Дефо провел в тюрьме полгода. Он вышел из нее тайным агентом правительства. За жалованье, время от времени выдаваемое из специальных сумм, он обязался: постоянно поддерживать в печати политику министерства (с этой целью основал на казенный счет независимую газету); составлять сводки о политических убеждениях различных лиц, пользующихся влиянием в том или ином кругу; разыскивать и предавать в руки правосудия анонимных памфлетистов (каким еще недавно был он сам). Впоследствии, по инициативе самого Дефо, о котором хозяева отзывались как о "гениальном шпионе", обязанности его разрослись. Он разъезжал по стране под различными именами, сколачивая осведомительную службу. Он годами жил в Шотландии, обрабатывая общественное мнение в пользу соединения королевств и выявляя одного за другим деятелей неблагонадежных. "У меня есть верные люди во всяком кругу, - докладывал он начальству. - И вообще с каждым я говорю на подобающем языке. С бунтовщиками из Глазго я рыботорговец, с абердинцами шерстянщик..."

Кто читал роман Вальтера Скотта "Роб Рой" или роман Стивенсона "Владетель Баллантрэ", - знает, как презирали и ненавидели тогдашние шотландцы правительственных агентов. Но Дефо втянулся в эту опасную игру с бесконечными переодеваниями, тем более что сидел по уши в долгах, и ни хитроумные спекуляции, ни бесчисленные сочинения (путешествия, биографии, очерки, поэмы, даже литературные обработки воспоминаний осужденных преступников) - ничто не могло вернуть ему состояния. "Семеро детей, сэр, и что уж тут говорить..."

Англия и Шотландия стали Соединенным королевством (1707 год). Правительство тори сменилось правительством вигов, потом обе партии опять поменялись местами. Умерла королева Анна, и на престол вступил немецкий принц Георг Первый (1715 год). А Дефо все не мог оставить свою непохвальную и неважно оплачиваемую службу, пока наконец некий господин Мист, издатель одной из газет, в которых Дефо сотрудничал, чтобы их "обезвредить", не обезвредил его самого. Проведав откуда-то о секретной должности Дефо, издатель взялся за шпагу. Дефо отбил удар, но его бесславная карьера была разоблачена и, стало быть, прекратилась.

Тогда, зимой 1719 года, укрывшись в своем каменном доме, за высоченным забором, этот прожженный и замаранный человек решил на шестидесятом году жизни сочинять романы, чтобы заработать денег на приданое дочерям.

Первый том первого из этих романов мы для краткости называем "Робинзон Крузо".

Редко кто перечитывает "Робинзона" - к чему? Те несколько часов (или дней), что мы когда-то провели на уединенном острове неподалеку от устья великой реки Ориноко, разделяя труды и тревоги неуклюжего человека, облаченного в странный меховой наряд, помнятся смутно и прочно, как детство.

Это ведь скорее игра, чем книга (оттого ей почти не вредят переделки и пересказы), игра вроде "конструктора": имеется корабль, набитый необходимыми деталями и заготовками, а также целый остров материалов. Требуется самостоятельно собрать жизнь. И Робинзон мастерит, а мы следим завороженно (и время летит, и ни морщинки не прибавляется на лице Робинзона).

Первый в мире производственный, хозяйственный, трудовой роман. И создан в эпоху, когда образованные люди смотрели на личный труд как на несчастье и позор. Вообразите какого-нибудь виконта де Бражелона (если бы, конечно, Дюма позволил ему дожить до старости) читающим записки своего ровесника, некоего Крузо. Господин виконт (впрочем, ему, вероятно, достался бы титул графа де ля Фер) с изумлением узнал бы из этой книги, что, "определяя и измеряя разумом вещи и составляя о них толковое суждение, каждый может через известное время овладеть любым ремеслом"; впервые представил бы себе, как обжигают посуду, шьют одежду, выращивают и выпекают хлеб... И как все это увлекательно. Кто бы мог подумать!

И еще одну важную вещь мог узнать от Робинзона умный виконт. И тоже, вероятно, впервые (хотя в некоторых древних текстах нечто подобное уже было высказано). Оказалось, что если посмотреть на так называемый цивилизованный мир с необитаемого острова (а ведь "очутиться на острове - это не значит уйти из жизни"), то многие ценности представятся мнимыми. Титулы и деньги, например, - смешные пустяки, и только. Это в Европе-то, наполовину феодальной, где костюм заменял удостоверение личности!

Возможно, мистер Крузо, что вы правы, - мог возразить на это де Бражелон (или, допустим, кавалер де Грие из романа аббата Прево). Но существуют и такие ценности, - несомненно подлинные, - о которых вам не дано ни малейшего понятия. Такова любовь. Никто не осуждает вас за этот холод сердца, боже упаси, драгоценный сэр. Нельзя без ужаса и помыслить, сколь нестерпимо страдали бы вы на острове Отчаяния, умей вы кого-нибудь любить сильней, чем самого себя, и тосковать по дорогому существу, а не по людям вообще.

Современники полагали, видите ли, что перед ними подлинные записки "моряка из Йорка". Мы-то знаем, что этот упрек следовало адресовать автору - Даниэлю Дефо. Не зря Диккенс называл его бесчувственным писателем. В романах Дефо никто никого и ничего не любит, их пружина - корысть, азарт, инстинкт самосохранения.

Престарелый Лев Толстой, задумавшись как-то о Робинзоне, вывел в дневнике два слова: "цель жизни". В самом деле, где она, цель? Не есть ли благоденствие, достигнутое Робинзоном на острове, - все та же бессмысленно-себялюбивая золотая середина, от которой он в юности бежал?

Не этим ли объясняется и странный жребий романов Дефо? Мировая литература переписывает его сюжеты наново. "Путешествия Гулливера" были придуманы отчасти из презрения к Робинзону. Манон Леско - это Молль Флендерс, увиденная влюбленными глазами. Оливер Твист сворачивает с пути, пройденного полковником Джеком. Миледи в "Трех мушкетерах" заступила место Роксаны. И "Робинзон Крузо" (опять-таки переделанный) стал чтением для малышей, а подросткам подавай "Таинственный остров"...

Но все-таки Дефо был первый! Именно он, с его неблаговидным, но таким разнообразным жизненным опытом - делец, журналист, секретный агент, первый сумел вообразить свое поведение в чужой судьбе, в ином обличье и отдать вымышленному персонажу свои собственные воспоминания и горести, и перемешать все это так, чтобы получилось повествование непререкаемо достоверное (с подробностями одна мельче и точней другой), то есть изобрести прием, на котором основано искусство современного романа искусство "правдоподобной выдумки". И, может быть, только человек, которому, как Дефо, случалось разориться дотла, и отведать тюремного заключения, и стоять на эшафоте, продев голову и руки в деревянную колодку, и многократно рисковать жизнью, и продавать честь, - может статься, только такой человек в силах был задумать "Робинзона Крузо", книгу великую, потому что в ней впервые исследована задача о необходимых и достаточных условиях человеческого существования (и доказано, что человеку есть на кого положиться; это не так уж нелепо - надеяться на самого себя).

Сам Дефо говорил, что этот роман - всего лишь аллегорическое изложение его биографии.

Догадывался ли он, что напророчил себе одинокую, отравленную манией преследования кончину?

Если на то пошло, писатель не обязан выситься в памяти потомков столпом добродетели.

Впрочем, Дефо думал иначе, и, когда один критик обругал его в печати "наемным орудием" и даже еще похлестче, будущий автор "Робинзона Крузо" отвечал так: "М-р Даниэль Де Фо прославился своими писаниями, ибо в них находят превосходство таланта, смирение духа, изящество стиля, солидность, возвышенность воображения, глубину суждения, ясность восприятия, силу рассудка и пылкое рвение к истине... Высмеивать или осуждать этого феникса нашей эпохи, этого джентльмена столь редкой и счастливой одаренности, славу своего пола и предмет зависти всех людей - значит совершать некоторую неловкость (чтобы не сказать больше)..."

СМЕРТЬ В ДОЛИНЕ МИССИСИПИ

Как жаль, что тем, чем стало для меня

твое существование, не стало

мое существованье для тебя.

И. Б.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Хочу всего лишь растолковать, наконец, самому себе странную притягательность этой старинной книжки: брать ли ее на необитаемый остров? Любить ее нелегко; жить, как будто ее не было, - не получается; перечитывать с каждым разом всё грустней: всё темней в ее пространстве, и глуше звучат голоса; от ярких цветных фигурок тянутся угрожающие тени; мрачные значения проступают в легкомысленно-высокопарных речах.

Во всяком случае, на пишущего данный текст "История кавалера де Грие и Манон Леско" действует именно так: словно один из так называемых чудесных предметов - волшебное зеркало, или кольцо, или там золотое яблочко, кружащее по серебряному блюдцу... Короче, переносит в другой мир. Причем каждый раз в новый. Но вот ведь незадача: как почти никогда не бывает в сказках, каждый из этих новых миров безотрадней предыдущего.

И - как бы это сказать - всё реальней.

Эту историю вспоминаешь, как сон, в котором отчего-то догадался, что разные серьезные слова: страсть, свобода, верность, ревность, мужчина, женщина, честь - вроде игрушечных корабликов, непотопляемо легких; от каждого идет на неизвестную глубину леска с крючком, вцепившимся в чудовище; хищные призраки скользят в подводной холодной ночи; кораблики на волне пляшут.

Аббат Прево не считается гением; просто умный беллетрист; наверное, немало претерпел от тех европеянок нежных; полагаю, что каким-то случаем вряд ли счастливым - заглянул в лицо настоящей правде.

И эта изменчивость смысла, его ступенчатость - неокончательность, похожая на бесконечность, - надо думать, приз, поднятый с самого дна.

Развязка: триллер

"Я рассказываю вам о несчастье, подобного которому не было и не будет; всю свою жизнь обречен я плакать об утрате. Но, хотя мое горе никогда не изгладится из памяти, душа каждый раз холодеет от ужаса, когда я приступаю к рассказу о нем".

Не правда ли, такое предисловие - как бы сверхмощная лупа: теперь мы не пропустим ни буквы, ни заусеницы шрифта.

"Часть ночи, провели мы спокойно; я думал, что моя дорогая возлюбленная уснула, и не смел дохнуть, боясь потревожить ее сон. Только стало светать, я заметил, прикоснувшись к рукам ее, что они холодные и дрожат; я поднес их к своей груди, чтобы согреть. Она почувствовала мое движение и, сделав усилие, чтобы взять мою руку, сказала мне слабым голосом, что, видимо, последний час ее близится".

Женщина не ранена; молода: нет и двадцати; вечером была здорова; и никогда ничем, насколько известно, не болела. С чего взяла она, что умирает? Вздор какой! Просто расклеилась, расхныкалась.

Де Грие говорит: он сперва так и подумал.

"Сначала я отнесся к ее речам, как к обычным фразам, произносимым в несчастии, и отвечал только нежными утешениями любви. Но учащенное ее дыхание, молчание в ответ на мои вопросы, судорожные пожатия рук, в которых она продолжала держать мои руки, показали мне, что конец ее страданий недалек".

Согласитесь: не всякий распознал бы тут агонию. Всякий Другой скорей решил бы: припадок; ну, или обморок, раз не отвечает - где болит. Всякий другой потянулся бы за фляжкой с алкоголем, благо их несколько под рукой. Но вы же видите - не можете не увидеть - подчеркнуто трижды: заняты у де Грие руки.

Поистине, такие фразы оттачиваются бессонными ночами.

Про "подкрепительные напитки, что захватил с собою", он вспомнит перед тем, как рыть могилу.

И что Манон умерла не молча - вдруг выяснится в абзаце между мнимым, стало быть, обмороком - и могилой; но это уж такой абзац, что прямо запрещает любые расспросы:

"Не требуйте, чтобы я описал вам то, что я чувствовал, или пересказал вам последние ее слова. Я потерял ее; она и в самую минуту смерти не уставала говорить мне о своей любви. Это все, что я в силах сообщить вам об этом роковом и горестном событии".

Не много же вы сумели сообщить, молодой человек.

И не много найдется в мировой литературе - не говоря о житейской практике - таких необъяснимых смертей.

Удивительно, что я это заметил только теперь, перечитывая как бы напоследок. Несравненно удивительней, что я это заметил, похоже, первый.

Но как же так? Должна же быть какая-то причина смерти. Возможно ли, чтобы сам де Грие даже не попытался понять, отчего случилось "несчастье, подобного которому нет и не будет" (кстати: это, по меньшей мере, чересчур наивно - если только не многозначительно)?

Переутомление (впервые в жизни Манон прошла пешком около двух миль)? Переохлаждение (впервые в жизни провела ночь под открытым небом; однако Новый Орлеан расположен на тридцатой параллели)? Невозможно, потому что смешно.

Скоротечная чахотка? Тропическая лихорадка? Разрыв сердца (по-нашему, инфаркт)? Вот разве что разрыв сердца. Или змеиный укус.

В любом случае, показания де Грие не совсем правдоподобны. И он даже не скрывает, что умалчивает о чем-то несказуемом, невыносимом. То есть от нас не скрывает; в смысле - от маркиза, как его там, - Ренонкура, в смысле - от автора "Записок знатного человека", от г-на аббата Прево. В суде все эти умолчания пополам с обмолвками ему не прошли бы даром. Да как будто и не прошли:

"Было наряжено следствие... меня обвинили в том, что в припадке бешеной ревности я заколол ее. Я просто и чистосердечно рассказал, как произошло горестное событие. Синнеле, несмотря на неистовое горе, в какое поверг его мой рассказ, имел великодушие ходатайствовать о моем помиловании и добился его".

Вроде бы получается, что приговор суда был не в пользу де Грие.

(За недостатком времени, а главное - места, выскажу вкратце и наспех наиболее, по-моему, вероятное. Де Грие не заколол Манон Леско, - хотя намеревался именно заколоть, и этому найдется подтверждение в собственных его словах. Упомянутые им предсмертные симптомы наводят на мысль об отравлении. Про фляжки с крепкими напитками сказано дважды - ровно вдвое больше, чем требовал ход событий. Я почти совершенно уверен, что Манон скончалась от яда; надеюсь, что она приняла его по собственной воле; подозреваю, что с ведома де Грие; не говорю - по предложению, тем более по настоянию; но убежден, что и задним числом - через год, на добровольной этой исповеди - он полагает, что в ту фатальную ночь в долине Миссисипи его беспутная возлюбленная исполнила - или даже заплатила - свой долг.)

Но позвольте напомнить, в чем там дело.

Завязка: водевиль

Начинается эта история во дворе главной гостиницы города Амьена. Французское королевство, год предположительно 1712. Наверное, сентябрь. Почему-то двадцать седьмое.

Он - дворянин, принадлежит "к одной из лучших фамилий П...". Она происхождения заурядного, то есть спасибо не крепостная; дочь аррасского какого-нибудь горожанина.

Он, стало быть, в первом ряду, со шпагой, подбоченясь, - она в хороводе на горизонте, - однако же не так: оба вытолкнуты за край рамы, выбракованы, охолощены.

Он - потому что младший сын, то есть не наследник, то есть нахлебник. Закон не дозволяет расчленять дворянские именья; все достанется старшему, а младший брат - лишний рот. Его долг перед сословием - не оставить потомства. Вот его и записали в Мальтийский орден (что-то вроде погранохраны Средиземного моря) кавалером, точней - рыцарем, по-французски - шевалье; в одиннадцатилетнем возрасте под псевдонимом де Грие он дал обет безбрачия.

А родители m-lle Манон попросту сдают ее в монастырь - "против воли, несомненно с целью обуздать ее склонность к удовольствиям, которая уже обнаружилась". Надо полагать, приличное замужество ей уже не светит; стало быть, и она - лишний рот и вдобавок позорит фамилию Леско.

Короче говоря, они оба - жертвы общественного контроля над рождаемостью. Он исключен из мужчин, она - из женщин: дабы не плодить нищих (конечно, и порочных), будьте любезны официально, добровольно, навсегда выйти из Игры.

Сейчас де Грие - семнадцать; он невинен, как-то даже слишком невинен и застенчив; Манон младше и "гораздо опытнее".

Эпизод предсказуемо прост, наподобие водевильного куплета. Сколько бы де Грие ни пытался нам втолковать, будто с ним уже тогда произошло нечто невероятное, - мы сострадаем не без улыбки. Он потерял голову - это бывает; его красавица воспользовалась шансом (вроде как незапертой дверью или приставной лестницей) бежать с этапа - тоже понятно.

И что на одиннадцатый, не то на двенадцатый день побега и блаженства когда еще солнце идиллии, так сказать, стояло в зените, - Манон обзавелась покровителем постарше и гораздо побогаче, а на тридцатый при его содействии сплавила юного любовника обратно под родительский кров, - никому, кроме де Грие, не представляется изменой коварной, тем более - вероломным предательством.

Тут не просто арифметика - хотя ста пятидесяти экю на двоих при определенном образе жизни в Париже хватает, как выяснится позже, как раз на месяц. Важней, что с приставной лестницей далеко не убежишь. Кавалера будут искать, и обязательно найдут, - а Манон не для того уклонилась от монастыря, чтобы прямиком проследовать в так называемый Приют, или Убежище, где публичных женщин перевоспитывают розгами. Оставить бедняжку де Грие одного в столице, без гроша и в расстроенных чувствах - вот это действительно был бы поступок бессердечный.

Все обошлось, хотя еще с полгода юноша был не в себе: рыдал, топал ногами, пробовал уморить себя голодом, помышлял о побеге, о мщении... Достоин упоминания воображаемый им образ мести: шевалье мечтает не о дуэли.

"Отец пожелал узнать мои намерения. - "Я направлюсь в Париж, - сказал я, - подожгу дом Б... и, спалю его живьем вместе с коварной Манон". Мой порыв рассмешил отца и послужил поводом лишь к более строгому присмотру за мной в моем заточении".

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Зачем лгала ты? И зачем мой слух

уже не отличает лжи от правды,

а требует каких-то новых слов,

неведомых тебе - глухих, чужих,

но быть произнесенными могущих,

как прежде, только голосом твоим.

И. Б.

О добровольном рабстве

Все начинается сызнова, и по-настоящему, при второй встрече кавалера вообще-то теперь уже аббата - де Грие с его "дорогой возлюбленной" (буквально - "chere maitresse"; русская м е т р е с с а восемнадцатого века - наложница, фаворитка; французская, должно быть, звучала отчасти с у д а р к о й).

Приемная духовной семинарии Сен-Сюльпис. Шесть часов вечера. Де Грие только что вернулся из Сорбонны, где выдержал многочасовой богословский диспут - вроде как диссертацию блестяще защитил. Не сегодня завтра он примет духовный сан - и одет соответственно: в чем-то черном, длинном. Он не виделся с Манон около двух лет - узнаёт ее, конечно, сразу, - описать не в силах. Мы вправе уверенно предположить, что на ней богатое, модное платье, вообразить шляпу и вуаль, - но никаких телесных примет: брюнетка ли, блондинка, и какого роста; ни фигуры, ни походки, ни лица; без очертаний, как источник света:

"Ей шел осьмнадцатый год; пленительность ее превосходила всякое описание: столь была она изящна, нежна, привлекательна; сама любовь! Весь облик ее мне показался волшебным".

Происходит роковой разговор - совершенно бессмысленный; верней, обмен слишком отчетливыми фразами, не имеющими смысла именно как фразы: пожалуй, значение каждой может быть передано частицей "да" с вопросительным знаком либо с восклицательным; но пропадут все эти словесные подножки:

"Робким голосом сказала она, что я вправе был возненавидетъ ее за неверность, но если я питал к ней когда-то некоторую нежность, то довольно жестоко с моей стороны за два года ни разу не уведомить ее о моей участи, а тем более, встретившись с ней теперь, не сказать ей ни слова.

...Несколько раз я начинал было говорить и не имел сил окончить свою речь".

Вообще-то, раз уж не решился повернуться и уйти, следовало бы принять тон ледяного недоумения. Что-нибудь вроде: чем могу быть полезен, сударыня? Или: разве мы знакомы? не припоминаю, при каких обстоятельствах был удостоен этой чести.

"...Сделав усилие над собой, я воскликнул горестно: "Коварная Манон! О коварная, коварная!" Она повторила, заливаясь слезами, что и не хочет оправдываться в своем вероломстве. "Чего же вы хотите?" - вскричал я тогда. - "Я хочу умереть, - отвечала она, - если вы не вернете мне вашего сердца, без коего жить для меня невозможно".

Разное можно сказать в ответ. Какой-нибудь персонаж "Опасных связей" или "Трех мушкетеров" ухитрился бы даже с улыбкой, любезной донельзя, спросить адресок: дескать, при случае непременно загляну, и вы останетесь довольны гонораром. Но эти романы еще не написаны; кстати, все действующие в них кавалеры только тем и заняты, в сущности, что мстят за де Грие; а он безоружен и беспомощен:

"- "Проси же тогда мою жизнь, неверная! - воскликнул я, проливая слезы, которые тщетно старался удержать, - возьми мою жизнь, единственное, что остается мне принести тебе в жертву, ибо сердце мое никогда не переставало принадлежать тебе"".

Трижды не отбил подачу; Манон выиграла.

"Едва я успел произнести последние слова, как она бросилась с восторгом в мои объятия".

Закон судеб

В этой сцене (пока - только в этой; через двадцать лет автор присочинит и другую в таком же духе) Манон тратит слова (и слезы) не то что бескорыстно - безрассудно. Не нуждается она ни в кошельке де Грие, ни в его защите: процветает щедротами любовника-откупщика. Дело идет всего лишь о власти; точней - о рабовладении. Но какая, однако же, демонская самонадеянность! Дворянину, духовному лицу - словом, человеку из общества, и притом человеку с будущим - предложить этак без затей ("Я спросил ее, что же нам теперь делать?"), а переходи на нелегальное положение; поступай на содержание ко мне, содержанке!

И дворянин, духовное лицо, и прочая, и прочая - во мрак и позор бросается стремглав, и еще с какой-то "неизъяснимой отрадой", - и на следующей же странице сделался бы смешон, - не вздумай вдруг Манон Леско смягчить его участь:

"Дабы я еще более оценил жертву, которую она мне приносила (что это, наглость Манон или издевка де Грие?), она решила порвать всякие сношения с Б...".

Таким образом, честь в некотором роде не погибла: де Грие не будет делиться с г-ном Б... ласками Манон; а станет вместе с нею проживать капитал, который она у этого Б... "вытянула"; денег должно хватить лет на десять; а за это время отец кавалера, скорей всего, умрет и что-нибудь ему оставит.

Проект не особенно возвышенный (к тому же непредвиденные случайности пожар и кража - почти сразу его разрушают), но все-таки тут не обрыв, а лестница к обрыву: приживалом - ничего не попишешь, карточным шулером извольте, мошенником - так и быть; очень не хотелось бы торговать собственным телом ("ибо мне претило быть неверным Манон"), - но как последний шанс - куда ни шло; лишь одно-единственное положение представляется кавалеру невозможным, потому что нестерпимым, - и вот наши любовники пробираются по самому краю, и Манон все время соскальзывает, а де Грие опять и опять ловит ее уже на лету и отчаянным рывком выхватывает выхватывает из чужих рук.

В ее судьбе это как бы привычный вывих: падает благосостояние - в ту же минуту подворачивается очарованный богач. По словам де Грие (хотя откуда ему знать?), чужие мужчины ей, в общем-то, ни к чему ("я даже был единственным человеком, по ее собственному признанию, с которым она могла вкушать полную сладость любви"; однако же не ясно, что сказал бы по этому поводу г-н Б... или кто другой), - но развлечения необходимы - "столь необходимы, что без них положительно нельзя было быть уверенным в ее, настроении и рассчитывать на ее привязанность"!

Если вдуматься, это страшные слова - и описывают существо, одержимое истерической скукой - онегинской, так сказать. Манон заглушает гложущую изнутри пустоту - суетой, и больше всего на свете боится, что когда-нибудь на этот наркотик не хватит денег. Вроде как игральный автомат в режиме non-stop и с тревожным реле: ресурс партнера на исходе, кто следующий?

Каждый раз этот сигнал застает злополучного де Грие врасплох. Заклиная про себя: полежи, кукла, полежи с закрытыми глазами, пока я где-нибудь стащу аккумулятор, - он поспешно удаляется. Кукла тут же открывает глаза и бежит в другую сторону.

Как во сне, она идет по вращающейся сцене: из декорации в декорацию, из пьесы в другую пьесу, из роли в другую роль (кто, например, даст голову на отсечение, что неприятный гвардеец Леско - действительно ее брат?); но все одно и то же, драматургия сплошь бездарная, бесконфликтные живые картины - галантные празднества, завтраки на траве.

А де Грие застрял за кулисой, потом запутался в занавесе. Потому что он двигается по прямой; потому что, уступая героине в блеске ума, он безмерно превосходит ее - и всех нас - величием души. Каковое заключается, по-видимому, в страстном и деятельном постоянстве. Как цитирует Монтень из Плутарха: "если пожелать выразить единым словом и свести к одному все правила нашей жизни, то придется сказать, что мудрость - это всегда желать и всегда не желать одной и той же вещи". Людей такой прямизны, говорит Монтень, во всей древней истории наберется едва ли с десяток; а мы, нынешние (он писал за полтора столетия до Прево), все скроены из отдельных клочков, из случайных связей; поэтому "в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других".

Только де Грие равен самому себе; всегда желает одного: не разлучаться с Манон; а измена Манон для него несовместима с жизнью. Всего лишь два побуждения - для поступков каких угодно: солгать, украсть, убить, пожертвовать собой.

Отплытие на остров Любви

Обсуждая сюжет, все - и де Грие первый - сводят главный мотив к навязчивой сексуальной идее; он даже приплетает сюда мечту о каком-то счастье - представляя его как нескончаемый медовый месяц на загородной вилле.

Но аббат Прево не зря обмолвился о своем сочинении: этот маленький трактат, - и не зря первое издание сожжено рукою палача.

Это история самой настоящей, весьма дерзкой ереси - личной религии кавалера де Грие. Это история о том, как муравей нашел себе богиню - в прямом смысле, без метафор. Так и сказано: Манон могла бы возродить на земле язычество, - и де Грие неоднократно и не шутя намекает, что она - не человек. А его страсть исчерпывающим образом освещена в Новом Завете:

"Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится,

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

...Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает..."

Вычтем из этой веры надежду: останется любовь как ревность в последней степени; как страдание от непобедимой реальности чужого Я; какая уж тут свобода воли; но и рабство не спасает; разве чья-нибудь смерть.

И вот они вдвоем на краю света; почти все унижения позади, кроме последнего: завтра Манон отдадут какому-нибудь каторжнику; лучше бы досталась племяннику губернатора, но вчера вечером де Грие племянника этого убил (думает, что убил), теперь де Грие повесят. А до индейских вигвамов не добежать, ни до английского форта, и вообще это из другого романа, из Фенимора Купера. Манон понимает верность на манер Изольды с Тристаном исключительно как "верность сердца"; губернаторский племянник вряд ли был ей страшен. Но всё поздно. И даже совестно не подарить кавалеру напоследок единственного неопровержимого доказательства взаимности. Он, бедный, грозился "в случае если несправедливость восторжествует, явить Америке самое кровавое и ужасающее зрелище, какое когда-либо творила любовь".