Принцесса и Гоблин (др.перевод)

7. Копи

Керди шел домой посвистывая. Он решил никому не рассказывать о встрече с принцессой из боязни доставить неприятности её няне, ибо хотя он и подсмеивался в душе над её нелепыми понятиями, но вовсе не желал ей вреда. Гоблинов по дороге он больше не встретил и вскоре уже крепко спал в своей постели.

Но посреди ночи он внезапно пробудился. Ему почудилось, что снаружи доносится какой-то странный шум. Мальчик сел и прислушался, затем встал с постели и, тихонько приоткрыв дверь, вышел из дому. Когда он украдкой заглянул за угол, то увидел под своим собственным окошком нескольких приземистых существ. Знакомые фигуры, ничего не скажешь, подумал Керди. Но едва начал он своё: «Раз, два, три!» — как они засуетились, бросились врассыпную и пропали в темноте. Мальчик рассмеялся и воротился в дом, вновь залез в постель и тут же крепко уснул.

Когда на следующее утро он проснулся и вспомнил ночное приключение, то пришёл к выводу, что поскольку раньше такого ещё не случалось, значит на этот раз гоблины здорово раздражены тем, что он взял принцессу под свою защиту и помешал им пугать и преследовать её. Но когда он одевался, то уже не думал об этом, так как враждебность гоблинов нисколько его не беспокоила.

А сразу же после завтрака они с отцом отправились в копи.

Они вошли в недра горы сквозь естественную расщелину под огромной скалой, в том месте, откуда вырывался на свет ручеёк. Несколько ярдов они шли прямо, затем ход поворачивал и круто уходил вниз, в самое сердце горы. Минуя многочисленные углы, загибы и разветвления, а по временам перебираясь по дощатым настилам через бездонные провалы, они шли в глубь горы, пока не добрались до того места, где оставили работу в прошлый раз. Здесь рудокопы добывали много видов ценной руды, ведь те горы изобиловали лучшими металлами. С помощью кремня, кресала и трутницы мальчик с отцом зажгли свои лампы, прикрепили их на голове и вскоре вовсю заработали кирками, лопатами и молотками. Отец и сын работали рядышком, но не в одной и той же штольне — штольнями называют коридорчики, прорубленные в толще породы, — потому что когда рудная жила не слишком широка, каждый рудокоп вынужден скалывать руду в своей штольне в одиночестве, словно в норе — такой узкой, чтобы только хватало места для работы, иногда даже в совершенно скрюченной позе. Когда же они, бывало, на минуту приостанавливали работу, то слышали со всех сторон, то ближе, то дальше, звуки работы своих товарищей, прорубающихся во всех направлениях внутри огромной горы: одни бурили в скальной толще отверстия, чтобы заложить порох и взорвать её, другие лопатами насыпали отбитую породу в корзины, которые выносились затем к выходу из копи, третьи стучали своими кирками. А иногда, если рудокоп находился в совершенно безлюдном месте, он мог услышать только лёгкое постукивание, не громче стучания дятла по дереву, ибо звук доносился с далёкого расстояния сквозь скальную твердь.

Работать было нелегко, ведь под землёй очень жарко, однако люди приноровились, и некоторые рудокопы, когда хотели заработать немного больше денег на свои личные нужды, оставались в руднике и после ухода своих товарищей, чтобы проработать всю ночь. Впрочем, отличить там ночь ото дня можно было только почувствовав усталость или желание спать, ведь ни один солнечный луч не проникал в эти сумрачные области. Те, кто оставался в копи на ночь после ухода своих товарищей, всё же рассказывали следующим утром, что всякий раз, как они останавливались, чтобы перевести дух, то слышали со всех сторон какое-то постукивание, словно в горе работало даже ещё больше народу, чем днём; и некоторые с тех пор вообще больше не оставались в горе на ночь — все прекрасно понимали, что те звуки производила деятельность гоблинов. Гоблины работали только по ночам, потому что день рудокопов был ночью гоблинов. Большинство рудокопов не на шутку боялись гоблинов, и среди них ходили жуткие рассказы о том обхождении, которое встречали те, кого гоблинам удавалось застать за ночной работой врасплох. Однако самые смелые из рудокопов, а к таковым принадлежали Питер Питерсон и Керди, который во всём подражал своему отцу, снова и снова могли оставаться в руднике на ночь, и хотя пару раз они сталкивались с несколькими блуждающими гоблинами, но всякий раз не преминули обратить их вспять. Как я уже говорил, главным средством от гоблинов были песенки, потому что гоблины ненавидели любое пение, а некоторые из песенок так просто не переносили. Я подозреваю, что сами гоблины не умели слагать стихи и петь песенки, оттого-то так сильно их не любили. Как бы то ни было, больше всего боялись гоблинов именно те, кто сам не мог сложить простенького стишка, ибо хотя и существовали кое-какие древние песенки, которые тоже могли подействовать, но было отлично известно, что только свежая песенка, сочинённая по всем правилам, была особенно ненавистна гоблинам и поэтому неминуемо обращала их в бегство.

Возможно, мои читатели захотят знать, с чего это гоблины работали ночи напролёт? Они же не люди, чтобы добывать руду на продажу. Но всё станет понятным, когда я сообщу о том, что случайно стало известно Керди этой же ночью.

Потому как Керди решился, если только отец позволит ему, остаться в копи на ночь после ухода всех рудокопов. На это Керди имел две причины: во-первых, он хотел заработать немного побольше, чтобы купить тёплую красную юбку для своей матери, которая как-то пожаловалась, что в эту осень горный воздух что-то раньше обычного стал морозным; и во-вторых, Керди надеялся, что ему удастся выяснить, какую такую пакость замышляли гоблины в прошлую ночь под его окошком.

Когда он рассказал о своём желании отцу, тот не возражал, ибо не сомневался в храбрости и находчивости своего сына.

— Жаль, что и я не смогу остаться с тобой, — сказал Питер, — но я хочу этим вечером отдать визит священнику, и, кроме того, у меня весь день сильно болела голова.

— Мне очень жаль, отец, — сказал Керди.

— А, не переживай. Ты ведь не будешь забывать об осторожности, не правда ли?

— Да, отец, я буду настороже, обещаю тебе.

Керди был единственным, кто решил остаться в руднике. Около шести часов вечера остальные рудокопы стали собираться наверх, и каждый пожелал ему спокойной ночи, напомнив при этом, чтобы он посматривал по сторонам — ведь все они очень любили мальчика.

— И не забывай своих песенок, — сказал один.

— О нет, не забуду, — ответил Керди.

— Что за беда, если и забудет, — сказал другой. — Когда понадобится, так он тут же насочиняет новых.

— Да, но на это уйдёт время, — возразил третий, — и пока они будут вариться у него в котелке, гоблины как раз на него насядут.

— Уж я постараюсь, — ответил на это Керди. — Им меня не испугать.

— Нам это отлично известно. — С этими словами рудокопы его покинули.

8. Гоблины

Некоторое время Керди проворно работал, собирая лопатой в кучу всю руду, которую он сколол за день, чтобы утром вынести её наверх. Керди слышал беспрестанное постукивание гоблинов, но не обращал на него никакого внимания, так как оно доносилось из толщи каменных стен горы. К полуночи Керди сильно проголодался, поэтому опустил свою кирку, достал ломоть хлеба, который с самого утра положил для сохранности в одну старую выемку в скале, уселся на груду руды и съел свой ужин. Затем он откинулся на спину, чтобы минут пять отдохнуть, перед тем как начать снова, и прислонился затылком к стене. Но не пролежал Керди в этом положении и минуты, как услышал нечто такое, что заставило его навострить уши. Это прозвучало словно голос внутри скальной толщи. Спустя мгновение голос послышался вновь. Голос гоблина — в этом не было никакого сомнения! И теперь мальчик смог различить слова.

— Не лучше ли нам убраться отсюда сейчас же? — произнёс этот голос.

Ему отозвался ещё кто-то — голосом более грубым и низким:

— Спешка ни к чему. Этой ночью негодный маленький крот сюда не пробьётся, даже если будет работать ещё упорнее. Он и понятия не имеет, где тут самое тонкое место.

— Но ты всё ещё думаешь, что жила действительно доходит до самого нашего жилища? — сказал первый голос.

— Да, но только порядком дальше того места, до которого он сейчас добрался. Нанеси этот негодник удар немного в сторонке — как раз вот здесь, — сказал басистый гоблин, стукнув по тому самому камню, к которому Керди прислонил голову, — он бы пробился прямёхонько сюда, но сейчас-то он в парочке ярдов поодаль, и если всё так же будет следовать жиле, неделя пройдёт, прежде чем она выведет его к нам. Вон где кончается жила — долгонько ещё. Но нам и впрямь следует переселиться уже сегодня. Ты, Хельфер, бери тот большой сундук. Это ведь твоя работа, сам понимаешь.

— Да, папаша, — сказал уже третий голос. — Только вы помогите мне взвалить его на спину. Ужасно тяжёлый.

— Да уж, не торба, набитая дымом. Да только и ты, Хельфер, крепок, что гора.

— Так-то оно так, папаша. Я и сам знаю, что на многое гожусь. Но я не могу нести такую тяжесть, если ноги мои не согласны.

— Это твоё слабое место, не правда ли, сынок?

— Не твоё ли тоже, папаша?

— Что ж, честно признать, это слабое место всех гоблинов. Почему наши ноги так размягчились, я, доложу вам, не имею ни малейшего представления.

— Особенно принимая во внимание, что голова у тебя такая крепкая, отец.

— Да уж, сынок. Гордость гоблина — это его голова. Только подумайте — эти ребята с поверхности вынуждены надевать шлем и прочие побрякушки всякий раз, как идут сражаться. Ха-ха!

— Но вот почему мы не носим обуви как они, а, отец? Я бы не прочь обуться — особенно когда на шее у меня такой тяжеленный сундук.

— Понимаешь, мода у нас не та. Король же не носит обуви.

— Так королева носит.

— Носит, но только как знак отличия. Видишь ли, первая королева — я хотел сказать, первая жена короля, — вообще-то носила обувь, но это оттого, что она была из верхних; поэтому, когда она умерла, следующая королева решила: «А чем я хуже?» — и тоже стала носить обувь. Это всё от гордости. Остальным-то женщинам она ни за что не позволит обуться.

— Я бы и так не обулась, нет, ни за что! — произнёс самый первый голос, который, по всей вероятности, принадлежал матери семейства. — Удивляюсь, почему ни первая королева жить не могла без обуви, ни вторая?

— Говорят тебе, что первая королева была из верхних, — прозвучал ответ. — Насколько я знаю, это единственная глупость, в которой повинен его величество. Ну, стоило ли ему жениться на этой чужестранке — ведь её сородичи наши исконные враги.

— Он, я думаю, влюбился в неё.

— Фуй-фуй! Он совершенно счастлив нынче с женщиной из своего собственного народа.

— Она ведь очень быстро умерла? Может, они её задразнили до смерти?

— Как бы не так! Король боготворил следы её ног.

— Тогда отчего же она умерла? Воздух наш был не по ней?

— Она умерла после рождения молодого принца.

— Ну и глупо поступила! Мы так никогда не делаем! Это, наверно, оттого, что обувалась.

— Чего не знаю, того не знаю.

— А почему они там наверху всегда обуваются?

— А, вот это разумный вопрос, и я на него отвечу. Но чтобы ты поняла, я должен раскрыть один секрет. Я как-то подсмотрел, как выглядят ноги королевы.

— Босые?

— Да, босые.

— Ух, ты! Неужто? И как это случилось?

— Неважно, как случилось. Она-то не знала, что я видел её ноги. И что ты думаешь? На них были цыпочки!

— Цыпочки! А что это?

— Хороший вопрос! Я бы и сам не знал, если бы не увидел королевиных ног. Только представьте себе! Самые кончики её ступней были расщеплены на пять или шесть тонких отростков!

— Какой ужас! И как только король мог полюбить такую!

— Ты забываешь, что она носила обувь. Потому-то и обувалась. Из-за этого все мужчины и женщины там наверху тоже обуваются. Они не выносят вида своих голых ног.

— Ага, теперь понятно. И если тебе, Хельфер, снова захочется обуться, я тебе по ногам так и врежу — будь уверен.

— Ой, нет, не надо, мамочка!

— Ну, так забудь про обувь.

— Но с таким большущим ящиком на шее...

Последовал дикий крик, который, как догадался Керди, был ответом старшего сыночка на удар мамаши по его ногам.

— Ну и ну, я никогда ещё не узнавал так много зараз, — послышался четвёртый голос.

— Да уж, твои познания далеки от вселенских размеров, — ответил отец. — Тебе исполнилось лишь пятьдесят в прошлом месяце. Ты, значит, возьмёшь на себя кровать с матрацем. Вот закончим наш ужин, и сразу же снимемся с места. Ха-ха-ха!

— Чего это ты смеёшься, муженёк?

— Смеюсь, как подумаю, какая неприятность ожидает рудокопов в не столь отдалённом будущем.

— Не хочешь ли и нам рассказать?

— Так, ничего особенного.

— Да говори уж. Вечно у тебя что-то на уме.

— Да уж побольше, чем у тебя, жена.

— Может и так, но не больше того, что и я сама могла бы разузнать, вот что.

— Ха-ха! Умеешь отбрить, ничего не скажешь. Ну и мамаша у тебя, Хельфер!

— Да, папаша.

— Что ж; думаю, про это стоит рассказать. Во дворце сегодня вечером совещаются насчёт этого дела, и как только мы уберёмся из этих прохудившихся стен, я собираюсь сходить туда и узнать, какую именно ночь они для этого назначили. Рад буду посмотреть, как этот маленький разбойник с той стороны будет в муках...

Здесь он понизил голос, и Керди смог расслышать только неясное бубнение. Столь же нечленораздельное, как будто у гоблина во рту был не язык, а сосиска, оно зудело за стенкой битый час. Наконец вновь раздался голос матери семейства.

— А нам-то что делать, когда ты отправишься во дворец?

— Я позабочусь, чтобы вам было спокойно в новой квартире, которую я прорыл для вас за последние два месяца. Подж, хватай стол и стулья. Поручаю их тебе. У этого стола семь ножек, и у стульев по три. Отвечаешь за каждую.

Затем поднялась перепалка насчёт прочего домашнего скарба и того, кто его будет нести, и Керди не услышал больше ничего важного.

Теперь он знал по крайней мере одну из причин постоянных ночных постукиваний. Это гоблины своими молотками и кирками сооружали себе новые квартиры, чтобы было куда отступить, если рудокопы подберутся вплотную к их жилищам. Но он выяснил две вещи ещё большей важности. Первая была вот какая. Гоблины собирались причинить рудокопам какое-то тяжкое бедствие, и были уже почти готовы привести в исполнение свой коварный план, вторая же — насчёт одного слабого места самих гоблинов: Керди раньше и не подозревал, что их ноги были такими слабосильными. Он, правда, слыхал, будто у них на ногах нет «цыпочек», но сам наблюдал гоблинов только издали и в сумерках (когда они обычно и появлялись), поэтому не имел случая убедиться лично. Для него было также загадкой, вправду ли гоблины не имеют пальцев на руках — а такое о них тоже рассказывали. Один рудокоп, больше других умудрённый жизнью, при всяком удобном случае начинал доказывать, что именно так обстояло дело у всех первобытных людей, и что пальцы на руках и ногах развились лишь вследствие упражнения и воспитания. Питер-рудокоп, отец Керди, язвительно соглашался с таким предположением и даже приводил в пример детские варежки, которые якобы свидетельствовали о первоначальном положении вещей, да и чулки, предназначались ли они для ног с цыпочками или без, во все времена, видать, традиционно шились на древний манер. Но важнее всего, конечно же, была слабость гоблиновых ног. Об этом стоило рассказать рудокопам! Вот только Керди оставалось ещё выяснить, какой зловредный план гоблины замышляли против них.

Хотя Керди и знал наперечёт все штольни и все естественные галереи, с которыми они сообщались в разрытой рудокопами области горы, однако мальчик не имел ни малейшего представления, где находился дворец короля гоблинов. Он совершенно правильно рассудил, что дворец должен располагаться где-то в самых недрах горы, в той её отдалённейшей части, что не сообщалась с их рудником напрямую. Но в этом самом месте можно было проделать новый проход — оставалось только пробить отверстие сквозь не слишком толстую каменную перегородку. Если бы ему удалось сделать это вовремя, чтобы только успеть проследить за гоблинами, когда те отправятся в новое жилище! Но стоит ему хотя бы раз ударить киркой, как семейство гоблинов кинется наутёк, да к тому же все члены семейки будут настороже, и Керди упустит возможность использовать их как невольных проводников. Поэтому мальчик стал осторожно ощупывать стену и вскоре убедился, что отдельные камни сидят не слишком крепко и могут быть почти бесшумно извлечены.

Укладывая наземь один из таких крупных камней, он нечаянно выронил его, и тот шлёпнулся ему под ноги.

— Что там за шум? — спросил гоблин-отец.

Керди поскорее задул свою лампу, чтобы её свет не проник сквозь образовавшуюся щель.

— Это, должно быть, тот самый рудокоп, что остался там один, когда остальные ушли, — сказала мать.

— Нет, он отодвинулся подальше. Я уже час как не слышу ни одного удара. Да и не похоже на звук от человека.

— Тогда, мне кажется, это камень, сдвинутый подземным ручьём.

— Может быть. Иногда ручьям требуется больше простора.

Керди затаился. Некоторое время тишину нарушало только шебуршание готовящихся к переселению гоблинов, изредка прерываемое словом папашиной команды. Наконец Керди это надоело. Не открыл ли убранный им камень прохода в жилище гоблинов — вот что следовало узнать. Керди просунул руку, желая убедиться на ощупь. Просунул — и тут же отдёрнул назад: его рука наткнулась прямо на гоблинову ногу без «цыпочек». Раздался испуганный визг владельца ноги.

— Что ещё такое, Хельфер? — спросила мать.

— Какой-то зверь вылез из стены и лизнул мою ногу.

— Чепуха! В наших краях нет диких животных, — произнёс отец.

— Но он был здесь, папаша. Я его почувствовал.

— Чепуха, говорю. Ты клевещешь на родную страну и низводишь её до уровня верхних земель. Это они кишат всяким диким зверьём.