Адам и Ева постсоветского периода

Пётр Иваныч мерял шагами фойе, раскачиваясь размеренным маятником перед скучающими вахтёршами. Изредка, окидывая быстрым взглядом своё отражение в огромных зеркалах, он с тоской бормотал ему, поправляя удушливый узел галстука: «Как же не хочется туда возвращаться!» – и уходил спиной вдаль. И на обратном пути – лицом к отражению: «А какие она песни раньше хорошие пела – лиричные, душевные, без всякой политики…» – ностальгически, словно заглядывая в те времена, вздохнул Пётр Иваныч. Он молодел, когда слушал ее песни. Представлялись бескрайние зеленые русские просторы, перерезанные широкими лентами синих рек; разбросанные, словно семена небрежной рукой замечтавшегося пахаря избы на волнах берегов; вырастающие неожиданным темным пятном рощицы, лесочки по краям бесконечного салатового поля, упирающегося боком в бледное, выцветшее, скромное небо, подсвеченное тихим солнцем. Не палит русское солнце, как бесшабашное, яркое до дерзости украинское, тихо греет и душу, и покорную природу.

Вот и у Ортодоксальцевой внешность была – чисто русской: глаза – голубые, ясные, как нежное, прохладное небо; приятная, тихая улыбка – как несмелое русское солнце; и волосы – подсвеченная золотым осенняя листва. И как он надеялся на эту встречу спустя долгие годы! Он надеялся, что песни певицы вернут его в молодость, снова ввергнут в то волнение, трепет, восхищение, которое он испытывал, оставаясь наедине с русской природой… И сегодня, на концерте, Петр Иваныч был не просто разочарован, он был обманут! «Что ж это за рубикон такой – 90-е, что они все его пройти не могут? Творили много лет не благодаря, а вопреки – и получались шедевры. А, как только стало „можно“ – кончились…»

Тем временем, Елена Андревна вышла из дамской комнаты и направилась мыть руки… Ой, мамочки мои! Где же милая советская сантехника, мелькнувшая даже в немецком пригороде в фильме о Штирлице? Где такие понятные два винтика с трогательными «пипочками» посередине: красной – что означало «горячая вода» и синей – стало быть, «холодная»? Вместо них – милых и простых – перед Еленой Андревной предстало Н Е Ч Т О: металлическое, литое, холодное, чужое – «хай-тековское», если б наша героиня знала это слово, то употребила бы именно его.

Понятно, что это был кран, но как с ним управляться? Елена Андревна осторожно взялась за единственную, призывно выступающую часть механизма – носик, и тихонечко повела его вправо – туда, где раньше, до революционных 90-х, была горячая вода, но ничего не произошло, «носик» ни на миллиметр не сдвинулся. Тогда, немного решительнее, Елена Андревна повела его влево – и снова тишина и абсолютное бездействие.

Наша героиня ещё раз внимательно осмотрела незнакомый механизм – может, здесь нужна электронная карта, или какое волшебное слово, или… хлопок? Елена Андревна слышала, что у некоторых людей после евроремонта свет в квартире зажигается от хлопка и, приблизив ладошки ближе к крану сделала то, чего не пришлось сделать на концерте Ортодоксальцевой – громко хлопнула. Но кран на аплодисменты не отреагировал, остался безмолвен.

Елена Андревна заглянула вниз, под раковину – может, там спрятались знакомые винтики? Нет, ничего.

Тогда она потянула кран вниз – снова ничего. Кран молчал, равнодушно поблёскивая холодной иностранной сталью, как заезжий немец – стёклами очков, отгораживаясь от неприглядной постсоветской действительности.

«Безмозглое металлическое чучело!» – разозлилась на «иностранца» Елена Андреевна и сердитым кулачком ткнула краник под дых, «апперкотом» – если б она знала такое слово, то употребила бы именно его. Краник внезапно легко поддался, резко взмыл вверх – и неистовая в своем осовобождении, мощная струя воды радостно ударила в дно неглубокой раковины, щедро обдав при этом Елену Андревну впереди, ниже талии.

– Чёрт! – Елена Андревна знала это слово, но не употребила его, потому что помнила: православным оно строго запрещено.

Пётр Иваныч всё прохаживался возле зеркал и не удивлялся долгому отсутствию супруги: как правило, из дамской комнаты выходила она успокоенная, похорошевшая, со счастливой, немного стеснительной улыбкой, словно извиняясь за своё долгое отсутствие. И чем дольше отсутствовала, тем счастливее улыбалась…

Но не сегодня. Он увидел бледную, печальную, чем-то встревоженную супругу, неестественно держащую крошечную театральную сумочку впереди, словно пытаясь прикрыть… огромное мокрое пятно! Неужели…?

– Дорогая! – с изумлением обратился он к супруге.

– Это вода… – смущённо зашептала на весь гулкий, пустой вестибюль Елена Андревна, – там у них такие чудернацкие краны…

– А, это у нас недавно поменяли, – громко и радостно подхватила шёпот Елены Андревны вахтёрша. – Евроремонт! Краник надо вверх поднять, а потом выбирать – горяченькую Вам или тёпленькую.

– Это я уже поняла, – с бледной улыбкой ответствовала Елена Андревна вахтёру, а мужу зашептала ещё тише на ухо:

– Куда я теперь в таком виде?

Вместо Петра Иваныча снова ответила жизнерадостная полнощёкая вахтёрша:

– Да вы, дамочка, не бойтесь: в темноте не видно, а к концу концерта, глядишь – и высохнет!

У Петра Иваныча при слове «концерт» внутри всё заскулило, он решительно взял Елену Андревну под локоток, развернул её лицом к гардеробу:

– Пойдём!

– Как? Куда пойдём? – ахнула Елена Андревна, не понимая направления движения и мыслей мужа.

– Домой! – и он бережно подал ей пальто – всё ещё без мехового воротника.

Елена Андревна послушно просунула в рукава руки.

Свежий, с придыхом морозца ноябрьский ветер гнал первый, неуверенный снежок. Пётр Иваныч на улице почувствовал себя бодрее, предложил жене пройтись – она только вздохнула, и даже не успела проворчать про себя: «Ах, этот Пётр Иваныч! Опять своё: „пройтись“! У меня платье мокрое, а он совсем даже не помнит! Так ведь и простудиться можно!», как они услышали радостные возгласы: «Петя! Леночка! Сколько лет, сколько зим!» – и вот они уже в радостных объятиях Ивановых, и те зовут их пить чай, и они шумно вваливаются к ним в квартиру, взахлёб, перебивая друг друга сообщая торопливо новости, словно на перроне перед уходом поезда.

Елена Андреевна уже с хохотом рассказывала о «чудернацьких» кранах подруге, у которой на кухне – надо же! – такие же точно. А Пётр Иваныч, утонув в уютном кресле, пошкрёбывая лысину, вещал другу, как всё изменилось после 90-х, и как оно было всё раньше. И друг, доставая дорогой коньяк, покачивал согласно головой, хотя ни за что не променял бы своё «нынешнее» на советское «раньше». Потом они все вместе вспоминали былые истории и сетовали, что мало видятся и обещали созваниваться чаще…

Елена Андреевна и Пётр Иванович, размягчённые коньяком и встречей, счастливые, бодрым, скорым шагом шли домой, держась за руки, глядя друг другу в глаза. Елена Андревна щебетала весело о чём-то своём, девичьем, а Пётр Иваныч обрадованно кивал или подтверждал слова супруги сдержанным хохотком. Иногда ему даже удавалось вставить в радостный, щебечущий монолог жены пару фраз (насчёт фраз – загнула, пару слов). И ему было так приятно снова видеть счастливое, оживлённое, помолодевшее лет на десять лицо жены. А Пётр Иванович в этот момент для Елены Андревны был истинным красавцем: стройным, без очков и с кудрями – как в молодости, мудрым, понимающим, надёжным.

Они шли мимо бутиков и платьев, с которыми Елена Андревна сегодня напрочь забыла поздороваться, мимо ювелирного, с золотыми украшениями в витринах и очередного лопнувшего банка, мимо казино и стайки нахохлившихся подростков, не замечая никого вокруг, кроме друг друга.

Наверное, во времена Толстого много было счастливых семей, раз классик походя бросил фразу: «Все счастливые семьи похожи друг на друга», не оставив больше счастливым семьям места в своих произведениях. А сейчас, покажите мне хоть одну, которая так же, как наши герои, спустя 40, 30, 20, да, хотя бы 10 лет совместной жизни, идёт, взявшись за руки, весело болтая о чём-то? Скажите, обрисуйте, назовите, в чём секрет их непридуманного, настоящего счастья? Где тот литератор, который опишет, как смогли они преодолеть разнообразие будней – однообразие праздников, процесс старения, разницу характеров и привычек, взаимные недостатки, обиды, упрёки? И, ведь, обычные, как мы с вами, люди? И белые крылья у них не растут, и камасутру наизусть не знают, а вместе – несмотря ни на что. И счастливы. В чём их секрет? И какая в них может быть «одинаковость», если каждая счастливая пара уникальна по-своему!

Так, под мои пафосные размышления, Пётр Иваныч и Елена Андревна нырнули под тёмную арку родного двора и на неожиданный, хриплый, в спину вопрос: «Закурить есть?», Пётр Иваныч, не оборачиваясь, весело бросил: «Нет!», а Елена Андревна, подмигнув мужу, заговорщически прошептала ему на ухо: «С нас же взять нечего!», – и оба громко захохотали, приведя в немалое смущение две чёрные фигуры в шерстяных шапочках…

По приходу домой очарование не исчезло. Елене Андревне вдруг так захотелось поцеловать своего помолодевшего Петеньку, а Петру Иванычу вдруг так захотелось прижать к сердцу свою дорогую голубушку! Они так давно не смотрели друг другу в глаза, они так устали от многословных пылких споров на душеспасительные темы! Как приятно почувствовать родного, любимого человека! Может, в этом – спасение? Наконец-то увидеть – а не просто смотреть, услышать – а не нехотя слушать…

Много позже, когда Пётр Иваныч и Елена Андревна уже улеглись, неожиданно раздался телефонный звонок. Вынырнув из тёплого, уютного, располагающего не только к беседам супружеского ложа, Елена Андревна в голубом стёганом халатике проплыла лебёдушкой к телефону и на своё нежно-мурлыкающее «Алло?», услышала грубоватое, без приветствия:

– А ты чего раньше ушла с концерта? – Елену Андревну всегда немного шокировали непосредственность на грани неделикатности и простецкое «ты» новоприобретённых церковных подруг, но, услышав их пояснения, что «с Богом мы на «ты», а друг другу – «выкаем», смирилась.

– Да, вот, Петенька, как-то так себя почувствовал, что-то такое… немного… – лепила растерянно Елена Андревна, не зная, что и придумать и стыдясь, что подставляет «Петеньку», но её церковная подруга, перебив, не дала довершить грех неправдоговорения:

– А мы и диски купили, и столько акафистов набрали – и себе, и другим… Ох, уж эти мужья! – охнула собеседница в трубку, вместо прощания, и удалилась короткими гудками в переплёт телефонных кабелей.

– Да, эти мужья… – по-кошачьи сладко потянулась Елена Андревна, положила трубку на рычажок и отправилась в супружескую спальню.

– А всё-таки есть «православный эффект», – запоздало, сквозь туман навалившегося сна подумала Елена Андревна. – Давно мы с Петей так мирно не гуляли…

И Елена Андревна, уютно зарывшись кучеряжками в гнезде между плечом мужа и его согнутой в локтевом суставе рукой, упоённо засопела.