Осетинский долг

— Да.

— И я тоже! — взяла ее сторону Дунетхан.

Как я понял, они обе испугались, что я и в самом деле могу не поехать, и потому разом изменили отношение к моей поездке. Дунетхан не меньше меня верила в Шаламджери.

— Я тоже хочу, чтобы ты поехал, — словно уговаривая меня, сказала Бади.

— Почему?

— Привезешь мне что-нибудь.

— А что именно?

— Что-то интересное же будет там?

— Ковыль, может быть?

— А что это такое?

— Красивое растение. Даже на месте покинутого селения растет. Кисточки ее мягкие, пушистые, как петушиные хвосты свисают.

— Это их однажды Дзыцца приносила, да? — вспомнила Дунетхан.

— Да, да, еще в желтую бутылку поставила, — продолжала Бади. — Они долго на шкафу стояли.

— Обе вы правы. Так привезти тебе ее?

— Не хочу! — насупилась Бади. — Такой бурьян и здесь есть.

— А какой же ты хочешь?

— Ты все шутишь! — Дунетхан явно не хотела продолжать обсуждение.

— Ну, хорошо. Поеду я или нет, еще посмотрим.

В моих словах не было твердости. И уже не только я, но и сестры это хорошо поняли. Возвращаясь в город, я опять был взбудоражен мыслями о предстоящей поездке.

II

От Бади и Дунетхан я этого никак не ждал. Хотели утаить, что коза наша пропала. Мы, говорят, надеялись, что найдется, и потому покривили душой. С обманом всегда так: только дай ему волю, так он, подобно свинье, затянет в самую вонючую грязь. Одна ложь потянет за собой другую.

У Бади с сестрой так и получилось. А дело в том, что когда ночной гость устроил тарарам в нашем коридоре, Дунетхан в доме не было. Еще вечером, когда коза не возвратилась из стада, Бади забила тревогу, а Дунетхан направилась в дом к Гадацци: ведь в тот день была их очередь пасти скот. Они же рта не дали ей открыть, наперебой убеждая, что пригнали козу к самой нашей калитке. Совсем голову заморочили девчонке. Вместе с соседями она пошла искать пропавшую скотину. Рыскали по всем улицам, но тщетно. Когда же стемнело, они, взяв фонарь, двинулись в поле. Дошли даже до священного дерева, но зря. Решив, что коза прибилась к чужому стаду, а поэтому завтра может оказаться вновь в стаде, поиски прекратили.

Было уже поздно, когда Дунетхан возвратилась домой. К тому времени Бади уже выгнала быка. А ведь говорила, что Дунетхан спала, когда это происходило. Хуыбырш наш тоже ходил на поиски козы. Будь по-иному, разве пустил бы он в наш двор чужого быка!

В воскресенье я приехал домой. Стадо вернулось с пастбища, а козы нашей и на этот раз не было. Девочки совсем растерялись. Не приходилось надеяться, что скотина, не нашедшаяся в течение трех дней, теперь вдруг разыщется. И Дунетхан больше не могла скрывать эту тайну.

— Где же наша коза? Ведь скотина-то вся вернулась.

Молчание. Никто мне не ответил. Спрашиваю еще раз:

— Где коза?

Дунетхан решила сознаться:

— Нашей козы третий день нет…

— Как это «третий день»?! Что же вы молчали? Как это случилось? Почему?

— Это в тот день произошло, когда скот пасла семья Гадацци. Но они утверждают, что пригнали козу к нашему дому. Никакой вины за собой не признают.

Бади подтвердила слова сестры.

Пришлось самому идти к соседям. Застал их во дворе. В этот день снова была их очередь пасти скот. На нашей улице ни у кого нет столько овец, как у Гадацци. И их семье надо за каждую овцу отработать один день. Когда сам Гадацци идет в поле, он не расстается со своей двустволкой. И теперь она у него на плече. На нем охотничьи резиновые сапоги с загнутыми голенищами. Заходя в глубокую воду, он раскручивает их. За плечами у него — набитый рюкзак, опять возвратился с какой-то добычей. Маленькие мальчики стараются узнать, что там запрятано. Заходить в дом он не торопится — пусть увидит его еще кто-нибудь. Когда-то и я вот так же собачонкой бегал за ним, но прошли те времена. А оттолкнули от него те гадости, которые он творит всю свою жизнь.

Узнав о цели моего прихода, он сразу начал клясться, что не виноват. Я приметил, с тех пор как я протащил его в газете, он затаил злобу на меня, хотя внешне ведет себя вполне благопристойно. Но я чувствую: встреть он меня на узенькой дорожке, мне не придется рассчитывать на его великодушие.

До этого случая с козой жена Гадацци Айшаду затеяла как-то ссору со мной. Когда наступила ее очередь пасти, она никак не хотела подпускать наш скот к общему стаду. Шумела, что хотя она и должна пасти, но отвечать за наших животных не будет. А мы, когда подходила наша очередь, заботились об их скотине, как о своей. Почему они-то уклоняются? Однако овцы оказались умнее Айшаду, они перемешались между собой. А теперь вот пропала куда-то наша коза; семья же Икиевых не берет на себя вину за случившееся.

— Найдите ее! — заявил я со всей строгостью.

— Я же говорю тебе, что пригнал ее к вашему дому!

К этому моменту подоспела и жена Гадацци. Стоя в коридоре, она до поры до времени вслушивалась в нашу перепалку.

— Вашу козу вы сами и потеряли, — ни с того ни с сего включилась она в дискуссию.

— А тебе откуда известно, не ты же пасла скот?

— Знаю. Кое-кто из соседей видел.

— Это из каких таких соседей?

— Не твое дело. Много будешь знать, скоро состаришься.

— Что голову морочишь? Твое, мое дело… Ваши дела вам и достанутся, но за козу придется уплатить, — сказал я, как отрезал, и собрался уходить.

— А сами-то вы исправно долги платите? — завизжала вдогонку мне Айшаду.

Я почувствовал, как все внутри у меня задрожало. По мне, так упрек сильнее удара. Теперь уж просто так уйти я не мог:

— Говори прямо, что и кому мы должны?

— Нам ничего, но есть такие, кому должны.

— Хотел бы знать, что это за люди!

— Тебе не терпится узнать, кто это?

— Вот именно!

— Попридержи язык! — зло цыкнул Гадацци на расходившуюся Айшаду.

— Нет, я ему напомню! Семью Бимболата забыл? Не вы ли им за лесоматериал ни копейки не заплатили?..

— Ты что, не слышала, что я приказал тебе помолчать? Прекрати болтовню! — Гадацци, не церемонясь, толкнул Айшаду в сторону дома. Зная силу его рук, она не пыталась больше перечить и без промедления скрылась. Хотя я и понял, что взбучка последует неотвратимо, это не доставило мне радости, не принесло и покоя. Злость и горечь возмутили мое сознание.

Слава Богу, что всю эту историю от начала и до конца я знал отлично. Как только наш дом стал пригоден для жилья после войны, Дзыцца себе места не находила: непременно надо заплатить долг семье Бимболата.

Еще до войны Баппу и Бимболат одновременно начали строить дома. И вышло так, что Баппу закончил возводить стены и пора было браться за крышу. Но не хватило лесоматериала, а тем временем Бимболат купил его, но искал кирпич для стен. Войдя в положение Баппу, Бимболат предложил ему взять доски, стропила и балки, пока он будет искать кирпич.

Так они и порешили. Баппу закончил свой дом, а у Бимболата с кирпичом что-то застопорилось. Черепицу достал, а кирпича во всей округе так и не смог найти. К тому времени началась война и оба ушли на фронт. Баппу пропал без вести в сорок третьем, а Бимболат после победы вернулся домой.

Долг этот не давал покоя Дзыцца. Но, сами посудите, наш дом был разрушен и надо было привести его в порядок, чтобы можно было в нем жить. А каких-либо сбережений у нас не было.

Вот и пошла она в семью Бимболата, чтобы объяснить наше положение. Они сами все понимали, и потому сказали ей, чтобы не беспокоилась. Договорились, если представится когда-то возможность отдать долг, то хорошо, а если нет — так и делать нечего. Мол, понимаем — время такое суровое.

Дзыцца терпеть не могла оставаться должницей и стала копейка к копейке, рублик к рублику копить необходимую сумму. Несколько лет откармливала свиней и вместе с соседями возила их на колхозный рынок в Баранцово. К тому времени превратился в быка тот телок, которого дал нам когда-то Алмахшит. Продав его и выручив немалый куш, добавив и остальные сбережения, мы отнесли все это семье Бимболата, уплатив, таким образом, весь долг.

Словно помолодев, легкой походкой возвращалась домой Дзыцца. Как сейчас помню, она радовалась и говорила: «Ну, словно гора с плеч долой!» С тех пор семь лет прошло.

А теперь — только послушайте эту Айшаду! Думает, если Дзыцца нет в живых, так я ничего не знаю и можно дать волю своему злому языку! Возмущению моему не было предела.

Я даже про козу забыл. То, что упрекнули Баппу и Дзыцца, удваивало мою злость. Ноги сами понесли меня к дому Бимболата. На углу улицы повстречалась его жена — несла воду из родника. Обрадовалась мне, но тут же поняла: что-то стряслось:

— Что с тобой, Казбек?

— Скажи, Хадижат, только честно, наша семья все еще должна вам?

— Что ты говоришь, опомнись!

— Почему же Айшаду болтает, что мы не возвращаем свой долг Бимболату?

— Какой долг?

— Баппу брал у вас в долг лесоматериал еще до войны?

— Брал.

— Вот про этот долг она и говорит.

— Нет, посмотрите на эту негодницу! Какая муха ее укусила? И какое ей дело до этого долга?

— Коза наша пропала в тот день, когда они пасли скот, я пришел к ним, чтобы разобраться, а они и принялись меня упрекать.

— А ты разве сам не помнишь, что долг был полностью вами уплачен?! Да была ли Дзылла, пусть снизойдет ей благословение и на том свете, была ли она таким человеком, чтобы уйти, задолжав кому-нибудь? Она же день от ночи отличить не могла, пока весь свой долг не возвратила до последней копейки! Если бы послушалась моего мужа, могла бы и не возвращать этот долг. Да сама она, не желая остаться неблагодарной, настояла на своем.

— А вот Айшаду укоряла меня этим долгом…

— Не обращай внимания! Пустое болтает! Я с этой Айшаду уже несколько лет не здороваюсь даже, а то сказала бы, что о ней думаю. Интересно, с каких это пор стали ее тревожить чужие долги?

Домой я вернулся вконец расстроенный. Сестры ждали меня с нетерпением.

— Какие новости? — спросила Дунетхан. — Нашлась ли коза?

— Нет. Ничем не могу обрадовать.

Стараюсь, чтобы по выражению лица не догадались, что переживания мои связаны не только с пропавшей козой. Зачем тревожить без нужды неокрепшие еще души? Как говаривала Дзыцца, хватает нам и других наших бед.

Вся тяжесть домашних забот легла на плечи Дунетхан. Правда, сейчас ей немного полегче. Но и то, сколько мук она с нашими двумя коровами претерпела, достойно уважения.

Корову доить Бади так и не осмелилась. Однажды Дунетхан дольше обычного задержалась в школе. Нет ее и нет. Вот Нана и настояла, чтобы Бади пошла и подоила корову, сил больше не было слышать жалобное мычание. Бади, конечно, не хотелось идти в хлев. Совсем уже стемнело. Мычание голодных телят и рев обеих коров придали Бади решимости, и она, взяв подойник, направилась к ним. Присела к Чернушке, но как только коснулась вымени, та ударила ее хвостом по лицу. У девушки искры посыпались из глаз. Она не удержалась и свалилась под ноги корове. Чернушка вздрогнула и наступила на ногу Бади, которая истошно завопила.

После этого случая она не стремилась больше приближаться к нашим коровам. И еще одного дела сторонилась — зерно на мельницу относить. Только однажды послали ее туда (ты, дескать, ростом-то не меньше Дунетхан, справишься), но на обратном пути ее напугала чья-то собака. Сорвавшись с цепи, она преследовала девушку по пятам, заставив ее бежать с семью килограммами груза. Кончилось тем, что, споткнувшись, Бади упала, и мука была рассыпана.

Вот так и получилось, что и помол зерна, и дойка коров стали уделом Дунетхан. Может, потому и не выросла она, как следовало бы, кто знает?

— Так что же, никто ее и не видел? — в свою очередь напал я на сестер.

— Кого? — воскликнули разом Бади и Дунетхан.

— Кого, кого? Козу, конечно!

— Думали, сама объявится, — сказала Дунетхан. — Поэтому тебе ничего не сказали.

— А семья Гадацци никакого интереса ко всему этому не проявляла?

— Как бы не так!

— И не пытались поискать ее?

— А мы, говорят, ее к вашему дому подогнали, а дальше сами должны беспокоиться.

— Надо же, сквалыги! Зернышка у них в урожайный год не выпросишь. Хотят еще, чтобы и коз им дарили? Так не пойдет!

Вот и третий день учебы я пропустил — все занимался поисками козы. Сам исходил повсюду, где только можно было ее искать, но и следа не обнаружил. У того, кто позарился на наше добро, видно, ни Бога, ни совести нет, как говорит Нана. Сирот обидеть все равно что болячку сорвать с раны. Впрочем, вор о том не думает.

Спасибо Бимболату, умный совет дал. Еще раз, говорит, пойди к ним, и если они не согласятся уплатить за пропавшую по их вине козу, отнеси жалобу в сельский Совет. Я так и сделал. Написал жалобу и стал ждать ответа.

Между тем день отъезда на целину приближался. Я заметил, сомневающихся становилось все меньше, а собирающихся в дорогу — все больше. Себя я все больше относил ко вторым, особенно после разговора с Шаламджери. Нана не очень жаловала его жену, поэтому я не сразу отважился навестить его дома.

Пробовал дозвониться и поговорить по телефону, но безуспешно. Никто не поднимал трубку, и я, наконец, решился нанести визит. На звонок выглянул незнакомый мужчина и пояснил, что прежние хозяева не живут здесь более трех месяцев. Им, сказал он, новую квартиру дали. Нашел я и новый адрес.

Шаламджери встретил радушно, пригласил в комнату и познакомил с женой. Судя по выражению ее лица, пространные пояснения Шаламджери о степени нашего родства не доставили ей большой радости.

Заметив это, он не захотел, чтобы я говорил о своих заботах в ее присутствии, и мы вышли в сквер перед домом. Расположившись на свободной скамейке, я поведал ему о своих сомнениях и печалях.

— За Дунетхан я присмотрю, — твердо сказал Шаламджери. — Если она сейчас получает четверки и пятерки, то и экзамены должна сдать неплохо. Пусть старается.