Помоги проекту - поделись книгой:
Не знал я и того, что американский Георгий воевал. Один Георгий Бильжо воевал в Советской армии, другой – в американской.
Они воевали, не подозревая о существовании друг друга.
Только один Георгий – мой папа – вернулся с войны, а его двоюродный брат, воевавший в американской армии, погиб.
Узнал я все это относительно недавно. Наткнувшись в Интернете на список американских военных, погибших во Второй мировой войне. Бильжо Георг Петр – значилось в мартирологе.
Я пишу этот текст, сидя в жестком, старом, венском, тонетовском кресле, в котором сидел мой дед, а потом мой папа.
Деревянные подлокотники вытерты нашими локтями и ладонями. А сиденье вытерто нашими задами.
Мне это приятно. Меня это греет.
Ну, за Победу! Без пафоса!
Будьте здоровы и держите себя в руках.
7. Детский мир
Раньше был только один “Детский мир” (далее эти два слова можно читать как в кавычках, так и без). Находился он в центре сердца нашей родины. “Детский мир” был большим, светлым, открытым, и там было много веселых игр и много разных игрушек из “настоящих” материалов.
Возник этот “Детский мир” по соседству с другим большим миром, но взрослым – и в отличие от детского – довольно мрачным и закрытым. В этом взрослом мире было тоже много игр – например, приключенческих, но в основном это были ужастики. Игрушки там были тоже, и все тоже из натуральных материалов.
Мир взрослый наблюдал за миром детским своими слепыми окнами. Детский мир должен был вести себя правильно, и дети должны были становиться правильными взрослыми.
А в самом центре этой площади, как новогодняя елка и вечный Дед Мороз в одном лице, стоял Феликс Эдмундович. Он очень любил детей – особенно беспризорных. А тех детей, у которых были родители, любил гораздо меньше – точнее, их родителей он любил меньше.
Однажды Ф. Э. Д. ушел с площади. А в нашей жизни появилось огромное количество разных других миров, о существовании которых не подозревали ни дети, ни взрослые… “Мир паркета”, “Мир обоев”, “Мир света”, “Мир плитки”, “Мир подвесных потолков” и даже “Мир фанеры”.
А в моем детском мире был с меня тогдашнего величиной зеленый металлический самосвал. Он ехал сзади на веревочке и грохотал, как настоящий. Как настоящий!
Еще у меня был реактивный самолет красного флюоресцирующего цвета. Он заводился так: надо было раз десять, держа его в руках, раскручивать о пол два расположенных снизу колесика и, когда возникал рев и из дырочки в верхней его части начинали вылетать искры, – отпускать. Тогда самолет мчался по полу в другой конец маленькой комнаты, продолжая метать искры.
Искрометный был самолет.
Еще в моем детском мире был конструктор – черный, металлический, дырчатый, с винтиками и гаечками.
Правда, в моем детском мире не было двух дедушек. Их расстреляли в той, взрослой, игре, где они как раз были винтиками и гаечками.
В том большом взрослом “конструкторе”.
В сегодняшнем детском мире – мир “Лего” вытеснил тот конструктор, как вытесняет он из квартир их домочадцев. Для него, “Лего”, надо покупать отдельное жилье. “Лего” развивает, но и опустошает одновременно… карманы родителей. Пластмассовый, пупырчатый, угловатый мир “Лего” – рациональный и холодный. Это месть детского мира взрослому.
На одном большом дружеском дачном приеме ко мне подошел сын хозяина. Мальчик попросил у меня мобильный телефон. Я уже было полез в карман за ним, как подбежал папа первоклассника.
– Не давай ему, пожалуйста, мобильника ни в коем случае, – попросил взволнованный папа.
Мальчик безропотно и обреченно направился к другому гостю – с той же просьбой. Выяснилось, что папа отключил дома компьютер, потому что сын все время проводил за ним в играх. Тогда умное дитя стало использовать для игр мобильный телефон. У него отобрали и его. Этот мальчик чем-то был похож на алкоголика, выпрашивающего глоток спиртного.
Мне показалось, что детский мир этого ребенка был не очень детским.
Будьте здоровы и держите себя в руках.
8. Мишка
К старым вещам я отношусь с трепетом. К некоторым из них я испытываю даже чувство привязанности, жалости, любви. В них часто сконцентрирована загадка, теплота и что-то очень-очень личное. Мне часто говорят: “Да выброси все это, Бильжо, на помойку! Старье все это…” “На помойку?..” – подумал я после очередного предложения, и мурашки по коже, и холодный пот на лысине. И как укор за мысли эти мои страшные взгляд моего плюшевого Мишки.
Уронили Мишку на пол, оторвали мишке ухо. Все равно его не брошу, потому что он хороший. Я же обещал ему. Я же дал слово! А дал слово – держи! Он, этот Мишка, на три года младше меня. Моя уже упомянутая бабушка, которая после смерти Сталина вернулась из лагерей и всяких вольных поселений в Москву в 1956-м, подарила мне его на третий мой день рождения. Мишка был одет в толстые, синие, цвета тогдашнего спичечного коробка, байковые штанишки, которые снизу были на резинке, а сверху они держались на помочах, которые в свою очередь начинались не от пояса, а от квадратика, пришитого к поясу. И закрывающего от простуды медвежью грудь. А на спине помочи уже были крест-накрест. Такие же штанишки были и у меня – толстые, синие, байковые. У Мишки была белая в тонкую синюю же полоску рубашка с большим воротником “апаш” и синий широкий атласный бант. Сначала Мишка жил с нами в коммуналке на Домниковке, а потом со всеми вместе переехал в хрущевку.
Мальчишки из моего класса набивались в мою маленькую комнату, сняв обувь в прихожей. И маленькая комната тут же наполнялась суровым, едким, мужским запахом. Что поделаешь – мальчишки начали созревать, и их потовые и другие железы работали, как советские фабрики и заводы, с энтузиазмом вырабатывая свою продукцию. А вот санитарно-гигиенические навыки еще были усвоены слабо. Впрочем, как и на многих советских фабриках и заводах.
Первая стадия полового созревания – по-взрослому пахнущие дети.
Детское поведение со взрослыми инстинктами.
Разговоры о девочках и где покурить сопровождались избиением моего плюшевого друга. Его брали за ухо и использовали как боксерскую грушу. Сколько он натерпелся, знает один он. И я. Удар – и он улетал под потолок.
Вот – оторвали Мишке ухо. И нос пластиковый оторвали заодно. Ухо пришивали, отрывали, пришивали, отрывали и – потеряли.
И сослали Мишку на дачу. Куда отправляли все старье. Дача – дом престарелых вещей. Там он сидел в углу на таком же старом, продавленном диване. Но однажды родители мои взяли его в Москву. Пожалели. И он, как репрессированная бабушка, вернулся в столицу. Родители пришили ему ухо, только не плюшевое, а замшевое. Штанишки сшили из коричневого вельвета и рубашечку белую в красный узор тоже сшили новую. И осталось уже совсем немного доделать и можно везти Мишку на дачу. Обратно. А тут вдруг раз – и наша дача сгорела. Сгорела вся. Подчистую. Со всеми там находящимися старыми вещами. Да и мы чудом спаслись – родители мои, сын мой, я, собака моя. Выскакивали утром рано из дома, из-под падающих на нас горящих головешек. В общем, как в сказке “Кошкин дом”. А Мишка плюшевый в Москве отсиделся и не участвовал в боевых действиях. А так бы жизнь его оборвалась в начале 90-х, как жизнь многих.
Потом я построил на старом фундаменте новый деревянный дом, куда и переехал с обновленным замшевым ухом Мишка. И зимовал он в этом летнем доме в полном одиночестве. Да и летом туда мы стали ездить все реже и реже.
Вот как-то мне стало жалко Мишку. И я привез его второй раз в Москву. Ведь я обещал ему, что “никогда его не брошу”. И вот он сидит в моей московской, уже другой квартире и смотрит, как я пишу и рисую. Так как же я могу его выбросить на помойку? Ведь я на нем учился рисовать. Он мой первый натурщик. Мишка пережил бабушку, папу, маму и двух моих такс. Переживет и меня.
Иногда я думаю, что эта погоня сломя голову за новым, когда старое и важное выбрасывается на помойку, когда исчезает память и атрофируются чувства, когда хочется все новых и новых вещей, когда вместо старых домов вырастают новые, когда вместо старых друзей появляются новые и вместо старых жен появляются новые, но при этом новой жизни не будет – может быть, это в какой-то степени и есть кризис.
Будьте здоровы и держите себя в руках.
9. День варенья
Так в детсадовском детстве называли день рождения. Думаю, причин на это было две. Первая – в этот день можно было неограниченно есть варенье и не получить за это никакого наказания. Вторая причина, более важная и глубокая, – это снижение пафоса, то есть фальши, к которой дети так чувствительны.
Запоминаются только те дни рождения, в которые происходило что-то совсем-совсем необычное. И неважно, это необычное происшествие было с положительной или с отрицательной окраской.
До последнего времени я всегда отмечал свой день рождения. Он был довольно странным, потому что падал (и продолжает падать, слава богу) на последние дни июня. Лето. В школе в это время были каникулы, и все школьные друзья разъезжались. Поэтому за моим праздничным столом часто сидели довольно случайные дети.
Подарки дарили обычно дурацкие. Какие-то ненужные книги, где по линейке, прочерченной карандашом, наискосок были написаны формальные слова. А то еще хуже – слова эти были в рифму.
Между прочим, я мог бы и вовсе не родиться. Как я писал выше, моя мама, беременная мной, рвалась на похороны Сталина, но моя бабушка заперла ее дома и не пустила в эту давку. А то похороны Сталина стали бы самым ярким, первым и последним событием моей неначавшейся жизни.
Свое совершеннолетие я встретил в геологической партии в Средней Азии, куда в качестве рабочего уехал за две недели до окончания девятого класса – на платформе товарного состава, к которой были прикреплены две крытые грузовые машины ГАЗ-51. За машины отвечали два водителя, а я – за груз: спальные мешки, палатки, посуду. Мы еще не тронулись, а водители уже давно и много раз “ну, поехали!”. В общем, лежали они как трупы. Вдруг на платформу к нам поднялся милиционер с досмотром. “Так, – говорит он мне, – машины снимаем, а этих двоих в вытрезвитель…” Я ему: “Да как же так? Сорвется серьезная экспедиция…” А он: “Не положено!” Я ему… А он: “Не положено!” И тогда я привожу самый веский аргумент: “Я комсомолец!” Это на него почему-то произвело сильное впечатление. Мои попутчики не просыхали две недели, пока мы не пересекли нашу советскую родину. Однажды один из них, писая с платформы на черноземную полосу, рухнул под откос. К счастью, поезд стоял. Я, как настоящий комсомолец, втащил его обратно на себе. Так что слово свое комсомольское я сдержал. А уже в палаточном лагере, разбитом на берегу реки Сыр-Дарьи, я встретил свое 16-летие с полной алюминиевой кружкой болгарского красного сухого вина.
А вот когда мне исполнилось 25 лет, моя жена вышла из роддома день в день. И с моим другом Мишей мы несли моего 9-дневного сына Антона.
Потом был день рождения в Ленинграде, где я был в командировке и одиноко рисовал свой автопортрет в гостиничном номере.
Был один день рождения в Брюсселе – в доме, в котором впоследствии хозяева украли мои картины. А я танцевал с женой хозяина, который в это время был в Москве по делам, – дамой с большим алкоголическим стажем и любовником-венгром. Венгр, надо сказать, брал у нее деньги и на эти деньги кормил меня и водил по музеям. Вот что значит социалистическая дружба.
Был один день рождения в берлинской пивной, куда пригласил меня мой друг, у которого в момент оплаты не оказалось денег.
Был один день рождения в каннском китайском ресторане, куда я пригласил моего другого друга, а он не разрешал мне за него платить. И, кстати, до сих пор никому не разрешает платить ни за него, ни за себя.
Много раз я отмечал свой день рождения в психиатрической больнице. Все эти дни рождения как-то слиплись в один.
Но после того как я отметил свое 50-летие и получил уйму ненужных подарков… – чего только стоит воронка для перелива жидкости в виде рожицы Буратино. Кончик носа у Буратино – обрезан. Получился обрезанный Буратино. Действительно, ведь ничего больше обрезать Буратино нельзя.
Еще мне подарили пластмассовую игрушечную китайскую скрипку. Маленькую. Скрипка вдруг начинает сама издавать какие-то чудовищные скрипы. И все на даче, куда ее сослали, впадают в панику, потому что не могут понять, откуда возникает этот ужасный звук.
Еще мне подарили два сундука. Урну или вазу – что это, определить так не удалось, – в виде девушки без головы (туда как раз ставятся цветы или кладется мусор) и без ног. Но девушка эта зато с грудью.
Еще подарили мотоциклетный шлем, который мне был дико мал. А машину и тем более мотоцикл я не вожу.
И наконец, мне подарили мопед. В детстве я называл эту штуку “мотопед”. У мотопеда тут же на дне рождения разбили фару, и через несколько месяцев я его подарил какому-то “гонщику”. В общем, после 50-летия дни рождения я отмечать перестал. Я стал в эти дни уезжать на любимый мной остров Искья, что в Неаполитанском заливе, – с женой, а потом и с появившимся внуком Егором. И там, на Искья, в маленьком ресторанчике, продуваемом ветрами и находящемся по-над морем, я вот уже полтора десятка лет сижу за одним и тем же столом, ем, пью и долго, даже очень долго, разговариваю с хозяевами ресторана – моими друзьями и по совместительству художниками. Двумя братьями Джован Джузеппе и Антонио. И иногда с их племянником Лукой, который вырос просто на моих глазах.
В этом ресторане я даже много лет назад неформально перевел меню на русский язык, предположив, что русские на острове Искья скоро появятся. И они себя не заставили ждать – меню стало популярным.
В тот день моего рождения утром в зеркале я себя не узнал. Я сгорел на солнце, и у меня чудовищно отекли верхние веки. Как у Вия, в произведении Николая Васильевича Гоголя. “Поднимите мне веки”, – сказал я жене и внуку. Веки они мне подняли, и я увидел гигантский букет лилий, издававший аромат, вызывающий головокружение, за что цветы были тут же отправлены в ссылку на террасу.
День начинался уже необычно, и я бы сказал – радостно. Мы пошли с внуком в бассейн, а потом завтракать. По дороге на рецепции я взял специально для меня два раза в неделю привозимую общефедеральную, тогда популярную и всем известную газету, в которой я тогда работал и где каждый день в одном и том же месте печатался мой рисунок. Я сел завтракать на террасе и развернул вчерашний номер (газета приходила с опознанием на одни сутки). Хотелось посмотреть, какую же картинку на этот раз редакция выбрала из моей толстой пачки, в которой лежало около трехсот рисунков.
Надо сказать, что в отеле, в котором я останавливаюсь очень давно в одном и том же номере, меня за эти рисунки, которых итальянцы, конечно же, не понимают, очень уважали. Потому как художник для итальянца – это фигура почти божественная.
Я сделал первый глоток зеленого чая, очень плохого (все в Италии пьют исключительно кофе, чая заваривать не умеют), и открыл газету. Рисунка моего на его месте не было. Какое-то нехорошее предчувствие пробежало мурашками по спине. Утро дня рождения было слегка подпорчено. “Тебя, что, уволили из?..” – спросил меня внук, назвав газету. “Не знаю”, – буркнул я. “Синьор, в русской газете почему-то нет вашего рисунка, – сказал официант. – Я всегда их смотрю, иногда вырезаю. В этой газете их почему-то нет. У вас все в порядке?..” “Не знаю”, – ответил я.
Выйдя из-за стола в холл, я набрал телефон заведующего отделом. “Сережа, а что случилось?” – “Дело в том, что на летучке главный редактор твоих рисунков печатать не рекомендовал”… Это было как удар молнии. Что, почему, из-за чего?! Впрочем, я этого знать не очень хотел. Я тут же позвонил в отдел кадров и подал заявление об уходе. То есть буквально с острова Искья позвонил в довольно обшарпанный кабинет и сказал, что я увольняюсь с сегодняшнего числа.
Вот такой я сделал себе подарок в день своего рождения. Стал безработным и свободным. И надо сказать, какая-то легкость появилась необыкновенная во всем теле.
А мой внук Егор все время говорил: “Я очень хочу, чтобы это сегодня продолжалось завтра”.
Проходя мимо рецепции в свой номер, я попросил метрдотеля больше “этой газеты” для меня не заказывать. Портье грустно улыбнулся. И достал откуда-то снизу бутылку хорошего красного вина. “Это вам, синьор Бильзо. С днем рождения, синьор Бильзо!”
Будьте здоровы и держите себя в руках.
10. Моя премьера
Пик моей любви к театру падает на мой пубертатный период. То есть на переходный возраст. Попросту – на половое созревание.
На совершеннолетие мама подарила мне билеты в Театр на Таганке. И десять дней я ходил туда и сидел на одном и том же месте в третьем ряду. Один.
Я вообще любил ходить в театр один. Не хотел его, театр, делить ни с кем. Чистый эгоизм. Я даже второй билет частенько продавал. У театра. Ну, скажите на милость, не скотина?..
Правда, несколько раз я приглашал на спектакль свою одноклассницу Олю Петухову.
Отступлю… У меня, надо сказать, школьные любови, да и несколько последующих, были с птичьими фамилиями. Перепелкина – это начальная школа, Голубева и Петухова – это средняя, ну, и потом еще была, недолго, Куропаткина. Она улетела в жаркие страны навсегда. Это уже институт.
Но вернемся в театр. Вот сижу я в зрительном зале рядом с Петуховой и думаю только о ней и о том, что у меня чудовищно урчит в животе. И у нее тоже. Такой у нас возникал голубиный диалог. Чувство неловкости заполняло весь зал. А наше совместное урчание, как мне казалось, заглушало актеров. Так что спектаклей, на которые я ходил с Петуховой, я не помню. Ни одного.
Свой восемнадцатый день рождения я отмечал сначала дома с родителями – с тортом и с бокалом шампанского. Я сидел за столом как на иголках, стараясь ничем себя не выдать, чтобы не обидеть родителей. А в это время в общежитии Второго медицинского института уже были накрыты столы с портвейном, водкой, колбасой, салатами и винегретом.
Я не заставил себя ждать.
Свет в моем сознании выключился довольно рано – как будто перегорела лампочка. Советский портвейн сделал свое черно-красное дело.
Проснулся я с раскалывающейся на части головой в комнате общежития на диванчике. В висках моих стучали слова, причем произносил их мой хриплый голос – типа “под Высоцкого”.
Ну, конечно же, конечно… Накануне я смотрел в Театре на Таганке “Гамлета”. Это была премьера.
О ужас!.. Вспомнил… Фрагменты… Осколки…
Я пьяный носился по коридору, полуголый, прижимаясь к стене, и орал:
А пьяные друзья и подруги пытались меня поймать.
И вот я лежу на диванчике. Мои индийские джинсы, купленные за целых 10 рублей в общежитии Плехановского института, с вывернутыми карманами, как… ну, как уши, были надеты на голое тело. Трусов не было.
Мой друг Миша, уже вам знакомый, лежал и стонал на соседней кровати.
Рано утром с готовыми разорваться головами мы выходили из общежития в солнечный, воскресный, июньский день, не предвещавший нам никакой радости. Вдруг крик сверху заставил нас остановиться и задрать еще целые головы. Из окна на 12 этаже радостно кричала, размахивая над головой моими трусами, наша боевая подруга. “Нашли! Нашли!..” – “Бросай!”
И она бросила. И они полетели. Большие, семейные, красные в белый горошек. Они летели, как бумажный змей, подхватывая воздушные потоки. Парили, как загадочная красная птица. И приземлились… на вытянутый прямоугольный козырек над входом в общежитие. Козырек этот, между прочим, находка и гордость архитекторов 70-х – смелость и свобода их архитектурной мысли.
Дальше мы с Мишей долго пытались залезть на этот козырек.
Поделиться книгой: