- А куда нам их прикажете девать? - ответил тот, поняв этот взгляд. Обстановка не позволяет брать пленных... Всех! - И он размашисто начертил пальцем в воздухе крест.

- Господин полковник, - козырнул ему сотник Карташов. - Для штаба нужен еще один повар. Может быть, тут найдется? Да денщик у меня обморозился, - разрешите взять одного в денщики?

- А он из вашего же револьвера пулю вам не всадит?

- Это едва ли! - улыбнулся сотник.

- Дело ваше! - махнул рукой полковник в знак согласия.

Карташов подошел ближе к пленным.

- Повара есть?

- Я был поваром у Филиппова! - крикнул один.

- А я готовил в "Яре", - отозвался другой.

Сколько надежды послышалось Вадимке в этих голосах!

- Выходи оба!.. Выходи и ты! - сказал сотник совсем молодому парню, посиневшему от холода. Видно, сотник его выбрал себе в денщики. Одевайтесь! - указал он на валявшееся на снегу обмундирование, на которое уже успело намести снегу.

Сотника Карташова Вадимка знал - о нем в обозе говорили, что он без офицерского гонору и очень справедливый человек.

- Все! - отрубил полковник и пошел в штабной курень.

Вадимка сорвался с места и побежал ко двору, где стояла его бричка. Ему хотелось спрятать куда-то голову, чтобы не видеть и не слышать. Неужели этих людей расстреляют? А дома на хуторе старики говорили, что пленных расстреливать не полагается. Но скоро за станицей захлопали частые выстрелы, глухо доносившиеся сквозь пургу. Вадимка в страхе закрыл уши озябшими ладонями и горько заплакал. Но никто не услышал его плач, никто не подошел к его бричке. До Вадимки никому не было дела. Долго плакал потрясенный парнишка, но когда на душе немного полегчало, он сказал своим коням:

- Не горюйте... Когда-нибудь вернемся домой... Не всегда же будет такое.

Но тут рыдания снова стали его душить - кони-то стоят голодные, они надеются, что он их накормит!.. Вадимка смахнул слезы и пошел выпрашивать у фронтовиков хоть охапку сена.

События у штаба, однако, не шли с ума, перед глазами появлялся грозный усатый полковник и пленные, понуро стоявшие перед ним.

...На этот раз Вадимке никто не дал сена. На свой двор он пришел совсем грустный, на Гнедого и Резвого старался не глядеть.

Один из обозников сказал:

- Что? Зажурился? Вот то-то и оно!.. На фронте вот дела, видать, совсем хреновые. Придется опять пятки салом смазывать. А ежели догонят?.. Тебе, парень, совсем будет труба. Красные сочтут тебя за добровольца и обязательно башку тебе отвинтят. И коней твоих заберут... Поневоле зажуришься!

...А потом фронт покатился дальше на юг. Вадимка хорошо помнил, как это началось. В тот день было тихо и пасмурно, пурга унялась. Они стояли в станице Хомутовской. Внезапно до них донесся грохот артиллерии красных. Такого грохота Вадимка еще никогда не слыхал. Из всех куреней люди выбежали на улицу. Фугасные снаряды - так их называли казаки - рвались где-то за станицей, но Вадимка хорошо видел, как высоко над землей, ослепительно сверкнув, лопались шрапнели. Все поняли, что выдержать такое уже нельзя. Поднялась суматоха, по тревоге штаб стал грузиться на подводы, Вадимкину бричку завалили офицерским багажом. О сопротивлении уже никто не думал. Последний отступ начался.

...А на Кубань пришла весна, чаще выглядывало солнышко, снег начал быстро таять. Кубанский чернозем превратился в непролазную жижу. Кони брели в ней по колено, еле волоча повозки, увязавшие в грязи. Когда в Екатеринодаре переправились по железнодорожному мосту через Кубань, стало еще труднее. Вся отступавшая армия втиснулась в две узкие линии, железную дорогу и проселок, тесно жавшиеся друг к другу. По полотну железной дороги шли пешие. Люди, выбившись из сил, - а среди них было много тифозных валились в грязь на откос насыпи. Другие шли мимо, стараясь на них не смотреть. По проселку двигались всадники и подводы. Ослабевшие кони падали на дороге, тонули в жидкой грязи. Их бросали или из жалости пристреливали, повозку тоже приходилось бросать. Чем дальше уходили, тем все больше оставалось позади брошенных лошадей и повозок, а на насыпи умерших или умиравших людей. Вадимке было страшно. Чтобы не упали его Гнедой и Резвый, он в станицах во время ночлега старался не только добыть для них корму, но и отдавал им почти весь свой хлеб, который ему иногда выдавали.

- Я уж как-нибудь и без хлеба просижу на бричке. Мне-то что!

Почти после каждого ночлега утром в их обозе не досчитывались нескольких человек - казаки убегали, чтобы сдаться красным. Людей в обозе становилось все меньше. Вадимка сдаваться красным боялся, ему хорошо запомнились слова обозника в Хомутовской, что его сочтут за добровольца, отвинтят ему голову и коней заберут. А если красные догонят и сами возьмут его в плен? Такого Вадимка не допускал - красные по непролазной грязи двигаются ничуть не быстрее, чем отступающие. А вот если доедем до моря, тогда что? Об этом парень старался не думать. Там видно будет!

Не один раз на станицы, где ночевал обоз, нападали банды зеленых. Начиналась несусветная стрельба, густо посвистывали пули, в станице поднималась паника, отступавшие превращались в бегущих. Обоз, где был Вадимка, с возможной быстротой, какую позволяла грязь, старался выскочить из станицы. К счастью, дело ограничивалось только этим, зеленых Вадимка так и не видал. Его по-прежнему заботили не зеленые, а красные, которые будут решать судьбу белых.

Но вот, наконец, добрались они до моря. На окраину Новороссийска втиснулись с трудом. Город оказался забитым людьми, лошадьми и повозками. Гул голосов и конское ржанье напомнили Вадимке Покровскую ярмарку на берегу Донца рядом со станицей Каменской, куда он однажды ездил с дедом. По шоссе из Новороссийска в порт шла сплошная вереница пеших людей. Совсем недавно большинство из них были кавалеристами, а теперь коней пришлось бросить в городе. Для большинства казаков это было настоящее горе: ведь конь не раз спасал их в беде, они были привязаны к нему, как к верному другу. А вот теперь приходилось расставаться. Многие плакали. Казаки не расседлывали коней. Ослабив подпруги и разнуздав коня, они снимали с седла суму со скудным продовольствием. Вот один из казаков, погладив коня по гриве, безнадежно махнув рукой, пошел сгорбившись прочь, натыкаясь на людей. Другой, припав к конской шее, долго стоял, поглаживая своего друга по спине. Вадимка отвернулся.

По их обозу передали приказ - бросать подводы, брать с собой только еду и отправляться на пристань No 5. Бросить Гнедого и Резвого на произвол судьбы? С этим Вадимка не мог примириться. Как же ему быть? Подошел офицер штаба - его багаж лежал на бричке Вадимки. Офицер сказал обозникам:

- Тех, кто дошел до моря, красные будут считать самыми лютыми врагами. Они нас не пощадят... Снимайте чемоданы, надо спешить на пристань. Да прихватите подводчика - он пусть тоже тащит что-нибудь.

"А как же все-таки с конями? - напряженно думал Вадимка. - Кони-то не поены со вчерашнего дня. Пропадут же кони!" - И тут неожиданно к нему пришло решение. Пока снимали чемоданы, Вадимка побежал в дом, около которого они стояли, и спросил:

- А кто у вас тут извозом занимается!

Хозяин нехотя сказал:

- Через два двора живет извозчик.

Парнишка опрометью подбежал к бричке, на которой уже не было чемоданов.

- Я сейчас! - крикнул он и погнал коней ко двору извозчика. Но ему с трудом пришлось пробираться сквозь толпу, запрудившую улицу.

Хозяин этого дома лежал на кровати, укрывшись с головой, - то ли хворал, то ли в этот недобрый час притворился хворым.

- Дядя! - выкрикнул запыхавшийся Вадимка. - Я вам отдаю коней вместе с бричкой. Возьмите, ради Христа!

Удивленный хозяин выглянул из-под одеяла и молча уставился на мальчишку.

- Они только со вчерашнего дня не поеные. Напоите их обязательно... Кони... очень... очень... хорошие! - и Вадимка расплакался.

Он выбежал во двор. Прижался щекой к носу Гнедого, потом Резвого и понял, что уйти от своих друзей он не может. "Останусь с ними, и все!" решил он.

- Куда тебя черт занес? Шалопутный какой-то! - услышал он над собой разъяренный окрик казака. - Хватай чемодан!

Последовал толчок сильной руки. Плохо соображая, Вадимка взвалил чемодан себе на плечо, почувствовал, что ноша для него была чересчур тяжела, пошатываясь пошел следом за казаком. И тут вспомнил, что в бричке остался хлеб. Больше еды у него не было, но вернуться за хлебом он побоялся, старался только не отстать от офицера и казаков. Ему мешали обгонявшие его люди, а скоро в толчее Вадимка и совсем потерял своих спутников из виду.

- Хуторец, да это ты, что ли? - едва расслышал он сквозь стоявший кругом гомон.

Вадимка свалил чемодан на затоптанное грязью шоссе.

Перед ним стояли два его соседа - Василий Алешин и Яков Чугреев. Он с трудом поверил глазам - в такой уйме народу и вдруг соседи! Чугреев был с винтовкой и шашкой, Алешин - без оружия.

- Ты с кем? - спросил Алешин.

- Да вот... Офицер пошел... А я следом.

- Плюнь ты на своего офицера, приставай к нам... Теперь хуторцам надо держаться гуртом, - приказал ему Алешин. - Служба наша кончилась!

- А это чей? - спросил Чугреев, кивнув на чемодан.

- А это офицеров...

- Где ты будешь теперь искать своего офицера? Нехай он идет себе с богом, а его добро нам пригодится, - сказал Чугреев и взял чемодан.

- Держись, Вадим, за нас. Пропадать, так всем вместе, - твердо сказал Алешин.

Так Вадимка попал на эту пристань, на самый край русской земли.

Глава 2

"ВОТ ТАК-ТО!"

Теперь, лежа на ворохе английских шинелей, пахнувших нафталином и гарью, Вадимка старался уверить себя, что его друзьям - Гнедому и Резвому - будет хорошо. И это успокаивало. Происходящее в порту все больше и больше доходило до его сознания. Плотная громада людей, освещенных ослепительно мигавшим пожаром, напомнила Вадимке большую картину "Страшный суд", которую он видел в притворе их хуторской церкви. Богомаз изобразил на ней вот такое же множество людей. Кругом люди... люди... люди. Небольшая их кучка, во всем белом, шла в рай, остальные, в темных одеяниях, всем скопом шли в ад. А он - ад - находился тут же рядом. Из огромной расселины в земле вырывался огонь. Он ярко освещал шедших туда грешников, как освещают сейчас отблески пожара всю эту сгрудившуюся на пристани темную толпу. Правда, люди эти никуда не идут: им некуда идти земля здесь кончалась, начиналась вода, а по воде пешком не пойдешь. Набросав на грязные причалы груды английского добра, они расселись большими и малыми кучками и пьянствовали. Ящики с водкой стояли тут же...

Вдруг рядом громко загалдела загулявшая компания. Сначала ничего нельзя было разобрать, потом гвалт стих и Вадимка узнал голоса споривших между собой казаков. Это были знакомцы Вадимки - Василий Алешин и Яков Чугреев.

...Дворы Алешиных и Чугреевых стояли рядом с двором семьи Вадимки один по одну сторону, другой по другую - но Василия и Якова мальчишке приходилось видеть очень редко. Сначала Вадимка был маленьким, а соседи ушли на действительную службу, потом на германскую и на гражданскую войну, и знал Вадимка их только по рассказам взрослых. Служить Василию и Якову всегда приходилось в одном полку, они даже дружили между собой, но все удивлялись, как могли эти казаки уживаться друг с другом.

Уж очень они были разные. На хуторе посмеивались, что Василий и Яков родились разными "и снаружи и изнутри". Василий - длиннолицый и белокурый, Яков - круглолицый и чернявый. Но тут удивляться было нечему, удивительным казалось другое - жизнь терла и мяла обоих одинаково, им доводилось попадать в одинаковые переплеты, но характеры у этих людей как были разные, так и остались. Казаки говорили, что у Василия Алешина нрав - "не бей лежачего"! А насчет Якова на хуторе повторяли слова одного деда: "Наверно, его когда-нибудь нечаянно напоили молочком бешеной коровки".

...Вадимка стал прислушиваться, о чем сейчас спорили его соседи.

- Ешьте, пейте, братцы, - говорил Василий Алешин. - Не иначе, как начальство старые долги нам отдает. При царе нашему брату полагалось в день жалованья одна копейка и две трети. А мы с четырнадцатого года видели только шиш с маслом - приход с расходом верен и остатка нету. Посчитайте, сколько недоимок за начальством теперь накопилось!.. А приварок сами знаете какой у нас бывает на фронте. А на ужин скрутни - покрутишься, покрутишься, да и спать ляжешь. А одежа? Яко наг, яко благ...

- Опоздало начальство нам долги платить. За одну ночь не успеем получить... Все пошло на распыл! - рыкнул Яков.

- Что верно, то верно, - согласился Алешин. - На распыл... Вон сколько одежи, обувки горит за здорово живешь. А ить сколько народу голого и босого сейчас в России!..

- Сама Россия пошла на распыл - вот что чудо! - перебил его Яков. Остались у нас одни шкуры, и те утром достанутся красным.

- А на кой черт красным наши шкуры, их дубить не будешь.

- Вот не придут пароходы, а придут красные, погляжу я, что они тебе скажут?

- А они мне скажут: вот что, Василь Алешин, - отвоевался ты, браток. Знаем, что осточертело тебе это занятие. Вон видишь эту железную дорогу, шагай, Василь, по шпалам до самого своего хутора. Да поспешай, а то, сам видишь, на дворе весна, опоздать можешь, люди отсеются... А я помахаю им ручкой, доберусь до дому, высплюсь, побреюсь и начну налаживать плуг да бороны... А насчет России я тоже подумываю. И что она, бедная, будет делать без Якова Чугреева! Погибнет небось!

- Довели Россию!.. А что будет дальше?

- Что верно, то верно - деньги считаем на тысячи, а ходим без порток! Но помяни мое слово, придет время - рублевая бумажка снова будет у нас цвета спелой пшеницы, трешница - как трава зеленая, пятишница - как небо голубое, а десятка - как заря утренняя!

- Вот придет заря утренняя, а с нею красные, отрубят тебе башку, и не увидишь ты, друг мой, ни голубого неба, ни зеленой травы! - проворчал Яков.

- Не меряй, Яков, на свой аршин. Отвязывать башку - это уж по твоей части. Сколько народу ты за войну перевел! Эти люди тебе во сне не снятся?

- Война есть война! Или грудь в крестах, или голова в кустах... Уж такой военный закон!

- А я-то думаю, что место голове на плечах! Так что, война войной, да воители разные бывают!

- Вот уж из тебя воитель всегда был никудышный. Уж я-то знаю!..

Тут в разговор стали вмешиваться другие казаки, голоса Василия и Якова снова утонули в общем шуме, Вадимка уже ничего не мог разобрать. Он потерял интерес к этому разговору и стал снова смотреть, что делалось вокруг. Его внимание привлекла высокая фигура молодого офицера.

- Мы были у ворот Москвы, господа! - донесся до Вадимки пьяный голос - У ворот Москвы, вы это понимаете?.. Но нам всадили нож в спину. Нас предали!..

- Сядь, Сергей, хватил лишнего. Оставь свой бред.

- Не-ет, это не бред!.. Я два года не выходил из огня, я без остатка отдавал себя делу России, я готов был отдать жизнь... А мне плюнули в душу. Мы за них умирали, а эта штабная сволочь кутила в тыловых ресторанах. А мы-то, идиоты, верили в какие-то и-де-а-лы!

Поднялись еще двое и стали усаживать разбушевавшегося.

- Постыдись, кругом нижние чины!

Но шумевший вырывался.

- Нижние чины! Вот им-то я и хочу сказать... Братцы, наши хозяева нас бросили, а сами удрали... Я не хочу умирать за эту дрянь!

Пьяного схватили под руки и усадили на место.

В группе офицеров, сидевшей поодаль, было, кажется, весело. Кто-то рассказывал:

- Однажды ночью был я начальником караула. Пошел проверять посты. Подхожу к одному посту... смотрю... часовой улегся и спит. Растолкал я его: "Ты что же делаешь? А противник?.." А парень в ответ: "А противник разве спать не хочет?"

Компания рассмеялась... Офицеры смеются... В такую-то страшную ночь... Наверно, потому, что боятся заплакать.

...Вдруг по пристани пронесся гул, послышались ликующие выкрики, поднялась суматоха, люди стали собирать пожитки. Вадимка вскочил на ноги, иначе затопчут. Он поспешил стать рядом с Василием Алешиным. Со всех сторон их сжала толпа, стало трудно дышать. Все уставились в ту сторону, где из темноты выплывало белое судно; при свете пожара оно казалось совсем розовым. С палубы была слышна команда.

- Неужто на этот баркас думают погрузить все наше стадо? - вздохнул Яков Чугреев.

- Ждали несметный флот, а прислали какую-то лоханку, - прибавил кто-то.

- А можа следом да придут ишшо пароходы, - сказал казак, которого притиснуло совсем рядом. Он держался за два туго набитых мешка.

- Дожидайся, кума, мягких, - ответили ему.

Неожиданно Василий Алешин взял Вадимку за руку и крепко сжал его ладонь. И это тронуло Вадимку до слез, он почувствовал себя под защитой взрослого человека, о котором с малых лет слышал много хорошего. С тех пор как Вадимка уехал из дому, никому до него не было дела.

- Не спеши, парень, на пароход... Нас с тобою за морем никто не ждет, - услышал Вадимка шепот у самого уха.

Слова Алешина изумили и обрадовали его. Вадимка боялся попасть к красным, но уезжать куда-то за море ему очень не хотелось. А как же мать, как же дом, как же ребята? Как же без всего этого? И вот такой человек, как Василий Алешин, говорит, что уезжать никуда не нужно. Уж он-то знает, как лучше! И Вадимка тоже сжал ладонь Алешина.

Судно причалило. Со всей пристани к берегу бежали люди. Началась страшная давка. Дышать стало еще труднее. Напряжение возрастало. С берега толпа криками торопила судовую команду. Почему так долго устанавливают трап? Все ждали, что сейчас начнется посадка, но внезапно с парохода на берег сошли офицеры с винтовками и загородили вход.

- Штаб-офицеры есть? - послышалось с палубы.

Наступила тишина, а потом понеслось в ответ:

- Тут все генералы!

- Я тоже стал бы генералом, да в арифметике слаб!

- Плох тот солдат, кто не хочет быть генералом! Таких берете?

Некоторые офицеры протиснулись к трапу. Их пропустили на палубу. Но одного, пробившегося вперед, вдруг оттолкнули обратно в толпу.