Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Попов
Давай поговорим
Давай поговорим
…и вот еще какая пришла мне напоследок мысль: вольно или невольно, но главным героем произведения сделалось озеро, с его живописными берегами и таинственной беседкой.
…пусть пока полежит в куче картофельных очистков, пустых консервных банок, грязных полиэтиленовых пакетов, промасленной бумаги, хлебных корок, вонючей ваты — в общем, всего, от чего освобождается ежедневно любая коммунальная квартира. Ну что ж, мне наконец повезло в жизни. Я не склонен переоценивать ни участие какой-нибудь высшей силы, если она имеется где-то и поглядывает в мою сторону благосклонно, ни случайность случая, таким образом подтасовавшего события, что все произошедшее столь соответствует моим давним и туманным ожиданиям. У праведника гора от крупицы веры съезжает в море, а я даже пальцем не пошевелил, а рассыпавшийся типографский шрифт сложился в «Энеиду».
Ночью я практически не спал. Еще бы, меня не свалила бы доза снотворного, достаточная для самоубийства самого здорового здоровяка. И не только голова — мне казалось, что воспламенился весь мой полиомиелит, зашевелились силы, названия которым я даже не знал, и, появись поблизости какой-нибудь авторитетный тип и прикажи мне «встань и иди», я бы встал и пошел. Самое интересное, что сейчас я бы уже не променял свое положение на этот евангельский фокус.
Ночь двигалась очень медленно, но я, собственно, и не торопил события. Веселое возбуждение, не оставлявшее моего укромного замершего тельца, позволяло мне до бесконечности длить самое лучшее из наслаждений — предвкушение. До бесконечности или, вернее, до возвращения Варвары. Варвара, я думаю, сразу почувствует, что в квартире лежит труп.
Наша коммуналка имеет на пять семей всего лишь одно окно, выходящее на восток. Я лежал с закрытыми глазами и представлял себе, как бледный рассвет овладевает порочным натюрмортом кухни: пять помойных ведер, страшные порезы на замызганных клеенках, инфернальный закуток раковины, кафельный пол в плохо различимых язвах, разводы копоти на потолке, разнокалиберные и чем-то отвратительные чашки на подоконнике. Из кухни свет проникает в затхлый угол за ситцевыми занавесками, пахнущий караван-сараем. А может, и не пахнущий, может, мне всего лишь так кажется, что странно, потому что я никогда не разделял брюхановского отношения к семье Равиля. И вот, когда свинцовое дыхание самого главного в моей жизни рассвета коснулось ситцевых, в блеклых цветочках, занавесок, ограждающих татарское гетто, стукнула входная дверь. Я напрягся.
Все же надо отдать должное самому себе — я неплохо изучил окружающих меня людей. Варваре понадобилось всего несколько минут, чтобы уловить новое и зловещее в атмосфере коммунального жилища. Может быть, здесь дело в профессиональном обонянии, запах пороха очень въедлив. За десять лет сторожевой деятельности моя тетушка его нанюхалась. Может быть, дело в струе электрического света из щели в двери его комнаты — странное зрелище в столь ранний час. Но мне почему-то приятнее думать, что здесь имели место более тонкие моменты отношений между людьми.
Через сорок минут в квартире царило столпотворение. Приехало следствие — два молодых человека, — я их мельком видел, когда они проходили мимо моей открытой двери.
Все, а в эту ночь у нас все были дома, что само по себе является немалой редкостью, очень близко приняли эту историю к сердцу. В самом воздухе квартиры, пока экспертиза закрылась в комнате трупа, чтобы совершить свои фотографирования и замеры, поселилась истерия. Например, Мариночка забегала ко мне дважды, глаза и руки прыгают, все время прикуривает, пытается говорить о чем-то отвлеченном, что выглядит нелепо. В общем, от безумно самоуверенного облика не осталось и следа. Если она так будет себя вести и на допросе, то это хорошо, хотя я еще и не решил, нужны ли мне эти пинкертоны. Под конец она все же задала несколько естественных женских вопросов: «Что же теперь будет, Илюша? Что же теперь нам делать, Илюша?» Разумеется, в мои планы не входило на эти вопросы отвечать, но их появление в устах нашей непробиваемой Мариночки было хорошим предзнаменованием.
Платон встал, как всегда, с перепою. Расстроенная нервная система дребезжала в каждом его движении. Больше всего выдавал его волнение кашель: по этому кашлю можно было не только поставить диагноз — интеллигентский алкоголизм, — но и восстановить все необыкновенное прошлое этого интеллигента. Он тоже зашел, сел в головах и стал постукивать мундштуком дешевой, но помпезной на вид трубки по гниловатым чубам. Варвара сидела у себя за шкафом, и он привычно не обращал на нее внимания. Откуда-то Платон уже знал, что дело совершилось при помощи пистолета, и поэтому чувствовал себя отвратительно. Говорил он, как всегда, много, самовлюбленно, очень литературно, хотя и стараясь соблюдать подходящую моменту общую скорбность.
Разговаривать с ним о чем-нибудь серьезном мне представлялось сейчас преждевременным, и я только слегка и, как мне кажется, достаточно печально улыбался. Значительно больше меня занимала реакция Варвары. Она сидела на стуле за гардеробом, так что мне были видны только ее целомудренные колени и узловатые кулаки на них. У меня создалось впечатление, что она за все это суматошное утро не издала ни звука. Допрашивали ее первой и допрашивали на кухне. Жаль, что на кухне, хотя она вряд ли могла там рассказать что-то такое, что сильно повлияло бы на мое отношение к происходящему.
После того как Платон, мерзко шаркая своими шлепанцами по полу — походка у него уже совершенно старческая, — потащился к себе, чтобы в одиночестве готовиться к неприятному собеседованию с представителями следствия, Варвара встала и, не говоря ни слова, не поинтересовавшись, не нужно ли мне чего-нибудь, ушла из дому.
Мои отношения с родной тетушкой за последние двадцать лет переживали различные периоды, но, по-моему, никогда не доходили до состояния родственных. До сих пор не понимаю, что ее заставило тогда взвалить на себя крест в виде парализованного полиомиелитом племянника, но точно могу сказать, что она потом частенько раскаивалась в своем благородстве. Моя мать никогда с ней (сводной сестрой) не была даже хорошо знакома, а сам я, до поселения в этой комнате, Варвару ни разу и не видал. Когда-то мне было ее даже жаль, но потом я постепенно понял, что ее бодрая деловитость в обращении с моей немощью — это всего лишь маска, прикрывающая безразличное отвращение, если так можно выразиться. Я рано понял, что соваться в эту область и вытаскивать что-нибудь для обсуждения ради выяснения отношений не стоит: это не в моих интересах. С годами у нас в комнате установился нейтралитет и был незримо подписан пакт о невмешательстве во внутренние дела друг друга. Но свои обязанности она неуклонно исполняла и в те периоды, когда особенно остро переживала мое присутствие. То, что она мне сейчас не предложила судно, являлось недружественным актом. Причем беспричинным.
Мариночка, услышав, как хлопнула за Варварой дверь, мгновенно залетела ко мне. В ней теперь уже ничего не было от заспанной, растрепанной после вчерашнего загула лимитчицы. Теперь это была лимитчица, аккуратно причесанная, чуть-чуть вульгарно одетая и подкрашенная. Туфли в странном металлическом оснащении сложно звенели, сетчатый рисунок колготок стремительно затягивал взгляд под юбку. Странное женское убеждение, что чем лучше она будет выглядеть в зеркале, тем лучше она будет выглядеть и в глазах следствия. Разгорячена, уже все обдумала, ни до чего не додумалась, нестерпимо хочет посоветоваться.
— Илюша, как ты думаешь, кто его убил?
— А откуда ты знаешь, что его убили? — спросил я быстро, при этом всем своим тоном намекая, что она проговорилась.
Это была, конечно, шутка, но в одной квартире с трупом и деловитым хладнокровным следствием, решительно взявшимся за дело, любая мелочь вырастала до угрожающих размеров. Глаза у Мариночки расширились, она где-то там внутри взвесила эту ситуацию, ни к какому выводу относительно опасности или неопасности для себя не пришла, но пообещала себе быть поосмотрительней впредь. Я попросил ее проследить за тем, чтобы детективы зашли и ко мне, когда переговорят со всеми остальными.
— Конечно, конечно.
— А что делает Равиль?
— Закрылся у себя и не выходит. Все знает и не выходит. Платон Сергеич мне сказал, что он все знает.
Мариночку такое поведение Равиля радовало, оно навлекало на него подозрение и, стало быть, облегчало в каком-то смысле ее собственное положение. Как будто подозрение — это одеяло, которое можно перетянуть. Но эта радость Мариночки была не только эфемерной, но и кратковременной. Расставшиеся наконец с трупом следователи в первую очередь пожелали поговорить именно с ней. Дурной, может быть, знак. Так, по крайней мере, должна была подумать Мариночка.
Снова постучался Платон, побрился и в остальном тоже привел себя в порядок. Что это они как бы бросились заметать следы, как будто боятся, что эти парни из угрозыска могут что-то вычитать именно в их внешности. Почему нервничает наш литератор, я знал. Мне вообще достаточно много о нем известно. Судя по его поведению, он пока еще не отдает себе в этом отчета. Он просто борется с желанием хлебнуть для храбрости, отчего и поглядывает мне под кровать. Нет, решил, кажется, что в данной ситуации запах алкоголя сыграл бы против него. Поговорить мы с ним так и не сумели, хотя времени у нас было предостаточно: у Мариночки следователи провели минут двадцать, у Равиля, очевидно ввиду слабого владения им русским языком, — минут двадцать пять. Понятно, серьезные допросы откладываются на потом. Платон никак не мог сосредоточиться, вернее, никак не мог отвлечься от своих мыслей, неспокойное течение которых иногда отражалось явственно на его благородно испитом лице.
Дверь в коридор была открыта, и когда мы услышали, что эти парни в сером вышли от Равиля, Платон встал, резко бледнея, словно кровь осталась в ногах, и пошел в коридор, чтобы встретить опасность на подступах к своему жилищу.
На похмельного литератора следствие потратило больше времени, чем даже на неважно-знающего русский язык дворника, но и эта задержка не могла быть бесконечной.
Вот они уже освободились, я чуть было не испортил все, чуть было не крикнул, чтобы они заходили ко мне. Пусть только переступят порог моей комнаты, и они мои. Мои дорогие, мои голубчики. Нельзя так радоваться! «Тихо», — шипел я на себя. Жадность и торопливость могут все смазать. Я инвалид, я не могу двинуться с места, я холоден, как… Мне все безразлично. Несмотря на все эти правильные слова, я был в состоянии радостной истерики в момент встречи со следователями.
Деликатный стук в дверь, в проеме двери две невыразительные физиономии, в глубине коридора — привставший на цыпочках своего трусливого любопытства Платон.
— Да, да, Муромцев Илья Ильич. Нет, нет, вы меня нисколько не побеспокоили, я сам мечтал с вами поговорить, — тоном ниже, Илюша, тоном ниже. — Да, дверь лучше бы закрыть, присесть можно вот здесь, да и на том стуле, конечно, — у меня внутри заныла тоненькая струна разочарования, когда я к ним присмотрелся. Уж не знаю, чего я ждал! У законопослушного человека и должно быть превратное представление о сыщиках. Книжное, романтичное. Сумбур ненужной рефлексии очень мешал мне. Короче говоря, они очень походили друг на друга: одинаково серые, одинаково мятые костюмы, одинаково неспортивные фигуры (как они гоняются за бандитами?), кабинетная тоска в глазах. Господи, ребята, у вас же труп за спиной! У одного была вопиюще золотая челюсть. А это неконспиративно. Разглядывая их, я непрерывно тараторил, я хотел произвести впечатление ублюдка, любящего поболтать, обожающего сплетни и детективные истории. Но я был на таком взводе, что боялся переборщить.
На их лицах ровным слоем лежали предупредительность и скука. Чтобы сразу их «пробить», я заявил, что им повезло, им в руки попалось классическое дело: абсолютно все, находившиеся в ночь трагедии в квартире, имели и возможность, и основания убить товарища Брюханова. Они, как и всякие профессионалы, скучали на работе и, конечно, больше всего на свете терпеть не могли дилетантского бреда и постарались вернуть меня на землю.
Нет, отвечал я, выстрела я не слышал, хотя сплю чутко, абсолютно уверен, что никто не входил и не выходил из квартиры, я просыпаюсь от стука капель в кухонной раковине, а выстрела не слышал скорее всего потому, что орала музыка у Платон Сергеича, у товарища литератора нашего. Стреляли не позже пол-второго-двух, когда магнитофон перегорел. Нет, передвигаться не могу совсем. Вывозят, правильно, вон в том кресле. В основном тетка. Какая музыка орала? Бы знаете, очень легко ответить на этот вопрос. Группа «Святая простота». И крутил Платон Сергеич в основном одну и ту же песню — «Сердце Родины». Это такой стиль, когда берется песня, скажем, Серафима Туликова и поется таким образом, что можно с ума сойти от смеха, попробуйте сами. Понятно, понятно, это вам не очень-то интересно. Так вы хотите знать, почему я всех подозреваю? Хотя я как бы и не подозреваю, это слишком конкретное слово. А, сначала вам хочется, чтобы я охарактеризовал убитого. С удовольствием. Если честно, то мне странно, что его не убили раньше. Нет, нет, я нисколько не преувеличиваю. Он вызывал дикое раздражение и даже отвращение уже через несколько секунд после начала разговора с ним. Да, да, и это тоже. Просто какая-то очень неприятная биология. Кожа то ли слишком пористая, то ли… кажется, запах, знаете, всегда полоски пены в углах рта, я невольно в силу своего положения очень реагирую на такие вещи, потому что сам боюсь опуститься. Потные ладони, всегда сглатывал слюну почему-то, как будто вы вызываете у него аппетит, знаете, есть люди с невероятно богатым слюноотделением. Потом… вы видели его штаны? Представляете себе крестец, а? Хохотал омерзительно. Тут я уже перехожу к характеру. Хохотал омерзительно, но и злился тоже омерзительно. Перепады были громадные… Нет, психически был, по-моему, здоров. Он вообще любил здоровье. Но странно его понимал. Много жрать, много пить, отрыгивать на всю квартиру. Ей-богу, я слышал, как он чавкает у себя за столом. А его схватки с клозетом! Ватерлоо!
Кажется, был нежаден. Вспоминается, как года полтора назад он принес мне почему-то арбуз, причем арбуз таких размеров… Да, да, про то, что работает начальником РЭУ, разведен и имеет где-то дочь, вы знаете? Дочь живет, кажется, с его сестрой, нельзя было, конечно, допустить, чтобы она жила с ним, хотя, так мне кажется, он ее любил. Дочь. Кажется, даже сильно любил. Вот пока все о нем… Теперь кто? Кажется, Мариночка Климова. Так вот, самое главное в том здесь, что он, Брюханов, давно ее домогается. Домогался. Да, да, несмотря на морду лица и пятьдесят два года. Мариночку вы, естественно, видели. Девочка в порядке. Но дело в том, что она из Калягина. Лимита…
Тут они меня перебили и попросили объяснить, в какой именно форме «домогался». Мариночка, стало быть, сама решила об этом речь со следствием не заводить, вычислила, быстроголовая, что этот факт может сыграть против нее. Хотите знать, в какой форме? Да в самой отвратительной. Когда наша красотка прибыла в столицу в погоне за птицей счастья, поступила она на работу в руководимое товарищем Брюхановым учреждение, и он, надо думать, сразу же положил на нее глаз. Это, видимо, тоже входило в его понимание здоровья — переспать со всеми женщинами, до которых можешь дотянуться. Состояние, в котором оказываются все эти провинциальные мечтательницы, попав «на лимит», известное. Это люди без будущего, тут даже не важно, сильная ты натура или нет, пусть у тебя даже звериная хватка — это, по сути, положения не меняет. Возвратиться домой? Лучше в петлю! Нет, я не читаю вам лекцию, просто многое из того, что здесь произошло, нельзя будет без этого попять. Короче говоря, Матвей Иванович Брюханов, прекрасно осведомленный о преимуществах своего служебного положения и не раз уже им пользовавшийся, приступил к делу. Гор золотых он ей не предлагал, у него была приманка получше — прописка. И, думаю, он без особых хлопот затащил бы ее в койку, однажды такое даже и произошло. По крайней мере таково мнение молвы. Продолжение история не получила, потому что Марину угораздило влюбиться, монстр получил отставку, но своих притязаний не оставил, он буквально ее преследовал. У нее, как я понимаю, все шло к свадьбе, Брюханов ее шантажировал. Владик — жених — колебался, его можно понять. Короче — узел. То, что Мариночка ни в коем случае не прописана в своей комнате, вы знаете? Это служебная площадь. Вам непонятно, как это можно прописать человека через полгода в Москве? Это, конечно, не по закону, но сделать можно и не такое. Мне даже странно слышать от вас этот вопрос.
Вы видите, я не делаю никаких выводов, это, конечно, ваше дело…
Теперь Платон Сергеич, да? Ну, то, что он литератор, он вам сам рассказал? Настоящий член союза писателей, но спивается, по-моему. Не знаю уж, что он там насочинял, но время от времени получал гонорары и, получив, поступал таким образом: он закупал ящик водки и ставил мне под кровать. Я выдавал бутылку только в том случае, если он мог мне доказать, что ему действительно необходимо выпить. Я придумал это условие, чтобы хоть немного стимулировать литературные способности соседа, чтобы даже его тягу к спиртному использовать в мирных целях. Такая у нас была игра. Что характерно: условия этой игры он выполнял неукоснительно, он мог часами бродить по комнате, выдумывая запутаннейшие сюжеты, и прибегал ко мне с горящими глазами, чтобы рассказать примитивную дребедень, и, получив отказ, падал на колени и начинал слезно вымаливать «бутылочку». Представляете себе, да? Причем никогда не пытался применить силу, я бы все равно не смог ему помешать. Он мог запустить руку под кровать, да и все. Насколько я могу судить, он ценил наши отношения и боялся нарушить условия игры, эта игра казалась ему решительной мерой, предпринятой им для того, чтобы удержаться на краю бездны. Сколько мы этим занимались? Да года полтора, а то и два. За это время было всего лишь три или четыре истории, которые сразу прошли «цензуру», из них, кстати, он потом сварганил рассказы. Большая часть водки в конце концов отпускалась «в виде исключения». Забавно, что одну из лучших историй он рассказал мне дня четыре назад. Он ввалился ко мне вечером и сам выхватил бутылку из ящика — так он был уверен, что мне понравится его рассказ. Он в молодости служил на флоте, история касалась того времени. Я вам тоже расскажу, она короткая, но вы лучше поймете человека. Я не слишком вас задерживаю? Так вот, он был дежурным по части, по военно-морской базе, на базу вернулась подлодка, на которой служил его товарищ по мореходке, или как это у них там называется. Товарищ этот очень соскучился по молодой жене и хотел ее видеть в тот же вечер, но не желал ждать завтрашнего дня, как требовал устав. Он уговорил лейтенанта Платона Сергеича арестовать его и вывезти с территории базы, как будто он конвоирует сто в комендатуру. Приезжают, а девушка не одна. Тогда Платон Сергеич, будучи человеком импульсивным, при виде такой картины выхватывает пистолет и трижды стреляет в потолок от полноты чувств. Наверху ii кресле-качалке лежит парализованная старуха, одна из пуль попадает ей в низ спины и вследствие неожиданности производит лечебное действие. Немного похоже на анекдот, правда? Не судили Платона Сергеича только благодаря вмешательству этой старухи и дикого комизма этого эпизода. «После этого я решил податься в литературу», — сказал он мне, из флота его, конечно, турнули. Так вот, четыре дня назад он случайно встретил на улице эту бабульку, она, понимаете, до сих пор жива. Не мог же он не отметить такую встречу. Нет-нет, на самом деле я нисколько не отклонился, суть в том, что я стал выражать сомнение по этому поводу, ну по поводу встречи его со старушкой. Он страшно оскорбился, но доказательств у него не было, кроме… пистолета. (О, замерли мои хорошие, сделали стойку!) Единственное, что мне запомнилось в этой истории, так это его утверждение, что это тот самый пистолет. Ну тот, из которого он вылечил параличную старушку. Нет, пистолета самого он мне не показывал. Как его могли уволить с пистолетом? Я тогда и сам подумал, что этого вроде бы не должно было быть, даже я, лежа здесь, знаю, как у нас насчет оружия. Это вы у него спросите. Больше я ничего не знаю. Так я вам и сказал. А ведь если бы у них имелись хоть какие-то мозги, они бы почувствовали, что я отнюдь не облегчаю им жизнь, а, наоборот, запутываю. (Строчат, мои хорошие, строчат.) Да, а теперь, так сказать, обещанное. Из чего я заключаю, что Платон Сергеич вполне мог убить Брюханова? Лет восемь назад произошла между ними одна история. Короче говоря, Платон Сергеич был большой охотник до всякой запрещенной литературы, а времена, сами знаете, стояли какие. Детали мне неизвестны, пусть детали вам расскажет сам литератор, но суть в том, что Матвей Иваныч «заложил» его. Произошел скандал, довольно неприятный скандал, Платон Сергеич попал даже под следствие, ему грозил срок, каким-то образом ему удалось отвертеться. Платон Сергеич сумел доказать, что распространением не занимался или что-то в этом роде, большую часть его ксероксов конфисковали. У него было два обыска на квартире. Нюанс тут был в том, что Матвей Иваныч в своем доносе никогда не раскаивался. Больше того, частенько в последнее время, когда вы знаете, объявлены различные послабления и в журналах свободно печатают то, что раньше конфисковывали, Матвей Иваныч, обычно в пьяном виде, на всю квартиру громогласно объявлял, что «гнилую интеллигенцию он давил и давить будет и впредь, и пусть Платон не думает, что все позади». Причем в последний раз это было совсем недавно. Позавчера.
Записывали они жадно, на голом скелете их безнадежного дела стремительно нарастало мясо. Интересно, что они думают обо мне. Хотя, честно говоря, это интерес праздный. Все произойдет, скорее всего, без них. К тому моменту, когда они начнут выписывать повестки, все уже будет кончено. Они как-то не похожи на сыщиков, способных что-то раскрыть «по горячим следам». А обо мне они думают, что я просто сплетник. Лежит себе голова, примечает и сдыхает от скуки, а мы, такие умные, догадались его использовать. Инвалид помогает следствию. Инвалид, оказавшийся в гуще событий, — это совершенно неожиданная точка зрения.
Что я могу сказать о семье Хайруллиных? Прежде всего — это татарская семья. Семья татар. Равиль — дворник в РЭУ, что в Москве не редкость, татары издавна славились стремлением подметать столицу. Ассирийцы чистят обувь, индусы — на Западе — торгуют в киосках… Жену его зовут Фира, да-да, это у вас записано. Она овладела смежной, так сказать, специальностью, чистит мусоропроводы в нашем доме. Двое детей.
Хайруллины — люди тихие, скромные, так и хочется добавить — интеллигентные. Живут совершенно отдельной жизнью от всего нашего коммунального сообщества. Фира, по-моему, даже плоховато знает по-русски. За этими их занавесочками неведомый мир, думаю, вряд ли кто-нибудь из жильцов нашей квартиры бывал за этими занавесками. Государство в государстве. Отчего такая замкнутость? А кто его знает. Правильно, бывают очень общительные дворники. И большинство татар отлично говорят по-русски. Оба приезжие, детали мне неведомы, но, кажется, у Равиля здесь родственники, они помогли. Но все это так, несущественно, а любопытно вот что. Матвей Иваныч Брюханов ненавидел семью Равиля лютой, постоянной и совершенно неспровоцированной на первый взгляд ненавистью. И на второй взгляд тоже. Я нередко размышлял на эту тему. Нет-нет, я ничего здесь не выдумываю. Времени у меня достаточно, но никакого рационального зерна я здесь обнаружить не смог. Как напьется Брюханов, — так и орет. В основном невероятные, неостроумные скабрезности. Знаете, у него, у Матвея Иваныча, была такая неприятная черта: если ему кто-нибудь рассказывал анекдот, то он втемяшивался ему в голову, и он все рассматривал, так сказать, сквозь призму этого анекдота. Последний анекдот про объявление знаете, наверное: «Участники Куликовской битвы обслуживаются вне очереди». Да-да, я согласен, средний анекдот. А Брюханов в него прямо влюбился, я раз двадцать слышал, как он схватит где-нибудь Равиля на кухне или там просто в коридоре и требует, чтобы он ему показал удостоверение участника и все такое в этом же роде. До некоторой степени Равиля можно понять: они с женой, в общем, подчиненные Брюханова, но выносить все это от любого начальника никакой другой человек не стал бы. Причем у меня сложилось такое впечатление, что Равиль — мужик с развитым чувством собственного достоинства. Уж во всяком случае более достойный, чем его начальник. Так вот, он терпел, даже побои иногда. Не то чтобы побои, правда, просто пару раз Матвей Иваныч хватал его за грудки и об стену. Варвара бегала их разнимать. Ее он почему-то слушался. Но еще хуже, чем эти грудки, было то, что начальник оскорблял и жену Равиля. Собственно говоря, накануне этого случая он и на нее руку поднял. И опустил. Я слышал шум… Фира с детьми тут же куда-то уехала. Ну, к матери, наверное. К свекрови правильнее. Мне рассказала об этом тетка, она как раз в ночь уходила. Она человек не впечатлительный, работает во вневедомственной охране, привыкла точно оценивать обстановку. Я ей в этом смысле доверяю всецело.
Они продолжали записывать. Причем оба, словно не надеясь друг на друга. Негодяи! Им ведь наплевать на всю неповторимую прелесть этого дела. Я им интересен только тем, что облегчаю их работу.
Продолжая роль самодеятельного детектива, говорю им:
— Вот видите, я оказался прав. Все находившиеся в квартире этой ночью были в той или иной степени заинтересованы в причинении вреда Матвею Иванычу Брюханову. — Золотозубый посмотрел на меня исподлобья, и выражение лица у этого олигофрена было игривое, он продолжал считать, что находится на высоте положения, — и все они имели возможность в одиночку или все вместе свое желание удовлетворить.
Во время паузы, образовавшейся после моего сакраментально-напыщенного заявления, мне казалось, что я слышу, как булькают их мутноватые мысли. Меня в данный момент больше всего интересовал частный вопрос: кто первый из них поинтересуется у меня, включаю ли я и собственную особу в число подозреваемых. Вопрос этот можно было построить как иронический, а следователи никогда не упускают случая — почему-то я был в этом уверен — поиронизировать над свидетелем, берущим на себя слишком много. Им как воздух необходимо ощущение превосходства.
Я был уверен, что первым сориентируется золотозубый, он плебей, он должен быть посообразительней. Но заговорил его напарник, он указал на стоявшее в углу колесное кресло и спросил, как часто меня вывозят покататься.
«Серьезные ребята», — усмехнулся я про себя.
— Вывозят меня редко. У Варвары опущена почка, га к что каждая моя прогулка дается ей с трудом. А с точки зрения высшей справедливости я должен был вы, как и все, иметь физическую возможность убить по, потому что оснований для этого у меня ничуть не меньше, чем у любого другого жильца этой квартиры.
Современные сыщики не любят таких романтически-загадочных Намеков, но после всего я имел на такой намек право, я мог быть уверен, что они не пропустят его мимо ушей и не отнесут беспечно на счет расстроенного воображения инвалида и его наивного желания поинтересничать. Золотозубый, все больше становясь похожим на плебея, с мерзкой улыбочкой спросил:
— А может быть, вы и нам приоткроете эту причину: если уж всех подозревать, так уж всех.
И я им рассказал про то, как Матвей Иваныч приходил к нам в гости лет двадцать назад, мы тогда жили с моей теткой Варварой в этой же самой комнате, и я лежал на этой же самой кровати за гардеробом, поставленным так, чтобы мои детские глаза ни в коем случае не могли увидеть того, что происходило на кровати номер два. Считалось, что я сплю. Матвей Иваныч жил тогда со своим семейством в отдельной квартире, а к Варваре приходил отвести душу. Помнится, они даже о чем-то разговаривали, слава богу, я забыл эти разговоры, слишком гнусно ноет то место памяти, где они должны бы располагаться. То, что происходило там, за гардеробом, мне было не видно, но зато на самом виду висели его штаны, необъятные, лоснящиеся, коричневые. Только такие штаны могли скрыть те нечеловеческие, буйно волосатые богатства, которые приносил на отдых в теткину постель Матвей Иваныч. Меня тогда возмущало, как это Варвара не понимает всей его отвратности. Считалось, что я сплю, и они думали, что обязаны охранять мой детский сон, и от этого их мясистое совокупление, совершавшееся под ханжеским покровом бессловесного сопения, еще сильнее мучило мое воображение.
Мы никогда не заговаривали с Варварой на эту тему, даже через годы после того, как эти посещения прекратились.
Пинкертоны были слегка смущены откровенностью моего рассказа или сделали вид, что смущены, во всяком случае их шариковые ручки немного помедлили над бумагой, а потом занялись превращением рассказанного мною кошмара в стандартный протокольный текст.
Я давно уже заметил — если хочешь человека о чем-нибудь попросить, перед этим пооткровенничай с ним, открой ему маленькую и чуть-чуть стыдную тайну. Пока длилось смущение серых молодцов, я попросил их хотя бы в двух словах рассказать мне, что, собственно, произошло сегодня ночью в комнате Брюханова. A-а, вот оно что, убит с близкого расстояния? С очень близкого? То есть стреляли в упор? Следы пороха на одежде? А из чего можно заключить, что выстрелу предшествовала борьба? А, пистолет валяется там? Ага, пистолета, стало быть, нет. И никаких дополнительных улик, да? Вы не улыбайтесь, вы же должны понять, что я сейчас сам не свой. А как вы думаете, не может это как-нибудь… повториться? То есть не начнет ли кто-нибудь, как только вы поедете домой, одного за другим всех нас, так сказать, убирать? Вы считаете, что этого не случится? А почему вы так считаете? Нет, знаете, мне немного не по себе от мысли, что вы собираетесь уйти. Ведь можно же здесь хотя бы кого-нибудь оставить. Ну, может быть, вы на ночь кого-нибудь пришлете?
Тут я, кажется, немного переиграл. Золотозубый вдруг очень внимательно на меня посмотрел и сказал:
— Не надо волноваться, пистолета, судя по всему, в квартире нет, так что, мне кажется, ни вам, ни другим жильцам опасность не грозит. Если вспомните еще что-нибудь, дайте знать. — Во время произнесения этой могучей речи он стал осматривать нашу комнату — самое время!
Нет, кажется, ничего я не переиграл, на прощание они сочли нужным мне сказать, что я очень им помог, более того, что я человек необычный, можно даже сказать, незаурядный человек. Не всякий может, будучи прикован к постели, так вникать и таким гражданским темпераментом обладать. Вот, значит, какое они себе подобрали объяснение. И я улыбнулся им на прощание полублаженной улыбочкой опекаемых телевидением инвалидов, стоически сносящих свое положение. Откуда бы сейчас появиться моде на терпеливых? Следователи по очереди и очень осторожненько похлопали меня по плечу и отчалили. К Платону они заходить не стали, видимо, решили, что он серьезный злоумышленник, раз скрыл случай с пистолетом, и с налету его не взять.
Истерическое возбуждение давно уже спало. Будем надеяться, что я теперь до самого конца останусь таким же трезвым, как в конце разговора с пинкертонами. И не будем себя презирать за то, что это возбуждение мне удалось подавить не сразу, я все же человек. Даже недочеловек, и было бы смешно, когда бы и обладал нечеловеческим спокойствием.
За этими размышлениями я провел минут двадцать, а может, и полчаса. Ко мне, как ни странно, никто не пытался зайти. Но жизнь шла, по другим руслам, но текла. Платон повис на телефоне. Замызганный аппаратик, весь обклеенный изолентой, — результат брюхановского к нему отношения — установили в незапамятные времена в закутке возле туалета. Что-то очень двусмысленное мне всегда виделось в этом размещении. Телефоном пользовались чаще всех два человека: Мариночка — она в основном принимала направляемые ей звонки — и Платон, длинно, нудно и ежедневно кого-то добивавшийся. Угол стены возле аппарата постепенно покрылся цифрами и письменами, их не пытались закрашивать, понимая, что это так же бесполезно, как бороться с надписями в туалете.
Явилась Варвара, вид она имела необычный, подавленно-озабоченный. Мы с ней всегда разговаривали мало: «Будешь есть?», «Дай попить». Иногда месяцами — ни одного живого слова. Отношения наши, разумеется, ни дружескими, ни родственными не были последние годы, но взаимное молчание проистекало из каких-то других причин. Просто не обнаруживалось тем для разговора, и отлаженность быта не способствовала их возникновению. Действительно, как бы это выглядело, когда бы я попробовал с ней обсудить принципы древнеиндийской эстетики в творчестве Сэлинджера. Она бы решила, что я сошел с ума, и уж во всяком случае это не доставило бы ей удовольствия. Меня никогда не интересовало ее мнение ни по одному сколько-нибудь отвлеченному вопросу. В ней же абсолютно отсутствовала автоматическая женская болтливость, не разбирающая, кто является слушателем — человек, собака или шкаф. Если разобраться, то при целом ряде положительных качеств — не сплетница, не хамка, умеет молчать о своих болезнях (правда, для этого рода жалоб у нее неблагоприятный фон), — так вот, при наборе всех этих качеств она была обречена на неудачную судьбу. У нее, надо думать, начисто отсутствовало чувство реальности или же присутствовала огромная переоценка себя. При своей кряжистой, без плавных обводов, свойственных ее полу, фигуре, при массивном квадратном подбородке, слишком охотно обнажающейся при каждой улыбке верхней челюсти, при жиденьких пегих волосах и при довесочке в виде полиомиелитического племянника она была невероятно требовательна к мужчинам, ее устраивал только один вариант — любовь до гроба. Матвей Иваныч был, если мне не изменяет память, единственным и неповторимым. Смешно подумать, но именно этот нечистоплотный мерзавец возбудил в ней страсть, потопившую даже ее незыблемые нравственные принципы, не позволявшие ей, кстати, на протяжении всех этих лет избавиться каким-нибудь пристойным способом от столь обременительной обузы, какой являлся я.
Убежден, что и на стороне, на чужой жилплощади у нее также не было никаких романтических или физиологических приключений. Варвара неговорлива, но при этом и не скрытна. Любое мало-мальски значительное возмущение на серой поверхности ее эмоционального образа я бы заметил, а выработавшейся способностью интерпретировать даже микроскопические факты и события и улавливать неуловимые ассоциации фактов и событий я бы легко и сразу вычислил бы Варвариного дружка.
Во время этих моих размышлений она проделала со мной обычные манипуляции и, оставив облегченного меня, ушла «к себе». Открыла гардероб и начала шелестеть там какими-то бумажками. Странно ведь, но, живя всего в двух шагах от этого гардероба, я никогда не узнаю, чем именно она там шелестит, граница на замке. Отдает ли Варвара себе отчет в этом своем чувстве безопасности? Все, что расположено на высоте более полутора метров над полом, мне недоступно. И еще одна мысль всегда возникала у меня, когда она старалась что-нибудь прочесть или шуршала бумагой, как вот сейчас: я вспоминал о ее близорукости, особенно нелепой при выбранной тетушкой профессии. Чувство физического превосходства, редкий гость, посещало меня в такие моменты. Уж с чем-чем, а с глазами у меня все было в порядке, несмотря на бесконечное чтение в лежачем положении.
В этот момент приоткрылась дверь и мелькнуло личико Мариночки. «Начинается», — мысленно прошептал себе я и опять испытал прилив приятного волнения. Молодец, урод! По всем моим расчетам выходило, что именно Мариночка не выдержит первая и захочет узнать, почему это следователи провели у явно ни в чем не виноватого калеки втрое больше времени, чем у любого здорового жителя квартиры. Этот вопрос очень даже ее должен занимать на фоне ее собственного беспокойства. А как еще должен себя чувствовать человек, не посмевший рассказать всю правду следователям, ведущим дело об убийстве?
При Варваре она, конечно, разговаривать не захотела. Да у нее, я думаю, и нет твердого плана беседы, ей просто нестерпимо хочется поговорить, а о чем, она и сама не знает. Чем туманнее чувство вины, тем оно, если так можно выразиться, продуктивнее. В некотором роде.
Решила переждать, тихонечко на цыпочках, в мягких тапочках — в ее положении человек инстинктивно надевает мягкую обувь, чтобы создавать поменьше шума, — прокралась в сторону кухни.
Она знает, что Варвара ее не любит. Для справедливой Варвары Мариночка — типичный случай ненаказанного преступления: нарушила все правила благопристойности, спит с мужиками, водку хлещет, и никто не догадается выселить ее из Москвы.
Затрепыхалась вскрываемая снаружи общая дверь. Мне продолжает везти. Явилась Фира, у нее свой, неповторимый почерк возвращения домой. Уж не знаю, что она там делает с замком, но вся наша тяжеленная двухстворчатая дверка трепещет, как осина на ветру. Тише всех орудует при проникновении в квартиру Платон Сергеич. Застарелая привычка диссидента и развратника. И подпольную литературу, и поэтически настроенную шлюшку необходимо доставлять тайно. Матвей Иваныч обращался с дверью, как с бутылкой пива, она подчинялась одному его небрежному движению и, как мне воображалось, выпускала даже характерный дымок. Мариночка при возвращении напоминала литератора, она, может быть, и не отдавала себе в этом отчета, но в этот момент из расплывчатого лимитского бесправия концентрировалось нестерпимое желание прошмыгнуть и затаиться. Варвара и Равиль обращались с запорами наиболее нормально — аккуратно, спокойно.
Наша квартира вообще очень открыта внимательному слуху. Дверь входная под самым ухом. Встретив вошедшего, я невольно продолжал следить за ним, и почти все движения его отчетливо сообщали о себе скрипом, стуком, топотом, шелестом, жужжанием, скрежетом, шлепаньем и дребезжанием. Если в комнате Равиля была хотя бы чуть-чуть приоткрыта дверь, я не только слышал непроницаемое для моего понимания бормотание его половины, но и стук половника о край кастрюли, и цоканье ложек о дно тарелки. Я слышал даже сквозь закрытую дверь, как Платон Сергеич, стоя перед своим якобы старинным зеркалом, хлопает себя по жирным бокам и говорит «м-м». Храп Брюханова я переживал во всех деталях каждую ночь, равно как и разноголосицу часов. Разница между Варвариными и Фириными была минуты в три, посреди втискивался хронометр Платона, наигрывавший какую-то сладкую германскую музычку, так что празднование наступающего нового часа в масштабах квартиры превращалось в продолжительный карнавал.
Итак, Фира вернулась. Если она отправится на работу, а скорей всего — да, потому что сегодня ее день по графику, то через час или полтора и Равиль будет у меня на крючке. Она, конечно, что-нибудь раскопала в мусоре. И вот тогда клубок окончательно запутается.
Варвара опять собралась куда-то уходить. Мариночка заглянула и просительно пропела: «Варвара Семеновна, можно мы с Илюшей погуляем?» Не выдерживаешь, моя милая. Не выдерживай. На лице тетки ровно ничего не изобразилось. Нет, постепенно проступило неудовольствие. Она явно спешила, ей сейчас не до выполнения своих обязанностей, а одевание меня она Мариночке доверить не может, это будет, по ее понятиям, нехорошо. Чувство долга медленно взяло верх. Варвара быстрыми, привычными, как у санитарки, движениями натянула на меня брюки и застегнула молнию, как бы поставила печать на интимных тайнах нашей семьи. Все остальное разрешалось доделывать Мариночке, как и во все прошлые разы. Да, именно по штанам пролегает граница любой семьи, даже такой, как наша с Варварой. Смешная условность — медь Мариночка так же точно не принимает всерьез свидетельства моей мужественности, как и тетка, но дело именно тетки их, так сказать, обихаживать, несмотря на всю их бесполезность.
Кстати, интересно, почему это мою родную тетушку не удивляет готовность совершенно чужих людей исполнять ее непосредственные обязанности. Она всегда воспринимала как должное, когда Платон или Мариночка предлагали покатать меня. Тем более что Платона она не уважает, несмотря на его писательский дар и на все официальные письма, приходящие ему из издательства и из союза писателей; о Мариночке непрерывно слушает самые ядовитые сплетни и не хотела бы находиться с ней в соседстве. Ненавидит она только Равиля, глухо, темно и всегда. Причина этой ненависти вряд ли имеет рациональную основу. Варвара интеллектуально не слишком замысловатая конструкция, душа ее хоть и пасмурна, но прозрачна, и ненависть эта родом из иррациональной мути, которая имеется на дне любой, даже самой советской души.
Мариночка одевала меня умело и торопливо, жарко дыша мне в затылок, любой полноценный мужчина имел бы право подумать, что она дышит страстно.
Варвара ушла, даже не посмотрев в нашу сторону. И хорошо: я невольно расслабился в этот момент страстного меня обихаживания, и выражение лица у меня могло быть глуповатым. Не исключено, что я улыбался.
От Марины несомненно исходили некие токи, но мне было труднее стать мужчиной, чем Галатее женщиной.
Мариночку я успел неплохо изучить за ее московский год. Изменения, происходившие в ней, были неизбежны. Вначале это был несомненно бутон, хотя, может быть, и с червоточинкой. Строго говоря, ее вряд ли бы признали красавицей. Если бы ее можно было сухо-аналитически разложить на отдельные женские достоинства, то ей достался бы набор второго сорта. И глазки слишком близко посажены, и лобик слегка низковат, и линия губ нечеткая, и ножки коротковаты — на это, правда, есть каблуки, — и вообще все специфические женские изгибы лучше было бы расположить на большей длине. В ней была ядреность (ни капли хладнокровного городского спорта), но как бы на грани тайного таяния.
Она, что называется, «держалась» первые несколько месяцев, но потом легко, без вульгарной надрывности, без ломки перешла к свободной половой жизни. В последнее время я уже чувствовал, когда она являлась домой «после этого». Она была в возрасте разврата, он был в ней запущен, раскручен, и даже в такие моменты, когда она выполняла идеальную по своей благотворительной чистоте роль — выгуливала калеку, — отработанные пары этой истинной жизни доходили до листьев моего заброшенного либидо. И листья эти, как ни стыдно и ни смешно это признать, влажно трепетали.
Подкатив кресло, она движением, тоже обретшим черты привычного, взяла меня под мышки и стала усаживать, и я подумал, что все равно ведь из нее может получиться добродетельная жена и хорошая мать. Усаживание стоило ей определенного усилия, потому что килограмм сорок пять я все же вешу.
Погремев входной дверью и дверью лифта, медленно провалившись в старомодном стрекоте тускло освещенной кабины через три этажа, мы благополучно выкатили к моему любимому пруду.
По его нежному зеркалу в разных направлениях разгонялись порывы ряби. Неподвижно мерз в отяжелевшей осенней воде лебедь. Скорость обнажения деревьев возросла до такой степени, что стала заметна глазу, то там, то здесь бултыхается в воздухе сорвавшийся лист. Солнечные пятна на дорожке слишком суетливы, от солнца и ветра в кронах — ощущение оживления, бодрости, хотя народу вокруг пруда мало.
Мариночка, умело толкая мою трагическую повозку, усиленно подбирала слова, с которых уместнее всего было бы начать разговор. Она не может просто так на меня наброситься с грубыми вопросами. В наших отношениях есть некий порог взаимной ценности, что ли, который вынуждает к некоторым церемониям, к откровенности и к точности. При мне нелепо болтать, со мной надо разговаривать, потому что известно и проверено — я слушаю.
Вообще-то человек, если очень хочет, всегда может добиться своего. Если он поставит себе задачу, чтобы все к нему обращались «ваше величество» и будет на этом стоять неотступно, он своего добьется. Большинство сочтет его сумасшедшим, почти все отвернутся, по те, кто останется при нем, будут его называть, как он пожелает. Пусть таких будет всего трое или даже один. Не бывает людей, которые не были бы нужны хотя бы одному человеку.
Вдохнув полной грудью неповторимый воздух с осеннего пруда, я решил сам начать разговор.
— Самое интересное, Марин, что его убили в результате схватки, борьбы. То есть то ли ему угрожали пистолетом и он кинулся на того, кто угрожал. То ли он угрожал сам, и жертва его в процессе, так сказать, самозащиты так повернула пистолет… что пуля попала точно вот сюда.
Мариночка остановилась. Второй вариант из описанных мною точно совпадал с тем, что должны были, по ее мнению, подумать все, кто знал историю ее взаимоотношений с Брюхановым. Историю, которую она скрыла от следствия.
— Это они тебе сказали? — спросила она довольно сдавленным, как и положено перепуганному человеку, голосом. Кресло мое дрогнуло, замедлило свой целительный бег, но вскоре снова пошло с привычной скоростью.
— На твоем месте я бы не переживал.
Она нервно хохотнула. Как же ей не опасаться: у всех остальных оснований грохнуть этого поганого гада ничуть не больше, чем у нее, но что делать с ощущением, что двое серых мерзавцев присматриваются именно к ней. Она не знает, почему у нее такое ощущение, но оно есть. Ладно, Равиля он называл Мамаем, но это не так уж страшно, это на шутку даже похоже. Почему же Равиль не уходил в другой ЖЭК? Почему держался за Брюханова? Значит, не очень-то обижался. У нее же совсем другой вариант, у нее такое наверчено… И комнату обещал закрепить, и Владика он знал…
— Ты что, замуж за Владика собралась?
— А почему бы и нет? — с вызовом спросила она.
Владик этот был худым пижонистым мерзавцем из типичной московской семейки с «Аэропорта». Сынок родителей, убежденных, что их московская прописка — это что-то вроде римского гражданства. Роман с Мариночкой для него начинался, как хождение в народ, но потом она его чем-то зацепила. Постель — это абсолютно демократическая территория, даже американский конгресс, думается мне, уступает ей в этом. В постель Марины заносило даже нескольких платоновских приятелей, даже одного известного сочинителя. Марина настолько была поражена его высоким желанием совокупиться с нею, что с гордостью поведала об этом мне. Впрочем, могла бы и промолчать, по изменениям в ее словаре я бы сам сделал соответствующий вывод. Но Владика, я думаю, она взяла не обновленным словарем, а каким-нибудь вывезенным в недрах натуры старинным калязинским приемом.
— Ну, а он женится на тебе?
— Ты хам, Илюша.
— Ты же знаешь, что нет.
— Ну если хочешь знать, то он почти совсем согласился.
— По идее, этот скандал с трупом Брюханова должен добавить тебе привлекательности.
— Как же, — опять нервно хохотнула она.
Поделиться книгой: