Помоги проекту - поделись книгой:
Но Петрович помнил о том, что в «его» мире Иван Константинович довольно быстро «сжился» с береговой должностью, а за построенный для себя и прочего портового начальства трехнакатный блиндаж, усиленный старыми рельсами, был даже причислен рядом современников к сообществу так называемых «пещерных адмиралов». К таковым кроме него относили Витгефта, Лощинского и Вирена. Причислен к ним он был, по правде говоря, скорее эмоционально, чем действительно заслуженно. Хотя одним из критиков Григоровича и выступал фон Эссен. Увы, вкупе с отъездом после сдачи Артура в Питер «на слово», а не в японский плен, «пещерность» стала досадным пятном на безупречной во всем остальном биографии Ивана Константиновича…
Когда Макаров с Чухниным и Рудневым обсуждали в узком кругу предстоящую кадровую расстановку высших офицеров флота, Петрович довольно долго убеждал Степана Осиповича поставить Григоровича на этот отряд. Макаров, в свою очередь считавший Григоровича прекрасным хозяйственником и столь необходимым ему организатором тыла флота, поначалу воспротивился этому наотрез. Тем паче, что и «контру» он ему выхлопотал как раз под должность начальника порта.
Руднев минут пятнадцать настойчиво и бесплодно уговаривал Макарова принять иное решение. И только неожиданная поддержка Чухнина, предложившего перевести на должность начальника над портом въедливого педанта Голикова, который тоже вполне мог потянуть эту работу, поколебало решимость комфлота. Поразмыслив, Макаров согласился вернуть Григоровича на палубу. И видит Бог, это решение было принято в добрый час…
Иван Константинович, чьи организаторские таланты и доброе, трудовое упрямство так ценил командующий, оказался именно тем человеком, которому по силам было быстро привести в чувство «стариков». Ведь с ними были сейчас связаны главные проблемы флота: «Петропавловск» и «Севастополь» только недавно вышли из ремонта, и до полной боеготовности их еще предстояло довести, а состояние механизмов «Сисоя» после трансокеанского перехода вызывало закономерные опасения.
Эти 11 кораблей 1-го, 2-го и 3-го отрядов броненосцев составили Первую линейную эскадру, самое мощное боевое соединение Российского Императорского флота за всю его историю. Командование эскадрой Степан Осипович поручил вице-адмиралу Григорию Павловичу Чухнину, чей флаг развевался сейчас на фор-стеньге «Цесаревича». При назначении нового командира броненосца Макаров и Чухнин приняли неординарное, и как впоследствии стало понятно, вполне оправдавшее себя решение. Степан Осипович забрал с собой на «Потемкин» каперанга Михаила Петровича Васильева, отправив не пользующегося особым авторитетом у команды жесткого и педантичного Голикова на вакантную должность начальника над портом, о чем было сказано выше. На «Цесаревич» же был переведен с присвоением звания капитана 1-го ранга (и было за что) Николай Оттович фон Эссен, до этого командовавший легендарным «Новиком».
Вторая линейная эскадра, как не пытался возражать, убеждать и даже упрашивать Руднев, была вверена комфлотом ему. Макаров просто вежливо остановил Рудневский (или Карпышевский) «поток сознания», сказав с улыбкой, что «вопрос этот мною решен, и у Вас, Всеволод Федорович, есть право только одного выбора — на каком корабле поднять свой флаг». В эту эскадру входили два отряда: четвертый отряд броненосцев в составе трех кораблей типа «Пересвет» и первый отряд крейсеров, в который вошли Владивостокские «рюриковичи» и «гарибальдийцы». После определенных раздумий, посовещавшись с Макаровым, Чухниным и Небогатовым, чьим флагманом был определен «Пересвет», Руднев в смятенных чувствах поехал прощаться на «Варяг».
Когда его катер проходил мимо высоченного борта «Громобоя», команда крейсера без чьей либо команды дружно кричала «Ура нашему адмиралу!» Как же быстро в русской армии и на флоте узнает рядовой состав о только что принятых командирских решениях! Руднев встал на корме катера и поприветствовал экипаж своего нового флагмана: «Здорово, Молодцы! Ну, что? Порвем япошек, как Тузик грелку!?» В ответ несколько сотен глоток выдали такое, что описать литературным способом просто не представляется возможным. Офицеры успокаивали команду до самого прибытия нового начальника эскадры на борт, а за громадным броненосным крейсером с тех пор закрепилось шутейное прозвище «Тузик»…
Отряд Небогатова состоял из тройки однотипных броненосцев-крейсеров: «Пересвета», «Победы» и «Осляби». Ну, почти однотипных. При ближайшем рассмотрении — «Победа» могла дальше стрелять, но ходила почти на узел медленнее систершипов. В чем, возможно, был повинен ее более мощный и острый таранный форштевень, поднимавший на большом ходу необычайно мощный бурун. На троих они имели двенадцать десятидюймовок, причем усиленные стволы «Победы» позволяли вести огонь почти на десять миль.
После «военной» модернизации — снятия носовой погонной пушки, торпедных аппаратов, шлюпок и катеров, части противоминной артиллерии и боевых марсов — два броненосца из трех могли устойчиво держать восемнадцать узлов. Увы, даже после обдирания водорослей с днища «Победы», каковую операцию провели со всеми кораблями в гавани Порт-Артура, она оставалась тормозом отряда. Да и заделка недавних минных пробоин в кессонах, а не в нормальном доке, особому соблюдению чистоты обводов не способствовала. Зато «Победа» в паре с «Памятью Корейца» хорошо потренировалась в сверхдальней стрельбе по перешейку. Когда надо было поддержать атаку пехоты на расстоянии недоступном для артиллерии остальных броненосцев, эта пара с пятью их десятидюймовыми орудиями повышенной дальнобойности была просто незаменима…
Ремонт «Пересвета» неожиданно затянулся: при монтаже правой пушки носовой башни ее ствол, вернее, как скажут артиллеристы, — качающуюся часть орудия, вывешенную на плавкране, умудрились жестко «приложить» к броневому брустверу башни. Это потребовало ее «лечения в стационаре», и в итоге флагман Небогатова вступил в строй только 9-го ноября, немедленно включившись в работу «по заявкам» армии, а через два дня все три броненосца-крейсера впервые вышли на совместное маневрирование и стрельбу по щитам.
После перевода Кроуна на «Аскольд», о чем Макарова и Небогатова лично просили Рейценштейн, Грамматчиков и сам Кроун, на «Пересвет» вернулся поправившийся после ранения его прежний командир Бойсман, за которого Небогатов ходатайствовал перед Степаном Осиповичем, как за своего хорошего товарища еще по прежней службе. То, что бледный и здорово исхудавший Бойсман, еще не вполне оправился от двух осколочных ранений в правый бок, полученных в бою у Эллиотов, было заметно: врачи с грехом пополам выпустили его из госпиталя. Простояв на мостике весь бой с наскоро сделанной перевязкой, Василий Арсеньевич потерял много крови и чуть не заработал сепсис. Ситуацию спасло только переливание крови, благо методику Вадик уже прислал. Понимая, что опытный командир броненосца для предстоящего флоту генерального сражения — ценность не преходящая, Руднев не стал возражать, хотя и подумывал на счет Великого князя Кирилла, так как после Рюкю в его готовности получить корабль 1-го ранга он уже не сомневался…
Каперанг Кроун, удостоенный за прорыв из Шанхая и бои под Артуром на канлодке «Манджур», а затем на броненосце «Пересвет», ордена Святого Георгия третьей степени и золотого оружия и недавно повышенный Макаровым в чине, вступил на мостик корабля, которым он всегда искренне восхищался, как и его командиром. Так военная судьба в форме приказа адмирала Макарова наконец-то свела их вместе — двух офицеров и один крейсер, хотя Степан Осипович и пошутил, что он хоть и понижает Кроуна в должности, с командира флагманского линкора до командира флагманского крейсера, никак не может понять: а за что, собственно? Про себя же подумал: «Годков бы двадцать пять сбросить, так и для меня бы такое понижение счастьем было, дай Бог вам удачи в бою, крыльев не опалите, орлы молодые… Нет, друг Хейхатиро, врешь, дружок! С такими командирами, я ужо тебя словлю… Не дождешься ты посылочки из Вальпараисо!»
В первый отряд крейсеров, которым так же непосредственно командовал Руднев, а он был единственным из адмиралов, которому комфлот поручил совмещать две должности, вошли «Громобой», «Россия», «Память Корейца», «Витязь» и старенький, но все еще шустрый после недавнего докования «Рюрик». Главным калибром отряда была одна десятидюймовка и шесть британских орудий калибра восемь дюймов, на трофеях, «Громобой» нес на борту семь отечественных восьмидюймовк Кане, «Россия» была вооружена 8-ю британскими 190-миллиметровыми пушками, и еще 6 таких же стояло на «Рюрике». По скорости они не уступали «пересветам», и вместе с ними могли составить быстрое крыло эскадры, но под огонь броненосцев Того их лучше было не подставлять. Хотя намять бока Камимуре они были вполне способны, что однажды уже и доказали.
С учетом того, что флот готовился к генеральному сражению, организация отдельной эскадры из крейсеров даже не обсуждалась. В результате второй отряд крейсеров, куда вошли 23-х узловые красавцы-шеститысячники «Аскольд» (флаг), «Богатырь», «Олег» и «Очаков», был включен в состав эскадры Руднева. Командовал им контр-адмирал Грамматчиков. Эти корабли в Артуре прозвали «летучим отрядом» уже начиная с того дня, как они впервые вместе стали на бочки. Все они, несмотря на активную боевую работу «Богатыря» и дальний переход его систершипов, находились в хорошем техническом состоянии. Тем удивительнее было то, что сразу по приходу в Артур «богатырей», на корме каждого крейсера начались какие-то ремонтные работы. Натянутые тенты скрыли от любопытных глаз установку рельс для минных постановок: Руднев поделился одной идеей с Макаровым, Грамматчиковым и Кутейниковым. Идея определенно приглянулась…
Третий отряд крейсеров вошел в состав эскадры Чухнина. Он включал в себя «Варяг» — флагман Рейценштейна, «Палладу», «Светлану» и броненосный «Баян», который и придавал этой разнотипной команде достаточную боевую устойчивость. К нему формально была приписана и оставшаяся в доке Владивостока «Аврора». Определение в этот отряд «Варяга» было вызвано тем, что поход к Рюкю не прошел-таки даром для котломашинной установки крейсера. До капитальной ее переборки 21 узел вновь стал для него пределом.
Руднев сам представил новому командиру отряда офицеров и команду крейсера, вернее, если уж честно говорить, то скорее наоборот, представил варяжцам их нового адмирала…
Прощание со своим экипажем и кораблем было для Руднева нелегким. А для офицеров и матросов «Варяга», души не чаявших в своем командире, а затем адмирале, просто тяжелым. Но война есть война, и приказ есть приказ. После построения и обхода команды, Рейценштейн пригласил офицеров вниз, где перед отбытием командира Второй броненосной эскадры было предложено поднять по бокалу шампанского. По «рудневской» традиции собрались в кают-компании. Бокал подняли. И не один, но ощущение некой неловкости не проходило. Когда Руднев было поднялся со своего места собираясь отбыть, обстановку разрядил Рейценштейн:
— Всеволод Федорович, когда наглотаемся шимозы, Вы нас своим бортом прикроете?
— Куда ж мне без вас, товарищи мои дорогие! Только вот как бы вам самим нас прикрывать не пришлось, впереди ведь у нас одна задачка — овладеть морем. Боюсь только, что Того с Камимурой так просто с этим не согласятся. Но ежели что, Николай Карлович, то под борт милости прошу…
А теперь предложение: давайте установим между нашими флагманами особые отношения, боевого братства. И помогать и поддерживать друг друга будем везде, и в море и на берегу!
Идея понравилась, отъезд Руднева задержался… Сначала на час. Затем прибыли офицеры «Громобоя» во главе с командиром, за которыми сбегал катер «Варяга». Отъезд Руднева задержался еще на три часа. Командам крейсеров идея тоже пришлась по душе. В чем уже на следующий вечер убедился кое-кто из завсегдатаев артурских кабаков…
Вспомогательные крейсера «Лена», «Ангара», «Русь», «Неман», «Березина», «Волхов», «Волга», «Дон», «Кубань», «Терек», «Ингул», «Рион», «Днепр» и ремонтировавшийся пока с помощью кессона «Урал», составили Эскадру вспомогательных крейсеров.
Кутейников заверил штаб командующего в возможности окончания ремонта «Урала» к 10-му декабря, что поначалу было воспринято с недоверием, но, как оказалось, пробоина, полученная им при подрыве, была много меньше, чем предполагали. Собственно говоря, площадь разрушенного борта не превышала 2-х квадратных метров. А причина быстрого затопления машинного отделения была в дополнительной фильтрации воды через разошедшиеся швы в обшивке, где повылетали заклепки. Было ли это связано с недостаточной мощностью начинки мины, или с превосходным качеством постройки и металла корпуса самого бывшего лайнера, никого, в общем-то, не интересовало. Главное, что корабль можно было достаточно быстро ввести в строй. Он пришел в Артур своим ходом, после временной заделки пробоины и откачки воды, где им немедленно занялись, так как кессонные работы на «Петропавловске» были уже закончены.
Артурские острословы немедленно окрестили новое соединение Великого князя Александра Михайловича Доброфлотом, намекая на то японское «добро», за которое платят весьма неплохие призовые. Начальником штаба при августейшем начальнике эскадры стал контр-адмирал Писаревский, а флаг-офицером — командовавший до этого «Авророй» Засухин.
Руднев взял его с собой из Владивостока по трем причинам: во-первых, пока чинилась «Аврора», из боевой работы исключался весьма перспективный боевой офицер. И та буря чувств, что отразилась на его лице во время доклада о ходе ремонта крейсера, стала дополнительным аргументом. Конечно, и ему самому хотелось бы ввести крейсер в строй до выхода Владивостокских крейсеров в операцию. Но, увы, при любой трехсменной работе на это нужно было месяца два-три, а никак не десять-пятнадцать дней. Вторым аргументом было желание иметь на «Варяге» еще одну светлую голову для «аврального мозгового штурма» новой редакции плана похода. Вот почему Засухин и был временно переведен на должность заместителя Хлодовского, который к этому моменту уже был повышен в звании до каперанга, за совокупные достижения в должности начальника штаба эскадры.
Третьей причиной появления в Артуре Засухина, стала просьба Макарова о подборе среди своих командиров офицера, способного стать эффективным помощником ведущего в Артур крейсера «гвардейского конвоя» Великого князя Александра Михайловича. Шанс приставить к Сандро своего человека грех было не использовать. И поперебирав варианты, Петрович остановил свой выбор на кандидатуре буквально боготворившего его Засухина.
Крейсера 2-го ранга были разделены в понимании Петровича «не совсем честно», но, увы, три на два нацело не делится… Первая эскадра получила два таких зубастых «бегунка»: «Жемчуг» и «Изумруд». Самый же лихой корабль флота «Новик» Макаров отдал Рудневу в качестве искупительной жертвы за прием 2-ой линейной эскадры. На балтийских «камушках» сняли легкие фок и бизань, и теперь они практически не отличались от «Новика» по силуэту. Макаров резонно рассудил, что противник не должен иметь возможность быстро идентифицировать с кем из русских разведчиков столкнулся, это раз. И должен немедленно подумать, что перед ним весьма «авторитетный» у японских миноносников «Новик», это два. О новом же командире этого крейсера будет сказано особо…
Был в составе флота еще и древний «Мономах», который после встречи у Шантунга с «Баяном» и «Богатырем», довел-таки до Артура «Камчатку». Со своими 15-ю узлами он никак не смотрелся в крейсерских отрядах. Его можно было бы поставить в линию к медленным броненосцам Григоровича, как предлагали некоторые горячие головы. Он вполне вписывался туда по своим скоростным характеристикам, вернее — их отсутствию. А его многочисленные шестидюймовки дополнили бы артиллерию среднего калибра отряда. Однако ставить пусть броненосный, но старый и маленький крейсер в линию броненосцев, значило почти наверняка обречь его на скорое утопление главным калибром Того, как только тот соизволит обратить на «Мономаха» свое «благосклонное» внимание.
В конце концов приняли решение, что он станет флагманским кораблем отдельного отряда эскорта и охраны водного района, в который включались так же все наличные канонерки, минные крейсера и минный транспорт «Амур». Командовал этим отрядом контр-адмирал Лощинский. Впереди у корабля были работы по установке рельс для минных постановок. Конечно, офицеров и команду заслуженного крейсера-ветерана обижала мгновенно приставшая к нему кличка «броненосная брандвахта»… Увы, наши моряки — народ на словцо острый. Да и судьба, казалось, больше не обещала бывшему броненосному фрегату громов больших сражений…
Глава 2
Назвался груздем…
— Итак, в связи с вышеперечисленным, я бы хотел видеть график выплат. Волею судеб оказавшись единственным держателем почти всех ваших долговых обязательств (знал бы ты, «голубой князь», во что мне это обошлось) я настаиваю на их своевременном погашении.
— Слово чести князя вам уже не достаточно? Я клянусь на фамильном гербе, что все долги будут погашены в срок, мы с моей женой…
— Простите, ваше высочество, — выплюнул титул собеседника доктор Вадик, — но я не совсем понимаю — причем тут ваша супруга. Это ваши долги, на девяносто пять процентов карточные, а про остальные пять мне вообще говорить противно. К тому же, насколько мне известно, Ее Императорское Высочество Великая княгиня Ольга Александровна, все имевшиеся у нее личные свободные средства направила на создание всероссийского фонда «Вспомоществования раненым во бранях воинам российским». Так что ваш обычный источник финансов для вас сейчас недоступен. Ваши европейские родственники, несмотря на их громкие титулы, бедны как церковные мыши, да и любят они вас, как (тут Вадик предпочел подавиться пришедшим на ум сравнением)… Ну, в общем, денег вам там никто не ссудит, тем более при вашей-то репутации.
При условии неполучения денег от Великой княгини Ольги Александровны, и прочих заимствований из Русской казны, а она, поверьте, для ВАС теперь недоступна (а вот за это, петух гамбургский, мне только спасибо было от министра финансов, господина Коковцова) как и когда вы намереваетесь расплачиваться? Сейчас война идет, знаете ли. И Государь Император повелел любые частные потуги до казенных денег проводить через визу Госконтролера и Госсовет. Да и у обер-прокурора Синода, как я слышал, по вашему поводу устоявшееся мнение имеется, вопросов он вам несколько задать непременно пожелает…
— Что за вздор Вы несете!? Да и, вообще, Вашего ли…
— Моего, моего ума дело. Ибо имею до вашей платежеспособности очевидный интерес. Кстати, глубоко уважаемый мною ваш батюшка, так же деньгами вам помочь не сможет, в связи с собственной финансовой стесненностью. Курортец в Гаграх пока приносит ему лишь убытки и долги. Да вы и сами о том прекрасно знаете. Хотя к этому благому делу, в которое втравился ваш отец, я как медик испытываю полное сочувствие. Чего никак не скажешь об отношении Александра Петровича к тому, как его отпрыск проводит свои часы досуга. Вот уж злой рок! Человек полжизни боролся с этой мерзостью в армии, а тут собственный…
Так что выгораживать вас перед Императором ваш батюшка ТЕПЕРЬ точно не станет…
— Что!? ЧТО вы этим хотите сказать, милостивый государь! Я…
— Хочу сказать, что первый платеж вы уже пропустили, ваше высочество…
— Я… Вы… Да как вы смеете! Кто вы вообще такой, чтобы позволять себе в таком тоне говорить со мной? — вскочив с кресла попытался «задавить» неизвестного ему докторишку, которого принял сперва за простого посредника, нынешний муж Великой княгини Ольги, Петр Александрович Ольденбургский. При том, что сам он был хоть и выше среднего роста, но телосложения весьма щуплого, это смотрелось весьма комично. Доктор Банщиков открыто хохотнул и, свободно откинувшись на спинку кресла, не спросясь закурил. Выпустив клуб дыма в лицо побагровевшему от такой наглости князьку, перешел на деловой тон.
— Я, любезный князь, — ваш главный и единственный кредитор. Как и почему — не важно. Факт в том, что вы мне должны, и весьма много. С учетом процентов — порядка миллиона (выкупленного, правда, всего за 350 тысяч, эх плакали мои биржевые денежки). И я готов потребовать с вас немедленной уплаты всей суммы. Но…
Я намерен, для начала, сделать вам альтернативное предложение. Один раз. Если вы откажетесь — клянусь, вы станете первым в истории России князем, постояльцем долговой тюрьмы. Итак: мне угодно, чтобы вы в течение месяца дали развод вашей жене, и желательно проваливали из России на все четыре стороны. Хотя последнее — на ваше усмотрение.
— Вот оно что… Мне говорили, что моя супруга была замечена в обществе некого морского доктора… Но я не думал что все настолько серьезно. Вы знаете, какое значение придает ее царственный брат нашему браку? Династическому, между прочим….
— Знаю, — прервал надувшегося как петух европейского князька Вадик, — уже никакого.
Тут он слегка блефовал, но Николай и сам изрядно недолюбливал мужа сестры, которую маман практически принудила к этому браку. Вдобавок, после «случайного» рассказа Вадика о «наклонностях и сексуальных предпочтениях голубого князя», который был поддержан Победоносцевым и Менделеевым, присутствовавшими на той беседе о роли нравственности в свете реформы народного образования, царь и правда не горел желанием того спасать…
— В случае же вашего отказа, развод будет оформлен автоматически, после вашего помещения в тюрьму, ибо у русской Великой Княгини не может быть мужа сидящего в тюрьме. Это невозможно с той самой «династической» точки зрения, знаете ли. Застрелиться у вас все равно духу не хватит… Кстати о тюрьме… Вы в курсе, ЧТО там иногда происходит, при нехватке женской ласки? Впрочем, возможно как раз это то вас и не пугает…
— Довольно! Что вы себе позволяете!? — сорвался на крик генерал свиты его величества, которому в первый раз за всю его сознательную жизнь намекал о его ориентации кто-то, не принадлежащий к «его кругу».
— Все, что мне заблагорассудится, — поднявшись с кресла взял соперника за воротник и притянул к себе поближе на порядок более мускулистый и на десяток лет более молодой Банщиков, — третьим, и кстати, наиболее устраивающим МЕНЯ вариантом, является дуэль. После чего Ольга станет вдовой, избавленной от необходимости терпеть ваше существование на этом свете. Выбор за вами, но только из вышеперечисленных вариантов. Через неделю я подаю на вас в долговой суд, как на просрочившего второй платеж. Это я называю — «сделать предложение, от которого вы НЕ МОЖЕТЕ отказаться». Честь имею.
С этими словами Вадик слегка оттолкнул обалдевшего от столь бесцеремонного обращения князя, отчего тот с плюхом приземлился в кожаное кресло. Бросив на стол отдельного кабинета ресторана «Максим» пятирублевую купюру, Банщиков направился к ожидающему его извозчику…
Жизнь продолжала радовать молодого доктора, вернее недоучившегося студента, волею судеб ставшего завсегдатаем столичных великосветских салонов, постоянным собеседником и доверенным советником Императора Всероссийского.
Вопрос с разводом Ольги можно было считать решенным. Но она и в нашей истории разошлась с мужем в 1916-ом году ради любимого человека, так что он просто немного ускорил события. Там Николай настоял на семилетней отсрочке. Сейчас и здесь, узнав, что эти потерянные годы ни к чему кроме нервного срыва у Ольги не привели, он дал добро на немедленный развод. Конечно, важным моментом в решении царя стало и то, что он к моменту принятия решения уже испытывал к Банщикову искренние дружеские чувства, и тем более не желал расстраивать личного счастья сестры.
Жизнь радовала доктора и еще пару часов после объяснения с Ольденбургским, пока он не приехал в свою импровизированную лабораторию, под которую переоборудовали один из покоев Елагина дворца. Хотя эксперименты по переливаниям и отделению плазмы под руководством Ивана Петровича Павлова шли успешно, (того самого Павлова, временно оставившего собачек без присмотра, и переведенного в Институт крови из Института экспериментальной медицины, о чем Вадик ездил лично договариваться к основавшему его Александру Петровичу Ольденбургскому, которому в итоге при содействии Банщикова была обещена Императором поддержка в развитии саноторно-курортного проекта на Кавказе), проблем на медфронте оставалось еще выше крыши. С порога его огорошили новостью — мышки, на которых велись эксперименты по отработка антибиотика на базе анилиновых красителей, в очередной раз отбросили копыта. Вернее — заменяющие их когтистые лапки.
Это была уже пятая партия, и пока единственным прогрессом было то, что они издохли не мгновенно, а спустя двое суток. Но — дохли стабильно все, без исключений. Громко выматерившись, доктор Вадик снова засел за перепроверку технологических процедур, пытаясь понять, где именно он делает ошибку. Ему все сильнее казалось, что проблема лежит в недостаточной чистоте исходного продукта, но как именно отсепарировать все примеси из исходного красителя, основываясь на технологиях начала прошлого века? А ведь стрептоцид, обещавший быть золотым дном, нужен был уже вчера. Его массовые клинические испытания проще всего было бы устроить до конца Русско-Японской войны.
Засидевшись за экспериментами (вроде медленная дистилляция раствора могла удалить большинство примесей, по крайней мере более летучие и тяжелые соединения, эх — полцарства за хромотограф!) Вадик несколько пропустил время выезда на еженедельный обед с Питерским банковским сообществом. Пропускать эту встречу было нельзя, экипаж уже был подан и ждал у подъезда.
— Голубчик, принеси, пожалуйста, из кареты букет роз, — обратился Вадик к дворецкому, пробегая мимо него в ванну, ехать к серьезным людям ТАК воняя химикатами, было решительно невозможно, — он там под задним сидением. И поставь в воду, очевидно в Зимний мне сегодня уже не попасть, а без воды — до завтра наверняка завянут.
Розы были куплены для Ольги, он просто не смог проехать мимо нежно розового шара выглядывающего из окна голландской цветочной лавки на Невском. Их цвет почему-то настолько явственно вызвал у него ассоциацию с любимой, что он, не раздумывая и не торгуясь, заплатил за две неполных дюжины розовой прелести. Он намеревался сделать самой желанной женщине очередной, столь не одобряемый ею («ВадИк, — почему то с ударением на второй слог, всегда отчитывала она его в таких случаях, — ты меня отчаянно компрометируешь, душа моя. Не смей этого больше делать, ни смей, слышишь?» Но при этом так радостно зарывалась с головой в букет или рассматривала каждую безделушку такими глазами… Ей было абсолютно непривычно, но так приятно получать подарки не как Великой княгине, а как любимой женщине…) сюрприз, но…
Мышки сдохли, и Вадик азартно, в который раз, с головой залез в эксперименты, забыв о времени, более важных банковских делах и даже о ней. Все же где-то там, под маской морского волка-доктора, начинающего биржевого спекулянта и кандидата в прожженные придворные интриганы, жил обычный мальчишка-студент…
Грохот и звенящая осколками выбитых стекол столовой упругая взрывная волна дошли до дворцовой ванны в момент, когда Вадик, только-только открывал кран горячей воды в душе. Накинув банный халат прямо на голое тело, Вадик вылетел на улицу. Позже, вечером, пытаясь проанализировать события этого длинного дня, в который он, по чистой случайности, счастливо пережил первое, но, увы, не последнее покушение, он никак не мог понять одного. Ну, за каким хреном его вообще понесло на улицу, в самый эпицентр? Туда, где все еще кисло воняло взрывчаткой, где кто-то в голос орал, что-то горело, и не факт, что не поджидал его еще один «бомбист»? Да еще и практически голым, ну куда было так торопиться!?
Только после третьего бокала коньяка, прижимая к себе все еще дрожащую от пережитого ужаса Оленьку (прослышав о взрыве, она материализовалась во дворце через невозможные для транспорта начала века полчаса, и долго убеждала Вадика, что «это она во всем виновата, и над ней висит рок, смертельный для каждого полюбившего ее») он понял. В нем сработал рефлекс военного врача. Если что-то, где-то взорвалось, и там орут от боли раненые, то когда все нормальные люди бегут ОТ взрыва, его ноги сами, без вмешательства головы, несут прямо к его эпицентру…
Среди дымящихся обломков экипажа, лежало два изуродованных тела. Кучер погиб прямо на козлах, а дворецкий, нашедший розы и успевший вытащить их из-под кожаного сиденья, сейчас лежал в саване из нежно-розовых лепестков. Помощь им уже не требовалась. Зато пятеро случайных прохожих и пара солдат караула дворца пострадали от осколков адской машины и щепок кареты. Неподалеку еще двое караульных и бывший варяжский матрос Оченьков сноровисто крутили руки яростно вырывающемуся человеку, который визгливо и весело вопил что-то непотребное…
Раненый при прорыве из Чемульпо варяжец сопровождал Банщикова в памятном вояже на катере до Шанхая, и, в итоге, добрался с ним аж до самого Петербурга, где «господин товарищ дохтур» упросил командование Гвардейского экипажа оставить его при нем, в качестве денщика, ординарца и посыльного, выскочил из подъезда раньше хозяина. Шансов вырваться из стальной хватки Оченькова у неврастеника не было, даже если не брать в расчет помощь двух дюжих гвардейцев…
Вадим решил, что истерика пока подождет, и для начала наложил жгут (единственной подходящей веревкой, бывшей под рукой, оказался пояс халата, так что вид полуголого доктора, спасающего людей от «бомбистов», потом долго еще был темой салонных анекдотов) на культю оторванной руки господина средних лет, не дав тому истечь кровью.
Второй он проверил лежащую рядом с ним даму — без сознания, сотрясения мозга вроде нет, видимых ран и повреждений тоже нет, скорее всего обморок или контузия. И только перевязывая проникающую рану на боку третьего пациента — пробегавшего на свою беду мимо мальчишки посыльного, прикидывая насколько тому повредило легкое, и как избежать пневмоторакса, Вадик, наконец, расслышал, что именно так истошно орал удерживаемый солдатами и подоспевшим городовым «сумасшедший»:
— Смерть!!! Смерть палачам и тиранам! Ну что, сатрап царский, кто теперь властитель дум Николашки? Не желаете теперь мне в нос съездить, господин доктор с «Варяга»? У нас на каждого из вас по бомбе или пуле найдется!
Так как раны остальных пострадавших напрямую не угрожали жизни, Вадик решил посмотреть, кто же это столь горластый. В уже уложенном на брусчатку психе, он с удивлением узнал Яшу-агитатора с кронштадтского Морзавода…
— Вот так встреча… Господин Яков Бег… Бельский, Булькский, Блядский, или как тебя там еще? Так это что, выходит, сука… Это все ТЫ натворил!? — искренне изумился Вадик, увидев человека, к которому лично он никаких отрицательных чувств не питал, и который почему-то пытался его убить, — но почему?
— Бельгенский, — оторопело поправил доктора бомбист, шокированный чудесным воскрешением объекта покушения, — Но… Но я же видел, как ты садился в карету! Ты же к банкирам должен был ехать, полчаса тому… Но как, почему ты живой?!
— В карету лез мой дворецкий, я попросил его кое-что оттуда мне принести… Так что ты, падла, угробил двух ни в чем не повинных людей, — начал заводиться Вадик, до которого, наконец, дошло, что его только что чуть не убили, и это явно не случайность, и не инициатива одного человека, а спланированное покушение, — А вот кто тебя послал меня убить, зачем, и главное — кто тебе, гниде, рассказал о моем расписании, это ты сейчас у меня в лаборатории расскажешь. Ребята, тащите-ка этого на второй этаж, где лаборатория знаете? Ну, мышей туда позавчера заносил не ты ли?
— Так, ваше благородие, его ж, халеру, в участок надо бы. Бомбиста этого, — заколебался вспоминая о должностных инструкциях подоспевший городовой.
— Я ничего тебе, держиморда, не расскажу! — гордо и непреклонно заявил Яша.
Но пока полицейский обдумывал, чем ответить на «держиморду» в присутствии лица благородного, это самое лицо, то есть Вадик, мрачно взглянув на Бельгенского процедил:
— Расскажешь, милок, поверь… МНЕ — все расскажешь. Видать, ты, гаденыш, даже не представляешь, что может сделать с человеком врач, бывавший на востоке, и знающий анатомию. И которому очень нужны правдивые ответы. И быстро… Это, конечно, меня не красит, но ответы твои, я так или иначе получу.
Теперь по поводу участка, — повернулся Вадик к городовому и караульным солдатам, — Сейчас вам дадут каждому по червонцу… И запомните — бомбиста разорвало на части его же бомбой. С ротным вашим, с господином Дурново, министром или даже с самим Государем, я как-нибудь сам все это урегулирую. Но если хоть кто из вас, хоть когда, хоть кому, хоть жене, хоть околоточному или начальнику квартальному скажет, что этот остался после взрыва жив… Тогда придется пропасть еще паре-тройке человек. Включая и жену, и околоточного, и квартального. Поняли? Будете молчать — получите повышение, обещаю. Все ясно? А теперь: волоките эту тварь наверх, и там привяжите к стулу. Да покрепче.
Дождавшись утвердительных кивков и оставив городового отбиваться от собирающейся толпы, процессия направилась к лестнице.
— У нас мало времени, а узнать мне у дорогого гостя надо очень много… Адрес ячейки, кто там старший и главное — от кого поступил заказ убрать именно меня, и откуда пришла информация о том, что я сегодня еду на встречу с банкирами, это минимум…
Яша, может сами расскажете? Вы так и так сегодня умрете, я вам не царский суд и пару трупов ни в чем не повинных людей прощать не собираюсь. Так хоть отойдете без мучений и исповедуетесь мне, заодно. На том свете зачтется. Может быть.
— Но… Это же беззаконие! Как вы смеете? Ведь есть же суд присяжных, адвокат, есть же полицейское управление, — оказался совершенно не готов к такому повороту событий Бельгенский, — Я все равно ничего вам не скажу, отпустите меня, я требую немедленно сдать меня в полицию! Вы не имеете права!!!
— Яшенька, о чем вы? Какие права? Какой, к лешему, закон? Те двое, Петр Сергеевич, мой кучер и Виталий, мой дворецкий, их-то какой суд приговорил? И какой, интересно, адвокат приговорил случайного прохожего к ампутации руки, а десятилетнего пацана к дырке в легких? Нет уж… Адвокат, присяжные и прочая законная мутота, это для честных уголовников, что грабят, насилуют и убивают, не прикрываясь высокими идеалами. А вам, господам «социалистам», взявшимся решать кому жить, а кому умирать исходя из вашего «классового» подхода, такая роскошь ЗДЕСЬ не доступна. А то, знаю я вашего брата, — плюнете на портрет царя в зале суда, и дадут вам 12 идиотов присяжных за двух покойников лет пять каторги. Просто потому, что и самим плюнуть иногда охота, а смелости не хватает. Ну и модно это нынче, плеваться куда попало. Из пяти лет вы отсидите в Сибири года три от силы, при хорошем питании и в теплой компании вам подобных «политических».
Кстати… После того как Николай Александрович, с моей подачи, между прочим, объявил полную свободу слова, термин «политический заключенный» потерял всякий смысл. Если кто-то что-то эдакое сказал, только за это его уже не посадят. Ну, а уж если кого ограбил или убил, то тут мотив и вовсе не важен… А вас, сударик мой, я уже приговорил. Вопрос только в том, как именно приговор будет приведен в исполнение, сразу — быстро и без мучений, или по-другому, как вы того действительно заслуживаете. Но поверьте, дружочек, перед этим вы мне расскажете все, что мне интересно. А коли решите упорствовать, отнимая мое время, тогда для начала науке российской послужите, мне как раз надо пару экспериментов поставить, по воздействию новых антибиотиков на человека. Я как раз просил фон Плеве мне пару приговоренных к повешению бандитов передать, а тут, бац! Вы и случились, с оказией. Не рисковать же жизнями нормальных людей, правда?
— Анти био… Так вы тут еще и яды разрабатываете, народ травить? — блеснул знанием основ латыни побледневший Яков, и попробовал пробудить сознательность в тащивших его вверх по лестнице братьях по классу — солдате и матросе, — товарищи! Не слушайте царского сатрапа, он задумал отравить борца за свободу трудового народа, не нарушайте законов государства Российского, немедленно сдайте меня в полицию! Не потворствуйте произво…
Его яркая тирада была на полуслове прервана хлестким ударом под дых. Матрос первой статьи Никита Оченьков наотмашь хряснул разговорившемуся агитатору, и стал в ответ резать ему свою, народную правду-матку. Он принял за чистую монету слова Вадика о том, что Яшу так и так пристрелят, и теперь не стеснялся в средствах выражения мысли, чем удачно подыграл доктору.
— Какой я тебе товарищ, гнида сисялисская? Ты что, тоже с япошками воевал? Это где же, интересно? Мои товарищи сейчас или на «Варяге» в море ходят, или в окопах сидят в Порт-Артуре, но тя я ни там, ни там не видал, падла. Ты только в прохожих бонбы швырять смел, как я погляжу, вот теперь перед товарищем доктуром и держи ответ. Ты же его подзарвать хотел, не полицию? Вот теперь перед ним и кайся!
— Товарищ Оченьков! Полегче с этим, сначала он нам должен все рассказать, не прибей его раньше времени, Никита Степаныч, — вмешался Вадик, искоса поглядывая на вконец погрустневшего Яшу, — а насчет «ядов народ травить» — вы снова правы с точностью до наоборот. Малая доза нужного яда, данная больному жестоким, но умным доктором — это то, что его обычно спасает. Вот уж только не думал, что мне придется вытравливать заразу во всероссийском масштабе…
Понимаете, Яков, я ЗНАЮ чем кончатся ваши социальные эксперименты, если вы преуспеете. Вы вроде в гимназии учились, должны знать историю французской революции? Так вот, вы, коль преуспеете, прольете в России такие реки крови… В общем, после вас галльская заварушка покажется чем-то вроде пикничка на обочине, или легкой разминки. Страна то у нас побольше будет… Пока к власти не придет поколение революционеров-управленцев, а для этого им придется вырезать поколение революционеров-фанатиков, то есть ВАС, милейший, вся страна умоется кровушкой. И не один раз. Господи, как хочется найти менее кровавый способ прийти к тому же результату…
Ладно, это лирика все. Вас, голубчик мой, вижу, уже к стулу примотали… Ну, да, вроде надежно. Итак — начнем. Вопросы вы слышали, игла под ноготки Вам на спиртовке уже калится, начинайте уж рассказывать, я вас умоляю…
Вадик выбрал из нескольких разложенных на крышке стерилизатора шприцов наиболее брутально выглядящий, и положил его десятисантиметровую иглу острием в пламя спиртовки, на которой медленно дистиллировался раствор красителя. Затем он накинул черный, кожаный фартук, хранившийся в лаборатории для работы с кипящими растворами, и повернулся к побледневшим от его зловещих приготовлений Оченькову и солдату.
— Спасибо. Ступайте пока, товарищи. За свои необходимые злодеяния, я сам перед богом и людьми отвечу, вы тут не при чем. Сейчас я — хирургический скальпель, отделяющий гнилую, смердящую, гангренозную плоть от здорового организма нашей с вами многострадальной Родины — России! — замогильным голосом произнес Вадик, — сюда никого не впускать, даже Государя Императора, паче чаянья тот появится.
Его поза-, поза-, позапрошлая подружка, из-за которой он на 2 месяца завис в готской тусовке, сейчас могла бы им гордится. Впрочем, Вадик, и в правду, был на грани того, чтобы засадить идиоту террористу пару раскаленных иголок под ногти. А потом, в припадке гуманности, обработать раны не доведенным до клинического применения, смертельно опасным еще стрептоцидом. А лучше всего актер играет ту роль, в которую он сам верит, и которая соответствует его внутреннему настрою.
К счастью, до игл не дошло — Яша оказался не «профессиональным боевиком», а профессиональным агитатором… Ну, если честно — почти не дошло. Клиент раскололся при первом касании его плоти раскаленным металлом, когда и самого Вадика уже почти стошнило. К счастью для них обоих, Яша принял гримасу сдерживаемой рвоты на его лице за оргазм палача-садиста и «запел». Вскоре Банщиков знал, что мерзавец напросился на это задание сам, чтобы лично свести счеты с сорвавшим его полугодовую работу в порту докторишкой, как только руководство ячейки приняло решение о его ликвидации. Это и объясняло топорность работы, обычно не свойственную боевой организации партии СР.
Спустя еще полчаса, Вадик уже записал на последней страничке лабораторной тетради все интересующие его подробности, включая адрес явочной квартиры и фамилии руководителей ячейки. Единственное, чего он по-прежнему не знал, это ОТКУДА поступил заказ на его ликвидацию. Но этого, увы, не знал и сам Бельгенский, сейчас скорчившийся в кресле, с лужей под ним (гуманность Вадика не распространялась на то, чтобы сводить поддонка в туалет), и с ужасом взирающий на спокойно курящего сигару и рассуждающего Вадика, ожидая выстрела в голову или укола с ядом в вену.
Светская беседа, отягощенная пытками, была прервана лихорадочным стуком в дверь.
— Ребята, ну, я же русским матерным языком сказал — никого не впускать! Даже Государя Императора! Если кто из полиции — посылайте их к главному полицмейстеру, — раздраженно вскинулся Вадик, на самом деле обрадованный тем, что его прервали. Первоначальный запал был весь растрачен на «беседу» с Яковом. Пристрелить его рука не поднималась, но и отпускать его пока было нельзя, а передавать дело законным властям — преждевременно.
— А про меня почему не проинструктировал, опять забыл, горе мое? — раздался в коридоре взволнованный голос Ольги.
— Душа моя, прости, но сюда тебе нельзя. Подожди меня в зале, минут пятнадцать, пожалуйста… Ну, друг ситный, — вполголоса, обернувшись к по-прежнему привязанному к креслу агитатору, прошипел Вадик, — Забавная ирония судьбы. Именно явление особы той самой царствующей фамилии, гибели которой вы так добиваетесь, спасло вам жизнь.
Поделиться книгой: