Помоги проекту - поделись книгой:
Бля! Не корчь из себя страдальца. Ты же знаешь мою философию насчет баб — выебал/выгнал. Есть, есть тут где укрыться от этой чертовой стихии. Ты что думаешь, я живу в норе? В Окленде было совсем другое. Читать русских нужно в особой атмосфере. Тут целых четыре дома и всего один Ли Меллон. Сегодня утром я видел койота, он перся через полынь прямо к океану — следующая остановка Китай. Койот, наверное, думал, что он в Нью-Мексико или в Вайоминге — только киты плавают. Вот какая это страна. Приезжай в Биг Сур и дай своей душе побольше места, чем у тебя в костях
Письмо 4
Дорогой Ли Меллон,
Нет слов, чтобы описать, сколько бед принесла мне эта женщина. Она изводит меня всю неделю.
«Независимая республика пчел» утекает в море.
Я никогда не думал, что со мной может такое случиться. Я беспомощен и разбит. А в этих будках есть печки?
Есть тут печки! В каждой по дюжине. Прочисть мозги, они у тебя забиты бабой. Не давай ей крутить тебе яйца и жарить из них яичницу. Скажи, что едешь в Биг Сур услаждать свою душу койотовой свободой, а она пусть летит на луну. Скажи, что будешь жить в будке с дюжиной печек и жечь в них виски, пока весь рай не перемерзнет.
Письмо 5
Дорогой Ли Меллон.
Мы понемножку латаем наши дыры. Последние несколько дней были полны нежности. Возможно, когда я поеду в Биг Сур, возьму ее с собой.
Ее зовут Цинтия. Думаю, она тебе понравится.
Кстати говоря, судя по твоему последнему письму, у тебя очень неплохой литературный стиль.
Засунь свой литературный стиль себе в жопу! Я набил себе брюхо оленьим мясом и булками с соусом. Цинтия? Ну ты и мудак! Цинтия? Значит, эти сопливые эпистолы ты писал про Цинтию? Ты серьезно думаешь, что мне может понравиться Цинтия? Могу себе представить: Цинтия? Да, Ли. Сегодня твоя очередь ловить моллюсков. Моя очередь, Ли? (С дрожью в голосе.) Да, Цинтия, моллюски тебя заждались. Ах, Ли! Неееееееет!
Письмо 6
Дорогой Ли Меллон,
Я не понимаю, почему ты так настроен против Цинтии. Ты же никогда ее не видел. Она очень спокойная девушка, и легко сможет привыкнуть к любому образу жизни — и потом, что плохого в имени Цинтия? Кроме шуток, я уверен, что она тебе понравится.
Чтоб я так жил, она мне понравится! Особенно, если вспомнить, что всех училок английского, 2/3 библиотекарш и 1/2 американских завучих зовут Цинтиями. Одной Цинтией больше, одной меньше, бздырь несчастный. Лягушки квакают в пруду. Я пишу под керосинкой, потому что здесь нет электричества. Провода протянули за пять миль отсюда и правильно сделали. Кому вообще надо электричество? В Окленде я прекрасно жил без электричества. Я читал Достоевского, Тургенева, Толстого и Гоголя — всех русских. Кому надо электричество, но когда приедешь, не забудь захватить Цинтию. Я ее жду не дождусь. У нее нет усиков? У меня была знакомая библиотекарша из ГВ — это такой город, Гора Войны, Невада. У нее были усики, и ее тоже звали Цинтия. Она перлась на автобусе в Сан-Франциско, чтобы вручить свою целку гениальному поэту. Она его нашла. Меня! Может это та самая баба? Спроси ее что-нибудь про Гору Войны, про какие-нибудь ГВ-шные секреты, типа «Антологии ГВ». ГВ! ГВ!
Письмо 7
Дорогой Ли Меллон,
Самое ужасное, что могло случиться в моей жизни, случилось. Никогда не предполагал, что скажу эти слова. Цинтия меня бросила.
Что мне делать? Она ушла, и все кончено. Сегодня утром она улетела в Кетчикан.
Я разбит. Лишнее доказательство тому, что учиться никогда не поздно. Хотел бы я знать, что это значит.
Очнись, быстро! У тебя есть будка и старый Ли Меллон — и они ждут тебя в Биг Суре. Очень хорошая будка. На высокой скале над Тихим океаном. Внутри печка, а стены стеклянные. Утром будешь лежать и смотреть на морских крыс. Очень познавательно. Лучшее место в мире. Что я тебе говорил про Цинтию? Может она из Горы Войны, а не из Кетчикана. Всегда слушай старого друга. Одна Цинтия в библиотеке лучше, чем две Цинтии в койке.
Письмо 8
Дорогой Ли Меллон,
От Цинтии ни слова. Пчелы у меня в желудке умерли и успели с этим смириться.
Значит все. Так тому и быть.
Как мы будем жить в Биг Суре? У меня есть пара баксов; но можно там что-то заработать, или как?
У меня здесь круглый год огород! Винчестер 30:30 для оленей, и 22 калибр для зайцев и куропаток. Удочки и «Журнал лунного света над Альбионом»(13) 2. Все будет ОК. Что тебе еще нужно — жилетка, чтобы рыдать о своей большой и чистой любви к Цинтии, этой кетчиканской и/или горновоенной лапочке? Хватит, быстро в Биг Сур, только не забудь виски. Я хочу виски!
— Не хочешь ли ты кинуть в огонь полено? — спросил Ли Меллон. — Я думаю, лишнее полено ему не повредит. А ты как думаешь?
Я смотрел на огонь. Я думал об огне. Наверное, я думал об огне слишком долго. Биг Сур тому способствует.
— Да, пожалуй, — сказал я, дополз до другого конца будки, потом через дыру в кухонной стене выбрался наружу и вытянул из связки полено.
Полено оказалось сырым, и один его конец кишел жучками. Через дырку в кухонной стене я заполз обратно и сунул полено в камин.
Жучки помчались к самому краю полена, а я долбанулся головой о потолок.
— Скоро привыкнешь, — сказал Ли Меллон, указывая на потолок, который был 5 футов и 1 дюйм высотой. Жучки остались на полене, и сквозь огонь глядят на нас.
Да… да, потолок. Потолок — вина Ли Меллона. Известная история. Три бутылки джина, и они строят будку прямо в склоне горы, так что одна стена получается земляной. Потом в породе выдалбливается камин и выкладывается собранными на берегу камнями.
Был жаркий день, когда они строили эти стены; три бутылки джина; Ли Меллон все время прикладывается к одной; другой парень, из тех, кто двинулся на религии, тоже прикладывается. Конечно, это был его джин, его земля, его материалы, его мать, его наследство, и Ли Меллон сказал:
— Хватит копать, траншея получается слишком длинной. Я командую отбой.
Теперь картина проясняется. Главное — эти три слова. Я командую отбой. Тот парень сказал «ладно», потому что двинулся на религии. Солнце, джин, голубое небо, блики с поверхности океана отражаются в пустой голове: Точно, пусть старина Ли Меллон командует отбой. Какая разница, очень жарко… нет сил бороться, и у будки оказывается потолок высотой 5 футов 1 дюйм независимо от человеческого роста БУМ! бьется о потолок голова.
Вообще-то, забавно смотреть, как люди лупятся головой о потолок. И сколько бы здесь ни прожил, привыкнуть к такому потолку невозможно. Это за пределами человеческого разума и координации. Разве что научишься двигаться как можно медленнее, сведя таким образом шок от удара к локальному минимуму. Тут должен быть какой-то физический закон. С красивым названием, как у бутылки. Жучки остались на полене, и сквозь огонь глядят на нас.
Ли Меллон сидел на замусоленном коврике из оленьей шкуры, прислонившись спиной к дощатой стене. Сейчас очень важно правильно понять различие между стенами этого сооружения, поскольку они сделаны из совершенно разных по надежности материалов.
Есть стена из земли — со стороны горы, есть стена из дерева, стена из стекла и стена из ничего, просто часть пространства, смыкающаяся внизу с узкой балкой, которая, огибая дугой лягушачий пруд, соединяется дальше с чем-то вроде палубы, неустойчиво, словно аэроплан Первой Мировой войны, нависшей над ущельем.
Ли Меллон сидел, прислонившись к деревянной стене — единственной стене, к которой можно было без риска прислоняться. За все время жизни в Биг Суре я знал только одного человека, прислонившегося к стеклянной стене. Это была девушка, обожавшая разгуливать голышом; мы отвезли ее в Монтерей в больницу, и пока ее там сшивали обратно, заехали в магазин и купили новый кусок стекла. Жучки остались на полене, и сквозь огонь глядят на нас.
Еще я помню некую личность, которая, прислонившись к земляной стене, вовсю издевалась над Уильямом Карлосом Уильямсом (14) — до тех пор, пока вдруг не раздался громкий гул, потом треск, и часть горы не завалила личность по самое горло.
Личность, которая была на самом деле молодым поэтом-классиком, только что выпущенным из Нью-Йоркского университета, заверещала и запросилась на свободу. К счастью, обвал остановился, и мы быстро его откопали. С тех пор он не произнес ни одного дурного слова об Уильяме Карлосе Уильямсе. На следующий день он кинулся лихорадочно перечитывать «Путешествие к Любви».
Я не раз видел, как люди прислонялись к стене, которая была ничем иным, как частью пространства, и тут же падали в лягушачий пруд. И всякий раз случившееся подтверждало, что дух человеческий силен, несмотря на слабое, как у зайца, тело.
Единственной стеной в этом доме, к которой можно было надежно прислониться, была деревянная — к ней Ли Меллон и прислонялся, сидя на потертом оленьем коврике. Вид у коврика был такой, словно его не дубили, а содрав с оленя шкуру, натерли чесноком и сунули на неделю в не слишком горячую печку, поэтому… м-да.
Ли Меллон осторожно крутил сигарету. Привычка сидеть, прислонившись к деревянной стене — на самом деле единственное качество Ли Меллона, имеющее отношение к осторожности. Жучки остались на полене, и сквозь огонь глядят на нас. Bon voyage, жучки. Счастливого пути, не много же вам удалось рассмотреть.
Я прошел сквозь стену, которая была ничем иным, как частью пространства, встал на узкую балку и стал глядеть на лягушачий пруд. С нами оставался еще кусок дня, поэтому пока было тихо, но через несколько часов пруд превратится в инквизиторскую пытку. Аутодафе в Биг Суре. Лягушки в рясах с черными факелами — КВАК! КВАК! КВАК! КВАК!
Лягушки начинаются вместе с сумерками и продолжаются всю ночь, будь они прокляты. Лягушки, размером с четвертак. Сотни, тысячи, миллионы, световые годы лягушек в этом крошечном пруду были способны создать такой шум, что очищали душу от скверны не хуже инквизиторских костров.
Ли Меллон встал рядом со мной на балку.
— Скоро стемнеет, — сказал он. Он, не отрываясь, смотрел на пруд. Пруд казался зеленым и безобидным. — Был бы динамит, — сказал Ли Меллон.
Преломление хлеба в Биг Суре
Обед этим вечером был так себе. А каким он мог быть, если мы докатились до пищи, от которой отворачивались даже коты. Ни на что другое у нас не было ни денег, ни перспективы их добыть. Но мы держались.
Четыре или пять дней мы ждали, когда кто-нибудь появится и принесет поесть: бродяги, друзья — неважно. Но странная неодолимая сила, затаскивавшая людей в Биг Сур, в эти дни отдыхала.
Щелкнул выключатель, и свет Биг Сура погас. Печально. Хилое движение по Первой трассе никуда, конечно, не делось, но у нас никто не останавливался. Их или тормозило раньше, или проносило мимо.
Я знал, что умру, если съем еще хоть одного моллюска. Если моллюск вдруг случайно окажется у меня во рту, моя душа выдавится из тела, как зубная паста из тюбика, и размажется по вселенной.
Утром у нас еще была слабая надежда, но она быстро растаяла. И тогда Ли Меллон отправился на охоту — на плато, где стоял старый дом. Нельзя сказать, чтобы он был плохим стрелком — нет, он просто слишком увлекался. К старому дому иногда слетались голуби, а у родника, где несколько лет назад умер старик, попадались куропатки. Ли Меллон взял с собой последние пять патронов 22-го калибра. Я принялся убеждать его, что хватит трех. Дискуссия на эту тему оказалась короткой.
— Оставь две штуки, — сказал я.
— Я хочу жрать, — сказал он.
— Войдешь в раж и все расстреляешь, — сказал я.
— Я буду есть сегодня куропатку, — сказал Ли Меллон, — голубя, зайца, оленя или свиную отбивную. Я хочу жрать.
Патроны для 30:30 кончились две недели назад, и с тех пор каждый вечер к нам с гор спускались олени. Иногда их было двадцать или тридцать штук: жирных и наглых, но для винчестера у нас не осталось ни одного патрона.
Ли Меллону так и не удалось приблизиться к ним настолько, чтобы можно было стрелять из 22-го калибра. Однажды он попал оленихе в задницу, но та прыгнула в кусты сирени и убежала.
Так или иначе, я пытался уговорить его сохранить на всякий случай два 22-х патрона.
— Вдруг олень забредет завтра прямо в огород, — сказал я. Ли Меллона это не трогало. С таким же успехом я мог говорить о поэзии Сафо.
Он двинулся к плато. Вверх вела узкая пыльная дорожка. Ли Меллон поднимался по ней, становясь все меньше и меньше, и вместе с ним пять наших 22-х патронов тоже становились все меньше и меньше. Теперь они виделись мне размером с недокормленных амеб. Дорожка свернула в секвойи, Ли Меллон исчез, и вместе с ним все патроны, которые были у нас на этом свете.
Не найдя себе лучшего занятия, да и вообще не найдя занятия, я сел на камень у обочины дороги и стал ждать Ли Меллона. У меня была книга — что-то про душу. Книга утверждала, что если я еще не умер, если я читаю эту книгу, и в пальцах у меня достаточно жизни, чтобы переворачивать страницы, то все будет хорошо. Я решил, что это фантастический роман.
Мимо проехали две машины. В одной сидели молодые ребята. Девчонка была симпатичная. Я представил, как они уезжают из Монтерея на целый день, а перед этим долго завтракают на автовокзале «грейхаундов». Смысла в этом было немного.
Зачем им понадобилось завтракать именно на автовокзале «грейхаундов»? Чем больше я об этом думал, тем меньше это казалось мне правдоподобным. В Монтерее куча других забегаловок. В некоторых даже лучше кормят. То что я однажды завтракал в Монтерее на автовокзале «грейхаундов», еще не значит, что все должны есть именно там.
Вторая машина оказалась «роллс-ройсом» с шофером и пожилой женщиной на заднем сиденье. Женщину насквозь пропитали меха и бриллианты, словно случайный весенний дождь вместо воды вылил на нее все это добро. Так ей повезло.
Она слегка удивилась, увидев, как я, словно суслик, сижу на камне. Потом что-то сказала шоферу, и стекло его дверцы плавно и без усилий поползло вниз.
— Сколько отсюда до Лос-Анжелеса? — спросил шофер. У него был превосходный голос.
Затем стекло ее дверцы плавно и без усилий поползло вниз, словно шея прозрачного лебедя.
— Мы опаздываем на несколько часов, — сказала она. — Но я так мечтала взглянуть на Биг Сур. Далеко ли отсюда до Лос-Анжелеса, молодой человек?
— Дорога петляет, — сказал я. — Миль двести. Придется ехать медленно, пока не доберетесь до Сан-Луис-Обиспо. Надо было сворачивать на 99-ю или на 101-ю, если торопитесь.
— Уже поздно, — сказала она. — Я им просто объясню, что так вышло. Поймут. У вас есть телефон?
— Нет, к сожалению, — сказал я. — Здесь нет даже электричества.
— Ну что ж, — сказала она, — Пусть немножко поволнуются за свою бабушку, это полезно. Десять лет они держали меня за мебель. Теперь будет повод вспомнить. Жаль, что я не сделала этого раньше.
Мне понравилось, как она произнесла слово «бабушка», потому что меньше всего на свете она походила на чью-то бабушку.
Затем она очень любезно сказала «спасибо», стекло плавно и без усилий поползло вверх, и лебеди продолжили свое движение на юг. Женщина помахала на прощанье рукой, и машина скрылась за поворотом, став чуть-чуть ближе к тем, кто дожидался ее в Лос-Анжелесе — тем, кто с каждой утекающей минутой нервничал все больше и больше. Им пойдет на пользу, если они немного за нее поволнуются.
Ну где же она? Где? Может позвонить в полицию? Нет, подождем еще пять минут.
Через пять минут раздался далекий хлопок 22-го калибра, затем второй и третий. Самое безнадежное — эти повторяющиеся выстрелы, снова, и снова, а потом тишина.
Через некоторое время Ли Меллон спустился с горы. Он шел по пыльной дорожке, потом пересек шоссе. Пистолет он нес небрежно — так, будто от него теперь было не больше пользы, чем от простой палки.
— Ну? — спросил я.
И вот был вечер, и Ли Меллон стоял рядом со мной на узкой балке.
— Скоро стемнеет, — сказал он. Он смотрел на пруд. Пруд казался зеленым и безобидным. — Был бы динамит, — сказал Ли Меллон. Потом он пошел в огород и сорвал там несколько листьев салата. Когда он возвращался, в глазах его была тоска. — Я видел в огороде кролика, — сказал он.
Собрав все свое самообладание, я прогнал слово «Алиса» сперва с языка, а потом и из головы. Мне очень хотелось сказать: «Чего же ты, Алиса, так испугалась?», но вместо этого я заставил себя смириться с тем, что от пяти наших патронов остались только воспоминания.
Ужин этим вечером был так себе. Немного зелени и банка скумбрии. Человек (15), хозяин земли, где мы жили, принес эту скумбрию для котов, которых полно в округе — но коты не стали ее есть. Рыба была мерзкой настолько, что они предпочли остаться голодными. Что и сделали.
Скумбрия способна разорвать организм на части. Стоит ей попасть в живот, как в нем поднимаются гул, верещание и хлопки. Желудок закручивается вокруг собственной горизонтальной оси, издавая звуки, которые пронеслись бы по дому с привидениями вслед за подземным толчком.
После чего происходит громкий пердеж и отрыжка. Через все доступные отверстия скумбрия рвется наружу.
После подобного ужина список тем для разговора резко сужается. Я не представляю, как можно после поедания скумбрии говорить о поэзии, эстетике и мире во всем мире.
И чтобы уж окончательно превратить наш обед в гастрономическую Хиросиму, мы съели на десерт по куску хлеба от Ли Меллона. Хлеб Ли Меллона точно соответствовал описаниям сухарей, которыми кормили солдат Гражданской войны. В этом, разумеется, не было ничего неожиданного.
Я уже научился вставать по стойке смирно и салютовать глазами невидимому флагу — флагу того, кто соглашается заниматься стряпней, — когда раз в два-три дня Ли Меллон провозглашал:
Поделиться книгой: