Королева Бедлама

Вот так, вплотную, Гарднер Лиллехорн не казался крупным мужчиной. Он даже был дюйма на три ниже Мэтью, и сюртук на нем был великоват, что не скрывало его слишком костлявой фигуры — сюртук висел на ней как мешок на вешалке для белья. Лицо у него было длинное и худое, клинышек бороды и черные усы лишь подчеркивали худобу. Парик он не носил, но голубой отлив черных волос, перевязанных сзади темно-бордовой лентой, наводил на мысль об искусственности — по крайней мере о самой последней краске сезона из Индии. Нос у него был маленький и заостренный, губы — как у раскрашенной куклы, и маленькие пальчики на почти детских руках. На таком близком расстоянии ничего в нем не казалось большим или подавляющим, и Мэтью подумал, что отчасти и поэтому, быть может, он не стал мэром и не получил губернаторской хартии: большая, раскидистая Английская Империя любила у себя на службе мужчин соответствующей комплекции.

По крайней мере лорд Корнбери казался большим человеком — под своим платьем, хотя об этом Мэтью предпочитал не задумываться. Но прямо сейчас, при своем почти миниатюрном сложении, главный констебль Лиллехорн будто заполнил кишки, легкие и все свои полости злобной желчью, отчего стал казаться в два раза больше. Однажды, еще живущим у воды беспризорником, до приюта, Мэтью поймал маленькую серую лягушку, и она у него в руке вдруг раздулась, стала вдвое больше, задергала мешками у горла и вытаращила огромные глаза, похожие на медные монеты. Сейчас Лиллехорн напомнил ему эту взбешенную жабу, которая быстро обдала ему ладонь мочой и прыгнула в Ист-ривер.

— Как это мило с вашей стороны, — заговорил обрамленный бородкой и усами пыхающий рот тихим голосом, процеживая слова через стиснутые зубы. — Как это очень, очень достойно с вашей стороны, магистрат Пауэрс.

Мэтью заметил, что хотя кинжальные взоры направлены на него, но обращается главный констебль к Пауэрсу, идущему от Мэтью справа.

— Вот так выставить меня дураком перед новым губернатором. Я знал, что вы хотите сместить меня с должности, Натэниел, но использовать в качестве орудия клерка… я считал вас джентльменом, Натэниел.

— Предложения Мэтью я услышал одновременно с вами, — ответил Пауэрс. — Они принадлежат ему самому.

— Ну да, конечно. Разумеется. Вы знаете, что мне говорила принцесса только сегодня утром? Она сказала: «Гарднер, я надеюсь, новый губернатор посмотрит на тебя благосклонно и передаст королеве, какую ты делаешь хорошую работу в этой неблагодарной ситуации». Вы бы видели ее лицо, когда она это говорила, Натэниел!

— Представляю себе, — был ответ.

Мэтью знал, что хотя настоящее имя социально ненасытной жены Лиллехорна было Мод, она любила, чтобы ее называли принцессой, потому что ее отца в Лондоне знали как «Герцога моллюсков» — у него была обжорка морских раковин на Восточной Дешевой улице.

— У нас с вами бывают расхождения по поводу того или иного дела, но такого я не ожидал. И спрятаться за спиной мальчишки!

— Сэр! — Мэтью решил постоять за себя, хотя львиная голова пыталась его опрокинуть. — Магистрат никакого отношения к этому не имеет. Я говорил от своего имени, откровенно и без всякой задней мысли.

— Откровенно? Сомневаюсь. Без всякой мысли? Это да. Не время было поднимать этот вопрос. Губернатор ко мне прислушивается, и я мог бы внедрить все эти изменения в нашу систему постепенно!

— Вряд ли мы можем ждать таких постепенных изменений, — возразил Мэтью. — Время и преступный элемент могут опередить нас, какую бы систему мы себе ни воображали.

— Ты бесстыжий глупец! — Лиллехорн чувствительно ткнул Мэтью набалдашником, но потом, решив не устраивать сцен на публике, убрал трость. — Я с тебя глаз не спущу, попробуй еще хоть раз забыть, кто ты такой, клерк!

— Вы упускаете из виду главное, Гарднер, — небрежно, без угрозы заметил магистрат. — Мы же ведь на одной стороне?

— Да? И что это за сторона?

— Сторона закона.

Не часто случалось такое, чтобы Лиллехорн мог не найти хлесткого ответа, но на сей раз он промолчал. Внезапно над плечом главного констебля появилась еще более мерзкая физиономия, и чья-то рука тронула его за плечо.

— Сегодня у «Слепого глаза»? — спросил Осли, делая вид, будто не замечает ни Мэтью, ни магистрата. — Монтгомери рвется отыграться в ломбер.

— Прихвачу кошелек побольше — под его и ваши денежки.

— Тогда до вечера. — Осли коснулся полей треуголки. — А вам всего хорошего, сэр, — кивнул он магистрату и устремился мимо Мэтью с потоком народа, оставив за собой след гвоздичного аромата.

— Так что помни свое место! — предупредил еще раз главный констебль не без жара в голосе, и Мэтью подумал, что выволочка будет продолжена, но Лиллехорн вдруг нацепил на лицо гнусную улыбочку, приветственно окликнул одного сахарозаводчика и двинулся прочь от Мэтью и Пауэрса к человеку с куда большим финансовым влиянием.

Они вышли из зала, из здания, на улицу, где еще ярко светило солнце и стояли группами люди, обсуждая только что увиденное.

Магистрат, у которого при свете дня оказался усталый и измотанный вид, сказал, что пойдет домой капнуть немного чаю в ром, опустить задницу в кресло и поразмышлять не только о разнице между мужчинами и женщинами, но и между трепачами и работниками. Сам Мэтью направился вверх по Бродвею в сторону дома, думая, что лепить горшки нужно всегда, а гончарный круг и работа — чудесный способ сгладить даже острейшие углы этого мира так, чтобы не очень кололись.

Глава шестая

Очнувшись утром от сна, в котором он убивал Эбена Осли, Мэтью, лежа в темноте, думал, как бы это было легко и просто.

Вот представь себе: дождаться, пока он выйдет из таверны — скажем, из «Слепого глаза» — после долгого вечера пьянства и азарта, пристроиться за ним следом, держась подальше от фонарей. А то и лучше: забежать вперед и затаиться в засаде. Вот слышны тяжелые шаги по камню. Стоит только сперва проверить, что это он — понюхать воздух. Гнилая гвоздика? Это тот, кто нам нужен.

А он все ближе и ближе. Пусть подойдет, а мы пока решим, как действовать. Конечно, у нас есть чем. Нож есть. Ужасно грязно — напорется на кость, и Осли убежит, вопя во всю глотку. Повсюду кровь. Мерзко и противно. Что ж, тогда веревка, чтобы удушить. Ага, и чтобы повезло накинуть петлю на эту толстую шею. Он тебя стряхнет как блоху раньше, чем у него глаза на лоб полезут.

Значит, дубина. Ага, здоровенная тяжелая дубина, узловатая, чтобы разбить череп. Дубина из тех, что продают друг другу бандиты в логовах убийц в Сорочьем переулке, если верить «Газетт». Здесь можно предложить монеты смуглым негодяям и выбрать себе вышибалку для мозгов. Вот такую вот мы как раз и хотим! С твердым гребнем вдоль всей длины, а вот тут — лезвие обезьяньим когтем и гвозди кучкой размером с кулак.

Мэтью сел, зажег спичку из спичечницы рядом с кроватью и поджег свечу в глиняном подсвечнике. Желанный свет залил комнату, и смехотворные — да и тошнотворные — видения убийства отступили. Сон уже размывался, таял, но Мэтью помнил, что в этом сне шел за Осли с темной целью, а когда настиг, то убил. Он не знал, как и чем, но помнил лицо Осли, глядящее мертвыми глазами с камней мостовой; издевательская улыбка стала гримасой ужаса — будто он увидел дьявола, поджидающего его в огненной дыре.

Мэтью вздохнул и потер лоб рукой. Пусть он желал этого всей душой и сердцем, но он не более мог убить Эбена Осли, чем оказаться с ним в одной комнате.

«Тебе нужно что-то найти получше, за что держаться, — сказал ему Джон Файв. — Что-то не с прошлым, а с будущим».

— Да будь оно проклято, — буркнул Мэтью неожиданно для себя.

Прав был Джон Файв. Даже сам не знал, как он прав.

И прав он был в том, что дело кончено. Мэтью давно понял, что его надежды увидеть Осли перед судом балансировали на тонкой проволоке. Если бы только он мог добиться от них — от Гальта, Кови или Робертсона — показаний против Осли! От любого из них — и горшок Осли уже бы треснул. Но стоит вспомнить судьбу Натана Спенсера, который предпочел повеситься тому, чтобы весь Нью-Йорк узнал, как его изнасиловали. И какой же был в этом смысл? Натан был мальчиком тихим, робким, слишком тихим и слишком робким, потому что когда Мэтью протянул ему руку, чтобы вытащить из трясины, Натан подумал о самоубийстве.

— Да будь оно проклято, — повторил он вопреки любому резону. Он не хотел думать, что его вмешательство, как утверждал Джон Файв, усилило у Спенсера желание смерти. Нет, нет, лучше об этом не думать.

«Тебе нужно что-то найти получше, за что держаться».

Мэтью сел на край кровати. Сколько он спал? Час, два? Что-то не хотелось ему больше спать после убийства Эбена Осли.

Хотя в окне не было еще даже намека на рассвет. Можно было спуститься и посмотреть на часы в мастерской, но почему-то ему казалось, что еще нет и полуночи. Он встал — ночная рубашка трепалась вокруг тела, — зажег вторую свечу, чтобы было светлее, и выглянул в окно, выходящее на Бродвей. Все тихо, почти всюду темно, только светилось несколько квадратов окон, где тоже горели свечи. Так, а что это такое слышится? Скрипка играет, очень отдаленная. Ночной ветерок принес смех, тут же растаявший. Как изящно сформулировал лорд Корнбери, последний джентльмен еще не вывалился из таверны.

В этот вечер за ужином чета Стокли, присутствовавшая при обращении губернатора в задних рядах, ближе к улице, превозносила Мэтью за его предложения насчет констеблей. Пора уже городу в этом смысле почесаться, сказал Хирам. И насчет участка это тоже разумно. Чего сам Лиллехорн об этом не подумал?

Вот внешний вид лорда Корнбери Хираму и Пейшиенс понравился несколько меньше. Пусть он хотел представить здесь королеву, говорил Хирам, но почему нельзя было сделать этого в мужской одежде? А Пейшиенс сказала, что это очень необычный день, когда на губернаторе колонии Нью-Йорк лент и рюшей больше, чем на Полли Блоссом.

А тем временем Сесили продолжала под столом тыкаться рылом в колени Мэтью, напоминая, что какие бы там ни были у нее мрачные предчувствия, они еще не исполнились.

Мэтью отвернулся от окна и оглядел комнату. Не большая, но и не особо маленькая — мансарда, устроенная над люком наверху лестницы из мастерской. Узкая кровать, стул, одежный шкаф, тумбочка у кровати и еще один стол, на котором стоит умывальный таз. В жаркое лето здесь можно спокойно кипятить воду, а в холодные зимы только толстое одеяло спасает от обморожений, но на такие вещи жаловаться не принято. Все чисто и аккуратно, выметено и разложено по местам. От стены до стены шесть шагов, но это самое любимое место в мире — из-за книжной этажерки.

Этажерка. Вот она, возле одежного шкафа. Три полки из глянцевитого темно-коричневого дерева с ромбическими перламутровыми инкрустациями. На нижней поверхности нижней полки выжжено имя: Rodrigo de Pallares, Octubre 1690. Привезено в Нью-Йорк в мае, на приватирском судне, и предлагалось на аукционе в гавани вместе с другими предметами с испанских кораблей. Мэтью предложил цену — подарок самому себе на день рождения, но ее перебил полуторной иеной корабел Корнелий Рамбаутс. Так что очень было забавно, когда магистрат Пауэрс, присутствовавший на аукционе, объявил Мэтью, что Корни решил продать «это червями поеденное старье, сдуру купленное в доках» за первоначальную цену Мэтью — избавиться от вони трубочного табака испанского капитана.

И книги, набитые на эти полки, тоже были с кораблей. Некоторые повреждены водой, у других нет передней или задней обложки или же целых пучков страниц, но были и не пострадавшие в испытаниях морских путешествий, и все они были для Мэтью поразительным чудом человеческого разума. Очень способствовало владение французским и латынью, да и испанским Мэтью овладевал все лучше. Были у него и любимые: «Рассуждение о гражданском правлении» Джона Коттона, «Страшный глас Божий в городе Лондоне» Томаса Винсента, «Комическая история общества на Луне» Сирано де Бержерака и сборник рассказов «Гептамерон», составленной Маргаритой, королевой Наваррской. Эти тома говорили с ним. Некоторые тихими голосами, некоторые гневно, иные путали безумие с религией, одни старались воздвигнуть барьеры, другие — их сокрушить. Книги говорили каждая по-своему, и ему было решать, слушать или нет.

Он подумал, не сесть ли на стул и не почитать ли что-нибудь серьезное, например, Инкриза Мэзера, «Опыт о кометах», чтобы изгнать из своего мозга демонов убийства, но на самом деле не сон давил на него так сильно: никуда не хотели уходить воспоминания о похоронах Натана Спенсера. Было яркое солнечное июньское утро, когда Натана опустили в землю. Днем пели птицы, вечером играли в тавернах скрипки, несся смех, как каждый вечер, но Мэтью сидел у себя в комнате, на стуле, в темноте. И он думал тогда, как думал сейчас, как много ночей с тех пор, задолго до того, как это сказал Джон Файв, — думал, не он ли убил Натана. Его непреклонная жажда справедливости — нет, назовем вещи своими именами: неизбывное честолюбивое стремление подвести Эбена Осли под петлю, — заставили Натана взяться за веревку. Он полагал, что Натан сдастся под его неослабным давлением. И поступит, естественно, правильно, храбро и мужественно. Конечно же, он даст показания перед магистратом Пауэрсом и генеральным прокурором Байнсом, расскажет о тех ужасах, которые происходили с ним, и потом снова опишет те же зверства перед судом Нью-Йорка.

Кто бы поступил иначе из тех, кто воистину жаждет справедливости?

Мэтью глядел на пламя ближней свечи, не видя.

Натан жаждал воистину только одного: чтобы его оставили в покое.

«Это я его убил, — подумал Мэтью. — Я закончил то, что начал Осли».

Забавно, подумал он. Нет… трагично, что тот всепоглощающий огонь стремления к справедливости, который в Фаунт-Ройяле спас жизнь Рэйчел Ховарт, здесь, быть может… вероятно… нет, почти наверное? — заставил Натана Спенсера уйти из жизни.

Ему было тесно в этих стенах, они просто давили, сгибали вниз. И возникла совершенно необычная для него потребность выпить крепкого, чтобы успокоить мысли. Захотелось услышать скрипку через весь зал, и чтобы его приветствовали в компании, где все знают его по имени.

«Галоп» все еще открыт. Даже если мистер Садбери уже убирает со столов, все равно останется время пропустить стакан темного портера. Надо только одеться и поспешить, если он хочет закончить этот вечер в компании друзей.

Через пять минут он уже спускался по лестнице, одетый в чистую белую рубашку, коричневые панталоны и сапоги, которые начистил перед тем, как лечь спать. Гончарная мастерская содержалась в такой же чистоте, как комната Мэтью, поскольку поддерживать там порядок было его обязанностью. На полках в идеальном порядке выстроились миски, чашки, тарелки, подсвечники и прочее в этом роде — в ожидании покупателя или росписи перед обжигом. Здание было построено солидно, пол мансарды поддерживали деревянные столбы. На улицу на обозрение покупателям выходила большая витрина, демонстрирующая образцы продукции. Мэтью остановился зажечь спичку и засветить от нее жестяной с отверстиями фонарь, висящий на крюке рядом с дверью, решив, что сегодня — хотя он твердо намеревался держаться подальше от «Слепого глаза» и наблюдения за Осли — стоит добавить света, чтобы заранее видеть приближение громил директора приюта.

С Бродвея было видно, как играет луна на черной воде гавани. «Галоп» находился на Краун-стрит примерно в шести минутах быстрой ходьбы и, к счастью, на приличном расстоянии от более шумных таверн вроде «Тернового куста», «Слепого глаза» и «Петушиного хвоста». Сегодня ночью ему не нужны ни интриги, ни опасности, да и голова на плечах все еще не слишком уютно себя чувствовала. Стакан крепкого портера, небольшая беседа — наверное, про лорда Корнбери, если он хоть что-нибудь понимает в том, как выбираются темы для пересудов, — а потом спать до утра.

Он свернул на Краун-стрит, где на углу находилась портняжная лавка Оуэлсов. Из освещенного дверного проема гостиницы «Красная бочка» на той стороне улицы доносились музыка и радостный шум. Оттуда вывалились двое, невероятно фальшиво распевая песенку, о которой Мэтью мог только сказать, что сложена она не языком воскресных школ. К дверям подошла тощая женщина с черными волосами и густо накрашенными глазами, выплеснула им вслед ведро непонятно с чем и визгливо их обругала, когда промахнулась, а они заржали в ответ, как могут ржать лишь по-настоящему упившиеся. Один из них рухнул в грязь на колени, а другой стал танцевать вокруг него джигу, пока женщина орала, призывая констебля.

Мэтью опустил голову и пошел дальше, понимая, что на улицах этого города можно увидеть в любое время что угодно, особенно после наступления темноты, когда город пытается соперничать с самыми мрачными трущобами Лондона.

Но как может быть иначе? Мэтью знал, что Лондон у этих людей в крови. Уже начинали поговаривать о нью-йоркцах, рожденных здесь, но большинство горожан еще несли лондонскую грязь на подошвах и лондонскую сажу в легких. Лондон был их матерью, откуда корабли все время доставляли лондонцев, намеренных породить нью-йоркцев. Когда-нибудь Нью-Йорк обзаведется собственным лицом, если выживет и станет большим городом, но сейчас это чисто британское поселение, созданное волей лондонцев ради прибылей Лондона. И как может Нью-Йорк не повторять этот мегаполис в своем росте, в своей деятельности и — увы — в своих пороках? Вот почему, в частности, Мэтью беспокоился об организации работы констеблей. Он знал из газет, что город-родина почти захвачен криминальной стихией, и старые «Чарли» не могу справиться с ежедневным потоком убийств, грабежей и прочих проявлений темной стороны человеческой натуры.

Чем больше успешных предприятий начнут давать прибыль в Нью-Йорке, тем больше приплывет сюда опытных волков, намеренных погрызть кости нового стада овец. И Мэтью отчаянно надеялся, что главный констебль Лиллехорн — или кто тогда будет на его месте — окажется готовым к такой задаче.

До «Галопа» оставался всего один квартал, только перейти через Смит-стрит. Черный кот с белыми лапками вдруг невесть откуда рванул по улице за чем-то — за большой крысой. У Мэтью сердце забилось в горле от неожиданности.

И тут прямо со Смит-стрит донесся высокий срывающийся крик:

— Убили! — И снова, но уже громче и призывнее: — На помощь! Убили!

Мэтью остановился, поднял выше фонарь — сердце еще не успокоилось. К нему кто-то бежал, оступаясь и спотыкаясь, но старался бежать по прямой. У человека был такой вид, что Мэтью едва не обмочил собственные штаны и подавил желание запустить в бегущего фонарем — для самозащиты.

— Убили! Убили! — кричал человек. Потом он увидел Мэтью и задрал руки вверх, будто моля о пощаде, чуть не рухнув вперед. Лицо его побледнело, темно-рыжие волосы стояли дыбом. — Кто тут?

— А кто вы… — Но тут в совместном свете своего фонаря и добавившегося к свету лампы на углу Смит-стрит он узнал лицо. Это был Филипп Кови, одноклассник Мэтью по приюту. — Филипп, это я, Мэтью Корбетт! Что случилось?

— Мэтью, Мэтью! Там его зарезали! Насмерть!

Кови схватился за Мэтью и чуть не рухнул вместе с ним в грязь. А потом Мэтью сам чуть не упал от запаха перегара. Глаза у Кови покраснели, вокруг них залегли темные круги, а от того, что он сейчас увидел, у него потекло из носу, и нити блестящей слизи пролегли по губам и подбородку.

— Убили его, зарезали! Боже мой, совсем насмерть!

Кови, узкоплечий и низкорослый, на три года моложе Мэтью, был так пьян, что Мэтью пришлось его обхватить за плечи, иначе бы он упал. И все равно Кови дрожал и дергался, всхлипывал, и колени у него подкашивались.

— Боже мой! — всхлипывал он. — Боже мой, я на него чуть не наступил!

— На кого? Кто это был?

Кови поглядел невидящими глазами. Слезы текли у него по щекам, губы дергались.

— Не знаю. Зарезанный, там лежит.

— Там? Где там?

— Вон там!

Кови показал себе за спину на Смит-стрит, а потом Мэтью увидел влажную кровь не только на указательном пальце у Кови, но и на другой руке, и красные мазки и пятна черной массы на всей своей белой рубашке.

— Боже мой! — крикнул Мэтью, отдернулся — и у Кови колени поддались. Он свалился кучей, издавая булькающие звуки, и его стало выворачивать.

— В чем дело? Что за шум?

Со стороны «С рыси на галоп» приближались два фонаря, и через секунду Мэтью разглядел еще четырех идущих человек.

— Сюда! — крикнул он. Глупо и непонятно, подумал он: они же и без того сюда шли. И для пояснения крикнул: — Я здесь!

Что было еще глупее, наверное, потому что в этот момент свет обоих фонарей упал на него, идущие ахнули и чуть не попадали друг на друга, как оглушенные быки, увидев его окровавленную рубашку.

— Мэтью! Да ты же весь разорван! — Феликс Садбери направил свет фонаря на Кови: — Это вот этого гада работа?

— Нет, сэр, он…

— Констебль! Констебль! — заорал человек за спиной Садбери голосом, которым можно было бы вышибать двери и разносить ставни.

Мэтью отвернулся от этого жуткого рева, обошел Филиппа Кови, подняв фонарь, чтобы увидеть, кто там лежит тяжело раненный на Смит-стрит. Но в круге света от фонаря не было никого. Вдоль улицы в окнах загорались свечи, люди выходили из домов. Бешено лаяли собаки. Откуда-то слева донесся ослиный крик — наверное, аккомпанементом стоящему сзади джентльмену, который приложил руки ко рту и заорал в ночь: «Консте-е-е-ебль!» так громко, что наверняка переполошил огненнокрылых жителей Марса.

Мэтью продолжал идти на юг. Феликс Садбери тревожно окликнул его — Мэтью не ответил. Еще несколько шагов — и он разглядел человека в черном, присевшего под красными полосами вывески аптеки на Смит-стрит, уже закрытой на ночь. К нему обернулось мрачное лицо:

— Света сюда!

Мэтью подчинился, хотя не без внутреннего сопротивления. Тут он увидел всю картину: двое склонились над телом, растянувшимся на спине. Черная лужица грязи мерцала на английской земле. Потребовавший света — не кто иной, как преподобный Уильям Уэйд — протянул руку и взял у Мэтью фонарь, чтобы посветить своему спутнику.

Старый доктор Артемис Вандерброкен тоже держал лампу, которую Мэтью сперва не заметил, поскольку свет ему загораживал проповедник. Саквояж с инструментами стоял рядом с доктором, и склонившийся Вандерброкен разглядывал горло трупа.

— Ничего себе порез, — услышал Мэтью слова старого врача. — Еще чуть-чуть, и мы бы хоронили голову отдельно от тела.

— Кто это? — спросил Мэтью, наклоняясь посмотреть, но не особенно желая оказываться так близко. Его тошнило от тяжелого медного запаха крови.

— Не могу сказать, — ответил преподобный Уэйд. — А вы, Артемис?

— Нет, лицо распухло до неузнаваемости. Вот что: посмотрите его сюртук.

Тут подошли Садбери и прочие, и еще несколько человек с другой стороны. Еще какой-то пьяница протолкался посмотреть — рябое от оспы лицо раскраснелось, запах эля и виски ореолом окружал его.

— Это ж мой брат! — вдруг заорал пьяный. — Господи ты Боже, это же мой брат, Дэви Мантханк!

— Это Дэви Мантханк! — заорал Луженая Глотка, и Мэтью оглох на одно ухо. — Дэви Мантханка убили!

Из толпы, на уровне коленей, просунулась еще одна красная морда:

— Эй, кто? Кто там меня убил?

— Придержите языки! — прикрикнул Уэйд. — А ну, все назад. Мэтью, ты честный человек?

— Да, сэр.