвал к себе своего адъютанта барона Виллебранта и, «…сообщив ему, что государь упрекает его в бездействии, приказал немедленно отправиться к генералу Липранди в Чоргунскии отряд и спросить его: «не сможет ли он завтра со своим отрядом «помаячить».{150}
Меншикову активные действия виделась в следующем:
- резком сокращении запасов пороха, сильно сократившиеся после интенсивных действий артиллерии во время отражения неприятельского бомбардирования с суши и моря. В первый день было израсходовано до 5 тыс. пудов, во второй и третий дни — до 2 тыс. пудов. В дни после бомбардировки — от 1 тыс. до 1,2 тыс. пудов. Уменьшить расход было сложно, так как огнем батарей нужно было постоянно действовать на осадные работы неприятеля;
- необходимости «…вывести город из охваченного осадными батареями положения». Постоянный артиллерийский огонь союзников выводил из строя до 250 чел. ежедневно, и эта цифра угрожающе возрастала.
- предотвращении готовящего штурма Севастополя.{151} Неотвратимое приближение осадных работ к передовым позициям русских так же неотвратимо рано или поздно должно было завершиться штурмом, отразить который гарнизону крепости было трудно.
Попов предложил князю сосредоточить усилия на уничтожении неприятельской батареи у Воронцовской дороги.{152} По его замыслу взятие не должно было составить большого труда и больших потерь, так как «…все осадные батареи союзников, как мы убедились ночными вылазками, занимаются на ночь войсками слабо…».{153}
Ставка делалась на последующее укрепление взятых позиций, насыщение их артиллерией большого калибра и почти полное исключение сильных английских батарей из действия по крепости. Кажется, князь даже обрадовался такой перспективе, заявив опешившему и явно не ожидавшему столь быстрого согласия Попову: «…Когда главнокомандующий одобряет предположение и когда это предположение соответствует желанию Государя, то исполнение оного должно рассматриваться окончательно решенным».{154}
Попову было чего опешить. Еще недавно демонстративно игнорировавший его главнокомандующий стал покладист, добр и мил: «…Благодарю, ответил мне князь Меншиков, да вместе с тем и вы назначаетесь ко мне начальником штаба; но я писал уже Государю, что нахожу ваше присутствие в Севастополе необходимым, и просил на это соизволения его величества. Поэтому до получения мною ответа я вас прошу оставаться в Севастополе».{155}
Дальнейшее напоминало хорошо срежиссированный спектакль. Не успел полковник прийти в себя от неожиданно свалившейся милости, как в палатку князя вошел Липранди. Выслушав предложения Попова, генерал, слывший в войсках как человек «самолюбивый, хитрый, но дельный»,{156} разнес его вдребезги, обратив якобы достоинства в сплошные недостатки.
«Я не могу оспаривать достоинства плана, сейчас изложенного полковником, но могу заметить только, что план этот трудно исполним на практике; я знаю по собственному опыту штурма Воли под Варшавой, что значит брать укрепление в лоб. Чтобы иметь успех в этом предприятии, начальник должен быть впереди, а при этом — все шансы к тому, что он выбудет из строя; без начальника нет порядка, а где нет порядка, там успех невозможен».{157}
Столичный гость не сдавался и стоял на своем, пусть даже нереальном, но уже, вроде бы, «высочайше разрешенном». Он предложил собрать от 500 до 1000 охотников, которым «…в Севастополе недостатка нет», и броском в ночное время заклепать вражеские орудия.{158}
Фантазии Попова продолжались бы и дальше, но Липранди, понявший, какими потерями мог обойтись подобный план, резко прервал дискуссию: «…я уже составил свое предположение, более удобоисполнимое, состоящее в движении на Балаклаву».{159}
Неугомонный столичный гость не успокаивался, ему была нужна сенсационная победа, а для этого нужно было обязательно что-то взять. Зря, что ли, он столько натерпелся в Крыму? Притом взять чем больше, тем лучше: «…имеете ли вы в виду овладеть Балаклавой?».{160}
Липранди вновь остудил пыл Попова, напомнив последнему, что в его распоряжении пока еще всего лишь одна дивизия и «…на это у меня недостаточно сил».{161}
Но оппонент не думал сдаваться и как контраргумент привел ровно то, что в итоге не произошло: «…вы не наступите даже на кончик хвоста неприятеля, ибо сообщения его на Камышовую бухту и Балаклаву останутся неприкосновенными. Положение Севастополя не улучшится ни на один волос, а вы найдетесь в положении весьма рискованном, даже при удаче вашего предприятия».{162}
Дальнейшее трудно объяснимо. Меншиков молчал. Попов намекал. Липранди стоял на своем, отказываясь принимать навязываемый ему план как единственно верное руководство к действию. У него было свое решение.
Упорство Липранди имело основания. Едва прибыв в Крым, он (кстати, по поручению Меншикова) три дня (7, 8 и 9 октября) осматривал неприятельские позиции. Вот описание им увиденного своими глазами:
«Позиция неприятельская растянута была на расстоянии 20-ти верст, начиная от горы Спилии, близ Балаклавы, до Стрелецкой бухты.
Вблизи Балаклавы расположены были турки. На Сапун-горе до балки, идущей к Южной бухте — англичане; остальное же пространство до Стрелецкой бухты заняли французы. Впереди селения Кадыкиой, на высотах стоял отдельный неприятельский отряд, который занимался во время моей рекогносцировки усилением укреплений на своей позиции. Неприятельская кавалерия расположена была между деревнями Кадыкиой и Караны. Близ дер. Кадыкиой располагался неприятельский парк. Большая часть неприятельских войск расположена была отдельными лагерями на Сапун-горе, которая перерезана тремя глубокими балками».{163}
Основываясь на увиденном, Липранди решил:
- атаковать неприятеля от Чоргуна и взять укрепленные редуты;
- после продолжать действовать наступательно, в том числе против Сапун-горы, используя ее слабую укрепленность и разобщенность противника;
- все дальнейшие действия производить только после прибытия дополнительных подкреплений.{164}
Для выполнения задачи в полном объеме предполагалось собрать 3–4 дивизии пехоты (как минимум 10-ю, 11-ю и 12-ю) с их артиллерией, 4-й стрелковый батальон, три полка драгун, два полка гусар, три казачьих полка с двумя конно-батарейными и двумя коннолегкими батареями: 65 батальонов пехоты, 52 эскадрона, 18 сотен и почти 200 орудий.
В первый день операции должны были быть взяты редуты. На второй день, оставив на взятых позициях часть артиллерии и пехоты, Липранди предполагал:
«…подняться на Сапун-гору с тремя колоннами. Правая и самая сильная должна была идти по шоссе и, зайдя на Сапун-гору, направиться на хутор Ознобишина. Отдельный отряд, поддерживая эту колонну, прошел бы мимо резервуара и караульни и, поднявшись на Сапун-гору, соединился бы со своей колонной. Назначение этой колонны было идти на хутор Маклюкова, стремительно атаковать англичан, кои, быв отделены от французов глубокой балкой, могли бы быть разбиты до прибытия подкрепления от французов. Средняя колонна должна была идти между шоссе и дорогой из Кадыкиоя
в Севастополь, подняться на Сапун-гору и выстроиться в боевой порядок, примыкая правым флангом к хутору Папкристе. Назначение этой колонны было: удержать французов и не позволить им подавать помощи англичанам. В левую колонну назначались вся кавалерия и часть пехоты. Кавалерия должна была направиться на Караны и отбросить неприятельскую кавалерию; а пехота, поднявшись на Сапун-гору, стать на позицию между хуторами Соколовского и Егормышева. Так как мы преимуществовали перед неприятелем в кавалерии и в особенности в конной артиллерии, то наша кавалерия должна была смять неприятельскую и, отбросив ее на Сапун-гору, преследовать до хутора Егормышева, где и остановиться, примыкая правым флангом к этому хутору. Дивизия, оставленная в резерве на редутах, имела целью наблюдать за движениями неприятеля из Кадыкиоя и не дозволять этому отряду двинуться к Сапун-горе».{165}
Второй этап сражения предполагал по плану Липранди наличие в его распоряжении 49 пехотных батальонов, 49 батарейных и 72 легких, 16 конных батарейных и 16 конных легких артиллерийских орудий, 52 эскадронов регулярной кавалерии, 18 сотен иррегулярной кавалерии.{166}
Успех дела виделся не только в возросшей численности и свежести войск, но и, как считали, в откровенных просчетах союзников в организации обороны своего правого фланга. Протяженность оборонительной линии, по мнению Тотлебена, не соответствовала небольшой численности и войск, выделенных для ее защиты.{167}
Как видим, план логичный и вполне осуществимый в рамках разумного риска. Но самое главное — он не отрицал предложенного Поповым, но позволял совершить дело не прямолинейно и с большими потерями, которые неизбежно принесли бы лобовые атаки, а последовательно, поступательно, поэтапно.
Его возможную перспективу отметил и прибывший вскоре в Крым генерал-адъютант Философов, сопровождавший царственных отпрысков в их «крестовом походе» на войну. Очевидно, что, кроме функции гида, Философов имел еще одну задачу, с которой справился блестяще: точного информирования Императора о происходящем под Севастополем.
Не желавший докладывать ни о чем, что могло запятнать его репутацию, и не желавший посвящать в свои запутанные многоходовые комбинации никого, кто мог лишь навредить советами, не зная и не понимая истинного положения вещей, Мен-шиков создал парадоксальную ситуацию. Тот, кто по должности был обязан знать все, что творилось в любом из уголков Великой империи, не знал того, что происходит на главном участке уже больше года идущей войны — в Крыму.
«В Крымскую войну было тяжело и безгласно, по выражению известного публициста и бывшего военного корреспондента Гр. Конст. Градовского (Гамма). Сам Государь Николай Павлович был мало осведомлен о том, что делалось в Крыму. О высадке неприятеля, об Альминском сражении, о понесенном нами поражении Государь узнал из иностранных газет».{168}
В одном из своих первых писем князю Горчакову, Философов писал, что излишняя торопливость Меншикова привела к тому, что успех, достигнутый им 13 октября, не был развит. Признаем, что это справедливое обвинение. Мы упомянем его более подробно, когда разговор коснется судьбы Попова, которая, к его несчастью, решится совсем скоро и совсем не так радостно, как о том мечтал императорский представитель.{169}
И, кстати, даже ставя в вину главнокомандующему излишнюю, по его разумению, поспешность, Философов не ведет речь о взятии Балаклавы, лишь намекая на правильность действий по ее изоляции как базы снабжения от основных сил Раглана.
На что еще, пожалуй, стоит обратить внимание, это на детальную привязку к местности. Подобный план не мог быть составлен без наличия точных карт или хотя бы схем, составленных после разведок и рекогносцировок. Думаю, что это напрочь «сносит» миф о скором уже «сражении без карты», как оправдательно именовали битву под Инкерманом. Даже если мы согласимся, что русский штаб (пусть и самый плохой) не имел карт, то само собой напрашивается вопрос: чем же вы там занимались, что не удосужились позаботиться изучением района боевых действий, где вам даже не воевать, а просто организовывать жизнь огромного числа войск нужно?
Похоже, что подобный миф стал одним из многих оправдательных, которыми изобиловала Крымская война (со всех сторон, кстати).
Уже потом, после очередного бездарно проигранного сражения, начинали в тени штабных палаток рождаться всевозможные оправдательные причины военной бесталанности большего числа генералов. Так было после Альмы, то же случится после Инкермана. Одну из них мы назовем, забегая вперед, так как она имеет прямое отношение к разработке диспозиции. Ее так полюбили, за нее так ухватились как за спасательную соломинку, что со временем она стала даже похожей на правду, в нее стали верить и даже сделали именем собственным по отношению к Инкерманскому бою. Речь вновь идет о карте, точнее, о ее отсутствии, за что сражение именуют «сражением без карты».
Трудно сказать, зачем вообще этот миф появился на свет, тем более что внимательное изучение совершенно известных материалов говорит об ином. Например, за несколько дней до описываемых событий командир 6-й кавалерийской дивизии генерал Рыжов, по его же воспоминаниям, «…был знаком с местностью по карте», а уже через несколько дней карта исчезла.{170} Ее что, адъютанты скурили?
В воспоминаниях Андрианова, имевшего не косвенное, а прямое отношение к штабу Русской армии, говорится, что хорошие карты были лишь в Петербурге, но тут же, противореча самому себе, он все-таки признает, что рекогносцировки с глазомерными съемками местности проводились постоянно. Извините, но сие и есть то, что должен делать любой командир, готовясь к действиям на незнакомой территории. По результатам этих рекогносцировок и должен появиться тот самый план, по которому ставится задача и проводится планирование! Это при том, что действовать нужно было не на незнакомой территории, а на своей земле, досконально известной едва ли не каждому матросу севастопольского гарнизона, но вдруг ставшей настоящей terra incognita для большой компании полковников и генералов.
Любой имеющий нормальное военное образование скажет, что выдвижение войск в условиях ограниченной видимости (ночью, в горах и т.д.) ведется не по топокарте, а по заранее назначенным ориентирам.
Более того, картографирование Крыма находилось не в той зачаточной форме, какой его периодически пытаются представить. В первой половине XIX в. на территории полуострова были проведены топографические, триангуляционные и астрономические измерения. Работы проводились топографами военно-топографического корпуса с использованием современных средств измерений и исчислений полученных результатов. Их итогом стало полное картографирование Крыма.
В распоряжении командования Севастопольской крепости имелась прекрасная подробнейшая карта с нанесенными элементами рельефа местности, доминирующими высотами, дорожной сетью, вплоть до отдельных троп, колодцев и проч.{171}
Меншиков понимал правоту и логичность предлагаемого им Липранди, но принять чьюто сторону не спешил. Вскоре выяснилось, почему. В разгар дискуссии в штабе появился явно заблаговременно вызванный главнокомандующим князь Горчаков, который, как только понял, что ему, а не штабному из столицы, придется идти в лоб на укрепленную позицию, вспомнив силу английских нарезных ружей, испытанную им на Альме, выкосивших чуть ли не четверть дивизии Квицинского, тут же заявил Попову: «…а я понимаю отлично, что этот план не может удаться».{172}
Поделиться книгой: