— У тебя нет южного акцента, — сказал я.
— Правильно, Джесси. Когда я был маленький, я читал Ницше, Шопенгауэра и Канта, — сказал Ли Меллон.
Очень странный способ избавления от южного акцента. Ли Меллон, однако, считал его нормальным. Я не стал спорить, потому что никогда не пытался бороться с южным акцентом с помощью немецких философов.
— Когда мне было шестнадцать лет, я влез в Чикагский университет и жил там с двумя очень культурными первокурницами-негритянками, — сказал Ли Меллон. — Мы спали втроем на одной кровати. Это тоже помогло избавиться от южного акцента.
— Хороший трюк, — ответил я, не зная толком, что сказать.
Подошла Тельма, самая страшная официантка в мире, и спросила, не хотим ли мы чего-нибудь на завтрак. У них вкусные пирожки; бекон и яичница тоже вкусные — хватит, чтобы набить живот.
— Вам сейчас в самый раз, — сказала Тельма.
Я съел пирожки, Ли Мелон тоже съел пирожки, потом бекон, яичницу, потом опять пирожки. Он не обращал внимания на Тельму и продолжал говорить о юге.
Он рассказал, что жил на ферме около Спотсильвании, Вирджиния, и ребенком облазил все те места, где проходила битва за Уилдернесс.
— Там сражался мой замечательный прадед, — сказал он. — Он был генералом. Генералом Конфедерации и, черт побери, очень хорошим. Я вырос на историях о генерале Августасе Меллоне, КША. Он умер в 1910 году. В том же году, когда умер Марк Твен. Это был год кометы Галлея. Он был генералом. Ты слышал когда-нибудь о генерале Августасе Меллоне?
— Нет, но это здорово, — сказал я. — Генерал Конфедерации… Бог ты мой.
— Да, все Меллоны очень гордятся генералом Августасом Меллоном. Ему где-то стоит памятник, но никто не знает где. — Дядя Бенджамин искал его два года. Он объехал на грузовике весь Юг, спал в кузове. Статуя спрятана в каком-то парке под виноградной лозой. Никакого уважения к нашему замечательному предку. К нашему герою.
Тарелки перед нами были пусты, как бланки приказов к началу несуществующих сражений необъявленной войны. Я позвал самую страшную в мире официантку, но Ли Меллон сказал, что заплатит сам. Он приветливо посмотрел на Тельму.
Вполне возможно, он только сейчас ее разглядел — насколько я помню, он ни слова о ней не сказал, пока она носила нам кофе и завтрак.
— Доллар за поцелуй, — сказал Ли Меллон, когда она начала отсчитывать сдачу с десятки, некогда принадлежавшей стукнутому камнем по башке богатому пидору.
— Ладно, — ответила она, не улыбнувшись, не оскорбившись и не высказав ничего похожего на удивление. Так, словно целоваться за доллар с Ли Меллоном входило в ее обязанности.
Ли Меллон крепко поцеловал ее. Ни он, ни она не стали ломаться или прятаться за улыбку. Он ничем не выдал, что это была шутка. Мы вышли на улицу. Мы не стали обсуждать этот случай, и он, можно сказать, остался за дверью.
Пока мы шли по Эмбаркадеро, солнце превратилось в воспоминание, а небо опять вызвало из памяти дождь, Ли Меллон сказал:
— Я знаю место, гда можно за полтора доллара достать четыре фунта муската.
Туда мы и отправились. Это был старый итальянский магазинчик на Пауэр-стрит, и он только что открылся. У стены стоял ряд винных бочек. Середина магазина тонула в темноте. Казалось, что темнота исходит от самих бочек, пахнущих кьянти, зинфанделем и бургундским.
— Полгаллона муската, — сказал Ли Меллон.
Старик, хозяйничавший в магазине, достал с задней полки вино. Он вытер с бутылки воображаемую пыль. Он был похож на водопроводчика, который продает вино.
Мы взяли бутылку и пошли к парку Ины Кульбрит, что на Валлехо-стрит. Ина Кульбрит была поэтессой, современницей Марка Твена, Бретта Гарта (7) и великого сан-францисского ренессанса 1860-х годов.
Потом Ина Кульбрит работала библиотекарем в Окленде и через тридцать два года вложила первую в жизни книгу в руки юному Джеку Лондону. Она родилась в 1841-м и умерла в 1928-м году: «Любимейшая, увенчанная лаврами поэтесса Калифорнии» (8) и еще та самая женщина, муж которой в 1861-м году стрелял в нее из пистолета. Он промахнулся.
— За Генерала Августаса Меллона — льва на поле боя и воплощение южного рыцарства! — сказал Ли Меллон, разливая по кружкам четыре фунта муската.
Четыре фунта муската мы выпили, сидя в парке Ины Кульбрит, глядя на Валлехо-стрит, сан-францисскую бухту, и как солнце поднимается над всем этим и еще над баржей, нагруженной железнодорожными вагонами и направляющейся в сторону округа Марин.
— Какой был боец, — сказал Ли Меллон, высосав из кружки последнюю, приставшую ко дну, унцию муската.
Я никогда особенно не интересовался гражданской войной, но сейчас, заразившись энтузиазмом нового приятеля, сказал:
— Я знаю книжку, в которой перечислены все генералы Конфедерации. Все 425, - сказал я. — Она есть в библиотеке. Можно узнать, чем прославился во время войны генерал Августас Меллон.
— Грандиозная идея, Джесси. — сказал Ли Меллон. — Это мой самый знаменитый прадед. Я хочу знать о нем все. На поле боя он был львом. Генерал Августас Меллон! Быстрее, я хочу знать о его подвигах на войне между штатами! Ура! Ура! Ура! УРА!
Не забывайте о двух фунтах муската на нос по двадцать процентов алкоголя в каждом — итого сорок. И мы еще шатались после ночного виски. Таким образом, два фунта муската умножались, возводились в квадрат и выводились на чистую воду. Можно посчитать на компьютере.
Когда мы ввалились в библиотеку и разыскали на полке том под названием «Генералы в сером» Эзры Дж. Уорнера, библиотекарша с интересом на нас посмотрела. Биографии всех 425-ти генералов были расположены по алфавиту и мы легко нашли то место, где должен был находиться генерал Августас Меллон. Библиотекарша раздумывала, не вызвать ли ей полицию.
На левом фланге мы нашли Генерала Самюэля Белла Макси, история его была такой: Самюэл Белл Макси родился в Томпкинсвилле, Кентукки, 30 марта 1825 года. В 1846 году он закончил академию Вест-Пойнт и за проявленную доблесть во время войны с Мексикой был представлен ко внеочередному воинскому званию. В 1849 году оставил службу, чтобы изучать право. В 1857 году вместе с отцом, тоже юристом, переезжает в Техас, где они занимаются совместной практикой, пока не начинается Гражданская война. Отказавшись от должности в сенате штата Техас, молодой Макси собирает 9-й Техасский пехотный полк и в звании полковника присоединяется к силам генерала Альберта Сиднея Джонсона в Кентукки. 4 марта 1862 года получает звание бригадного генерала. Он служил в восточной части Теннесси, в порту Хадсон, участвовал в Виксбургской кампании под началом генерала Дж. Э. Джонсона. В декабре 1863 года Макси был назначен управляющим индейскими территориями: в его обязанности входила организация эффективного перемещения войск по территориям; в этом качестве он участвовал в кампании на Красной реке, и в апреле 1864 года приказом генерала Кирби Смита ему было присвоено звание генерал-майора. Впоследствии, однако, Президент отказался утвердить его в этом звании. После войны генерал Макси вновь вернулся к юридической практике в Париже, Техас, и в 1873 году отклонил предложение стать членом Верховного Суда штата. Два года спустя он был избран в Сенат Соединенных Штатов, где прослужил два срока, с переизбранием в 1887 году. Он умер в Эврика-Спрингс, Арканзас, 16 августа 1887 года и похоронен в Париже, Техас.
На правом фланге мы нашли Генерала Хью Уидона Мерсера, история его была такой: Хью Уидон Мерсер, внук революционного генерала Хью Мерсера, родился в «Караульной Будке» — Фредериксбург, Вирджиния, 27 ноября 1808 года. В 1828 году третим в классе окончил академию Вест- Пойнт и был направлен на службу в Саванну, Джоржия, где женился на девушке из семьи местных жителей. 30 апреля 1835 года он оставляет службу и остается жить в Саванне. С 1841 года и до начала Гражданской войны служит кассиром в банке Плантер. Сразу после сессии в Джоржии Мерсер в звании полковника 1-й Добровольческой Армии Джоржии поступает на службу Конфедерации. 29 октября 1861 года был произведен в бригадные генералы. С бригадой, состоявшей из трех полков штата Джорджия, генерал Мерсер большую часть войны провел в Саванне, но он и его бригада принимали участие в Атлантской кампании 1864 года — сначала в составе дивизии У. Х. Т. Уокера, а затем Клебурна. Из-за слабого здоровья после битвы при Джонсборо он был отправлен в Саванну сопровождать генерала Харди, после чего не видел больше для себя поля деятельности. Дав обещание не участвовать в военных действиях, генерал Мерсер 13 мая 1865 года возвращается к службе в банке Саванны в Мэйконе, Джорджия, и год работает там. В 1869 году переезжает в Балтимор, где в течение трех лет занимается торговлей. Здоровье его ухудшается, и последние пять лет своей жизни он проводит в Баден-Бадене, Германия. Он умер там же 9 июня 1877 года. Останки были перевезены в Саванну и захоронены на кладбище Бонавенте.
В центре, между флангами, генерала Августаса Меллона не было. Очевидно, ночью ему пришлось отступить. Ли Меллон был разбит. Библиотекарша, не отрываясь, смотрела на нас. На глазах у нее выросли очки.
— Не может быть, — говорил Ли Меллон. — Этого просто не может быть.
— Может, он был полковником, — сказал я. — У южан было много полковников. Полковник — тоже хорошо. Ну, южный полковник и все такое. Полковник, как там его, жареных цыплят (9). — Я пытался его успокоить. Ничего в этом страшного нет — потерять генерала и найти вместо него полковника.
Даже майора или лейтенанта. Разумеется, я ничего не сказал ему о майоре и лейтенанте. А то бы он заплакал. Библиотекарша смотрела на нас.
— Он сражался в битве за Уилдернесс. Он был великий человек, — сказал Ли Меллон. — Он одним ударом снес голову капитану янки.
— Это недоразумение, — сказал я. — Они его просто пропустили. Произошла ошибка. Сгорели какие-нибудь бумаги или что-нибудь в этом роде. Тогда было много путаницы. Наверное, так и вышло.
— Именно. — сказал Ли Меллон. — Я знаю, что в моей семье был генерал Конфедерации. Не могло не быть генерала Меллона, сражавшегося за свою страну… за прекрасный Юг.
— Именно, — сказал я.
Библиотекарша потянулась к телефону.
— Пойдем, — сказал я.
— Сейчас, — сказал Ли Меллон. — Ты веришь, что в моей семье был генерал Конфедерации? Поклянись, что веришь. В моей семье был генерал Конфедерации!
— Клянусь, — сказал я.
Я читал у библиотекарши по губам. Она говорила: «Алло, полиция? Тут у нас водевиль.»
Мы выскочили из библиотеки и побежали по городу, прячась среди улиц и домов Сан-Франциско.
— Поклянись, что до конца своих дней ты будешь верить, что Меллон был генералом Конфедерации. Это правда. Чертова книжка лжет! В моей семье был генерал Конфедерации!
— Клянусь, — сказал я; и эту клятву я сдержал.
Штаб-квартиры
Старый дом, куда я поселил Ли Меллона, был вполне пристойной резиденцией для Генерала Конфедерации из Биг Сура — генерала, который только что с успехом провел небольшое сражение в кустах у тихоокеанского побережья.
Дом принадлежал обаятельному дантисту-китайцу, но в прихожей часто шел дождь. Дождь проникал внутрь сквозь разбитые окна на крыше, затапливал прихожую и коробил паркет.
Появляясь в доме, дантист первым делом надевал поверх костюма фартук с нагрудником. Он держал его в каморке, которую мы называли «инструментарием», хотя в ней не было никаких инструментов, кроме висевшего на крюке фартука.
Дантист-китаец надевал фартук для того, чтобы собрать плату. Это был его мундир. Наверное, в другие времена он был солдатом.
Мы показывали ему дыры в крыше, из которых шел дождь, лужи и длинные подтеки по всей прихожей и кухне, но в ответ на это он отказывался совершать какие бы то ни было телодвижения.
— Поди ж ты, — философски говорил он, после чего спокойно направлялся в «инструментарий», снимал фартук и вешал его на крюк.
В конце концов, это был его дом. Чтобы купить этот дом, дантисту-кииайцу пришлось выдернуть тысячи зубов. Очевидно, ему нравились лужи, а мы не возражали против низкой платы.
Это было несколько лет назад — до то, как Ли Меллон устроил себе в Сан-Франциско штаб-квартиру, в старом доме уже обитала очень интересная группа поселенцев. Я жил на чердаке в одиночестве.
Комнату прямо под чердаком занимал бывший учитель музыки шестидесяти одного года от роду. Он был испанец, и вокруг него, словно флюгер вокруг железного прута, вращались традиции и устои Старого Мира.
Он был кем-то вроде управляющего. Он взял на себя ответственность так, как кто-нибудь другой подобрал бы на улице мокнущий под дождем пиджак, решив, что он вполне подходящего размера, и если его высушить, пиджак будет смотреться вполне по моде.
На следующий день после того, как я поселился на чердаке, старик явился ко мне и сказал, что сходит с ума от шума. Он сказал, чтобы я немедленно собирал вещи и проваливал. Он сказал, что когда сдавал мне чердак, то понятия не имел, что у меня окажутся такие тяжелые ноги. Он посмотрел на мои ноги и сказал:
— Они слишком тяжелые. Им здесь не место.
Когда я снимал у старого пердуна чердак, я сам об этом не подозревал. Чердак, по всей видимости, пустовал уже несколько лет. Все эти годы там стояла тишина, и старик, наверное, думал, что над ним находится пасторальный луг, где ветерок нежно обдувает головки полевых цветов, у ручья растут деревья и порхают птички.
Пришлось подкупить его слух фонограммой Моцарта — что-то с пастушьим рожком — и это подействовало.
— Я люблю Моцарта, — сказал он, мгновенно облегчив мне жизнь.
Он улыбался под музыку, а я чувствовал, как мои ноги становятся все легче и легче. Я тоже улыбался. Я теперь весил чуть больше семнадцати фунтов и танцевал, словно гигантский одуванчик у него на лугу.
Через неделю после Моцарта старик отправился в Испанию в отпуск. Он сказал, что уезжает всего на три месяца, но мои ноги не должны прекращать свое движение к тишине. Он сказал, что у него есть способ все узнать, и что физическое отсутствие тому не помеха. Это прозвучало весьма загадочно.
Но отпуск оказался дольше, чем он планировал, потому что, возвращаясь в Нью-Йорк, он умер. Он умер на площадке трапа, в двух шагах от Америки. Он не смог до нее добраться. Смогла шляпа. Она слетела с его головы, покатилась по трапу и плюхнулась в Америку.
Бедняга. У него не выдержало сердце, хотя по тому, как это описывал дантист-китаец, можно было решить, что виноваты зубы.
Несмотря на то, что до физического присутствия Ли Меллона оставалось еще несколько месяцев, его сан-францисская штаб-квартира находилась в полной готовности. Вещи старика вынесли, и комната стояла пустой.
На втором этаже было еще две комнаты. Одну из них занимала секретарша с Монтгомери-стрит. Она уходила из дому рано утром, и возвращалась поздно вечером. По выходным дням ее тоже невозможно было застать.
Я предполагал, что она была актрисой какой-нибудь маленькой труппы, и все свободное время тратила на репетиции и представления. Можно было предположить и что-нибудь другое — все равно никто не смог бы проверить. У нее были длинные ноги, как у настоящей инженю, поэтому я до сих пор думаю, что она была актрисой.
Мы пользовались одним туалетом на втором этаже, но за все то время, что я прожил в доме, ни разу с нею не столкнулись.
В другой комнате на втором этаже жил человек, который всегда говорил по утрам «здравствуйте», а по вечерам «спокойной ночи». Очень любезно с его стороны. Однажды в феврале он спустился на общую кухню и стал жарить индюшку.
Он потратил несколько часов на приготовление этого грандиозного блюда, постоянно поливая птицу жиром. В дело пошли каштаны и грибы. Завершив процедуру, он унес индюшку к себе наверх и никогда больше не появлялся на кухне.
Вскоре после этого, кажется, во вторник, он перестал говорить «здравствуйте» по утрам и «спокойной ночи» по вечерам.
На первом этаже в передней части дома располагалась еще одна комната. Окна в ней выходили на улицу, поэтому шторы всегда были опущены. В комнате жила старуха. Ей было восемьдесят четыре года, и она вполне комфортно существовала на правительственную пенсию, то есть на тридцать пять центов в месяц.
Старуха была такой дряхлой, что напоминала мне героя моих детских комиксов — Хипа. Во время первой мировой войны он был немецким летчиком, потом его самолет сбили, и он несколько месяцев пролежал в болоте раненый; и пока он там лежал, неизвестная волшебная сила превратила его на 7/8 в растение.
Хип бродил по свету, как стог полусгнившего сена, творил добро, и, конечно же, пули его не брали. Хип победил злодея из комикса, крепко прижав его к себе, затем вместо того, чтобы, как в классическом вестерне, ускакать вслед за закатным солнцем, провалился в болото. Вот так выглядела эта старуха.
Из своей огромной тридцатипятицентовой пенсии она платила за комнату, после чего у нее оставалось еще достаточно денег, чтобы купить хлеб, чай и корни сельдерея, которые были ее основной пищей.
Как-то, любопытства ради, я заглянул в книжку этой американской богини жратвы Адель Дэвис (10) «Давайте правильно есть и хорошо жить» — хотелось узнать, можно ли выжить на сельдерее. Оказалось, нельзя.
Сто граммов корней сельдерея не содержат в себе никаких витаминов, кроме 2 мг витамина С. Что касается минералов, то те же сто граммов содержат 47 мг кальция, 71 мг фосфора и 0,8 мг железа. Понадобилось бы очень много корней сельдерея, чтобы построить из них корабль.
Под конец «Давайте правильно есть и хорошо жить» победно возвещала, что сто граммов корней сельдерея содержат три грамма белка общим эффектом в 38 калорий.
У старухи в комнате была маленькая электроплитка. Всю свою «готовку» она производила на ней и никогда не появлялась на общей кухне. Плитка в комнате — тайное сокровище миллионов старух в этой стране. У Жюля Лафорга (11) есть стихотворение о люксембургских садах. Старушечьи плитки — это совсем другие стихи.
Но в XIX веке ее отец был преуспевающим врачом и владел лицензией на распространение в Италии и во Франции каких-то дотоле неизвестных американских электрических приборов.
Она не помнила, что это были за приборы, но ее отец очень гордился лицензией, и с нетерпением ждал, когда приборы выгрузят с парохода.
К несчастью, пытаясь их продать, он потерял все свои деньги. Видимо, никто не хотел держать у себя дома эти штуки. Люди боялись, что они начнут взрываться.
Сама она была когда-то очень красивой. Я видел ее фотографию в платье с декольте. Грудь, шея и лицо у нее были просто восхитительны.
Потом она работала гувернанткой и учительницей языков в Италии, Франции, Испании и Германии, благо языки граничили между собой; теперь же, словно Хипа из комикса, ее покрывала расползающаяся дряхлость, и лишь редкие и случайные кусочки мяса могли прорвать сельдерейную тиранию ее последних дней.
Она никогда не была замужем, но я называл ее миссис. Я любил ее и однажды принес стакан вина. Это длилось бесконечно. У нее не было в этом мире ни родных, ни друзей, и она пила вино очень медленно.
Она сказала, что вино хорошее, хотя это было совсем не так, а допив, стала рассказывать о том, какой у ее отца был виноградник, и какие там делались из винограда вина, пока их не высушили тысячи нераспроданных американских электрических приборов.
Она сказала, что виноградник располагался на холме у самого моря, и что она очень любила приходить туда перед закатом и бродить среди тенистых рядов виноградных лоз. Это было на Средиземном море.