Помоги проекту - поделись книгой:
Пути истории
от древнейшего человека до наших дней.
Издание второе, исправленное.
Предисловие
Всю свою жизнь я занимался социально-экономической историей древнего мира, а в последние годы — и его социальной психологией. В результате выработалась концепция хода исторического процесса от палеолита до конца древнего мира; мне стало ясно, что этот процесс проходит не две, а четыре закономерные, во всем мире прослеживаемые фазы; выяснился и вероятный механизм их смены.
Я задумался над вопросом: применима ли эта концепция фазовых механизмов и к последующей истории человечества? Не будучи специалистом по истории средних веков и нового времени, я попробовал сделать некий абрис исторического процесса в эти периоды, извлекая данные из чужих работ. И, как мне представилось, и эта, позднейшая часть процесса четко разделилась еще на четыре фазы, каждая со своим механизмом становления и функционирования. Получился краткий очерк всей истории человечества, со вполне определенными механизмами фазовых периодов.
За этот диагноз фаз истории (быть может, слишком поспешный) несу ответственность я один, поэтому в книге нет сносок — ни в главах, посвященных первобытному и древнему миру, потому что подробную мотивировку моих построений можно найти в моих же собственных публикациях по более частным вопросам; ни в главах, посвященных последним четырем фазам, — чтобы не делать других ответственными за свои собственные возможные ошибки.
Поколением раньше составить подобный очерк всемирной истории взялся Герберт Уэллс, который и вовсе не был историком. Его попытка имела некоторый успех, во всяком случае, у широкого читателя. Поэтому я питаю надежду, что и мой очерк, все-таки написанный профессионалом, тоже представит интерес.
Книга рассчитана на читателя, интересующегося историей и имеющего некоторую общую подготовку, но совсем не обязательно на специалиста-историка. Бегло излагаются исторические периоды и эпизоды, достаточно освещаемые существующими учебниками, подробнее — выпадающие из учебников или почему-либо показавшиеся автору особо любопытными.
За неизбежные мелкие, а может быть, и крупные ошибки и пробелы я прошу прощения у читателя.
Введение
Всякая наука есть познание причин некоторого процесса или движения. Природный процесс обычно имеет достаточно четко выделяемые фазы развития и может быть колебательным, вариативным в пределах заданных закономерностей и физических постоянных. Большинство природных процессов развивается не изолированно, а взаимодействуя с другими процессами, что вызывает кажущиеся иррегулярности. Таким процессом является и существование вида «Человек разумный». В задачу историка-теоретика входит выявление общих закономерностей: как причин, а равно и фаз развития самого этого процесса, так и причинности отклонений и частных проявлений общих законов.
Процесс человеческой истории более всего напоминает реку. Она имеет исток; сначала она ручьевидная, затем идут более широкие плесы, могут возникать неподвижные заводи, старицы, пороги и водопады. Помимо общих законов гравитации и молекулярной физики жидкости, течение реки более конкретно определяется берегами, разнородными по крутизне и геологическому составу; конфигурация речных изгибов определяется почвой, окружающей природной средой; одни струи набегают на другие и несут разные органические и неорганические примеси. Является ли метафорическая аналогия с течением реки достаточной, чтобы предположить втекание исторической реки в некое историческое море, или процесс истории завершится вмешательством каких-либо иных природных сил,— прогнозировать сейчас трудно. История человечества может оказаться сходной с историей динозавров. Однако сквозь все эти обстоятельства можно проследить действие основных законов.
В течение XX в. в среде историков было довольно широко распространено полное отрицание общих закономерностей в развитии человечества; задачей историка объявлялось выявление только частных факторов или же выдвигались теории, подобные предложенной А. Тойнби; идея его может быть сведена к утверждению о последовательном возникновении и гибели причинно почти не связанных между собою цивилизаций. Такой подход представляется неплодотворным, и в настоящее время он отошел в прошлое.
Позднее, в западной исторической науке конца XX в., эмпирически выработалась некоторая общая периодизация человеческих социумов, которые подразделяются на доиндустриальные (первобытные, или догородские, а затем городские) и индустриальные, а после них (пока лишь намечающиеся) — постиндустриальные. Такая классификация, конечно, соответствует наблюдаемым фактам и в этом смысле приемлема, но она содержит тот коренной недостаток, что в ней отсутствует элемент причинности. Еще Аристотель сказал, что наука есть познание причин, и, несмотря на все сложности новейших эпистемологических построений, это положение остается безусловно верным.
С точки же зрения каузальности, казалось бы, имеет преимущество теория социально-экономических формаций, намеченная Марксом более 100 лет назад (в 1859 г.) и в деформированном виде сформулированная Сталиным в 1938 г.[1] Согласно этой теории, производительные силы, т. е. технология в сочетании с ее производителями как общественной категорией, развиваются до тех пор, пока нуждам их развития соответствуют существующие в обществе производственные отношения. Когда это условие начинает нарушаться, развитие производительных сил затормаживается, что вызывает переворот в производственных отношениях, и одна общественная эпоха сменяется другой. Маркс различал азиатский, античный и буржуазный (капиталистический) способы производства как «прогрессивные эпохи общественной формации». Позднейшие марксисты заменили понятие «эпохи общественной формации» термином «общественно-экономическая формация» применительно не ко всему процессу, как у Маркса, а к каждой отдельной его стадии. Таких стадий («формаций») теперь насчитывалось пять: доклассовая (первобытная), затем три классовые, или антагонистические (рабовладельческая, феодальная и капиталистическая), и, наконец, имеющая наступить коммунистическая формация, начальным этапом которой является социализм.
Под «капитализмом» Маркс, конечно, подразумевал такой способ производства, где буржуазное меньшинство эксплуатирует трудящееся большинство (пролетариат), и, как сейчас очевидно, правильно определял этот способ производства как одну из преходящих ступеней общественного развития человечества. Не ограничившись предложенной им периодизацией исторического процесса, Маркс применил к его исследованию гегелевскую идею движущих противоречий. Для трех антагонистических формаций это было противоречие между эксплуатируемым и эксплуатирующим классами. Слабость марксистской концепции заключалась прежде всего в том, что не было найдено убедительного движущего противоречия ни для первой, первобытной, формации, ни для последней, коммунистической[2]. Поэтому коммунистическая формация рассматривалась как абсолютное гармоническое будущее — идея, восходящая к христианской апокалиптической эсхатологии и плохо вяжущаяся с материалистическим объяснением исторического процесса.
Сейчас, в конце XX в., нет сомнений в том, что марксистская теория исторического процесса, отражавшая реалии XIX в., безнадежно устарела — и не только из-за теоретической слабости коммунистической посылки, но и вследствие других как теоретических, так и чисто прагматических неточностей и ошибок. Советским историкам древности уже со времен второй дискуссии об азиатском способе производства 60-х годов стало ясно, что эксплуатация рабского труда в производстве не являлась движущим фактором древней общественной формации и вообще не связана с определенной фазой, - она встречается во всех фазах без исключения[3].
Но если рабовладельческая формация была не рабовладельческой, то и феодальная была не феодальной. Маркс ввел понятие «феодализм» в качестве одной из ступеней исторического процесса Западной Европы потому лишь, что в середине XIX в. имел смутные сведения о средневековом обществе Восточной Европы и Азии. Феод — земельное владение или право на доход, пожалованное сюзереном вассалу под условием несения службы и уплаты дани сюзерену. Это — система организации средневекового господствующего класса, характерная для Западной Европы до эпохи абсолютных монархий, но совершенно несвойственная едва ли не большинству средневековых обществ за пределами западноевропейской политической традиции. Поэтому называть всякое средневековое общество феодальным значит подравнивать весь мир под Европу. Вряд ли этот термин заслуживает увековечения.
В отличие от феода отношения труда и капитала имели и имеют всемирно-исторический характер. Однако если капитал, как и рабство, может существовать и существует в разных исторических «формациях», то капитализм как система есть, несомненно, явление, возникшее только после средневекового общества. Но можно ли обозначать термином «капитализм» общество, в котором не только капиталисты, но и пролетарии находятся в меньшинстве, а большинство общества занято в сфере обслуживания? Между тем именно таковы наиболее развитые современные общества. Западная наука называет их постиндустриальными, мы же должны, очевидно, рассматривать их как посткапиталистические.
Отметим, что Маркс, намечая норму прибавочной стоимости (ориентировочно 100%), давал (в первом томе «Капитала») в сущности только прикидку. Помимо этого, из третьего тома «Капитала» мы узнаем, чти эти 100% вовсе не присваиваются капиталистом для собственного потребления. За счет них делаются расходы на обновление оборудования, рекламу, земельную ренту, погашение кредита и т. п. Если, как рекомендовали фанатичные руководительницы рабочих кружков, отобрать прибавочную стоимость у капиталистов, то, во-первых, у новых хозяев остались бы все те же производственные расходы, а во-вторых, и оставшиеся 3—5% дивидендов, реально присваиваемых немногочисленными капиталистами, не могли бы быть разделены между многочисленными трудящимися (повышая их заработную плату на доли процента), но должны были бы тратиться на содержание администрации, осуществляющей все эти косвенные производственно необходимые операции, — что мы и увидели в обществе, построенном марксистами, где присваивается не только прибавочный, но и значительная часть необходимого труда.
Поставим вопрос: может ли в современном так называемом. «капиталистическом» обществе не только класс капиталистов, но и вся гигантская сфера обслуживания содержаться лишь за счет прибавочной стоимости, создаваемой трудом столь малочисленного пролетариата? Величина стоимости товара определяется количеством труда, общественно необходимого для его производства. Между тем общественно необходим для производства товара не только труд токаря, обрабатывающего резцом металл, или кочегара, подбрасывающего уголь в топку, но и труд изобретателя, в результате которого может быть изготовлен резец или сооружена печь, а стало быть, и труд ученого, который создает предпосылки для производственных изобретений, разрабатывая фундаментальные исследования, — т. е. труд не только синих, но и белых воротничков. И если величина стоимости измеряется рабочим временем, то в него надо включать и время, израсходованное на создание самой возможности для рабочего действовать непосредственно у станка, в том числе затраченное на труд в сфере фундаментальных наук.
Марксистская теория формаций в том виде, какой она приняла к исходу XX столетия, имеет еще один существенный недостаток: в ней не предусмотрен явственный механизм перехода от одной общественно-экономической формации к другой. Но возникшее несоответствие между развитием производительных сил и характером производственных отношений не приводит к смене так называемых «формаций» автоматически. На вопрос о механизме перехода марксизм XIX и первой половины XX в. отвечал, что им является революция, т. е., иначе говоря, насильственный переворот: «насилие — повивальная бабка истории». Это, однако, во всемирно-историческом плане неверно. Маркс знал, что насильственный переворот не отделяет ни древность от первобытности, ни средневековье от древности. Что же касается капитализма, то это всемирно-историческое явление наступило в результате революции только в одной-единственной стране — во Франции; о вероятных причинах этого мы скажем ниже. В Англии буржуазная революция произошла в XVII в., промышленный переворот, т. е. переход от одного типа производства к другому,—в конце XVIII — начале XIX в., а реальная власть перешла к классу буржуазии лишь после парламентской реформы 1832 г., да и то не сразу. В России капитализм начал пускать корни после реформ 1860-х годов, а класс буржуазии мог бы прийти к власти в результате Февральской революции 1917 г., но не пришел. В Германии капитализм установился в результате реформ, в Америке, в Италии — в результате освободительных войн, которые никак нельзя назвать революциями в точном смысле слова. А в Египте? А в Скандинавии? А в Таиланде?
На самом же деле, для того чтобы народные массы устремились на создание новой системы производственных отношений, нужно, чтобы их социально-психологические ценности превратились в антиценности, а антиценности — в ценности. Иначе несоответствие производительных сил производственным отношениям приводит только к долгому застою.
Кроме того, чтобы установились новые производственные отношения, необходимо введение принципиально новых технологий, в особенности технологии производства оружия.
Принимаем ли мы научную доктрину марксизма или не принимаем, но исторический процесс в любом случае остается естественным процессом, который, безусловно, имеет свои закономерности. История — сложный процесс, в котором социально-экономическое развитие неотделимо ни от развития технологического, ни от развития социально-психологического. Тут не надо шарахаться из одной крайности в другую. Если созданная в XIX в. историческая теория марксизма, одного из великих учений прошлого столетия, в конце XX в. обнаруживает целый ряд существенных недостатков, то это не значит, что для объяснения исторического процесса нужно сейчас же броситься искать все ответы, скажем, в православии, хотя христианство, безусловно, имеет свою теорию истории, кстати сказать, заметно повлиявшую на марксизм, да и на другие социальные теории XIX в.
В наше время все концепции исторического развития имеют один важнейший, коренной недостаток. Все они построены на идее прогресса, причем прогресса, ничем не ограниченного во времени. Эта идея уходит корнями именно в христианскую концепцию будущего — «Царства Божия на земле», которая, в свою очередь, восходит к историзму, свойственному предку как христианства, так и ислама — иудаизму[4]. Она была совершенно не свойственна ни античной философии, ни философии эпохи Возрождения в Европе. Мы не встречаем ее ни у Монтеня, ни у Спинозы, ни у Декарта, ни у Лейбница, и только в совершенно зачаточном виде она присутствует у Ф. Бэкона.
Вплоть до XVIII в. европейские мыслители единодушно считали высшим достижением исторического процесса античность. Идея о том, что человечество вечно улучшается, может быть прослежена до энциклопедистов середины XVIII в. — Дидро и д'Аламбера[5], но концепция последовательных определенных этапов бесконечного прогресса, при котором следующий за нашим, еще не достигнутый этап истории будет наиболее совершенным, была впервые сформулирована маркизом де Кондорсе, активным участником Французской революции. Мы находим ее в работе «Опыт исторической картины прогресса человеческого духа», опубликованной посмертно в 1795 г. (Кондорсе умер в тюрьме).
От Кондорсе тянется нить к социалистам-утопистам, и прежде всего к Сен-Симону, который представлял себе историю как смену позитивных и негативных эпох с постепенным усилением позитивного начала. А от Сен-Симона путь вел к Марксу. Другим источником идеи прогресса является философия Гегеля, еще непосредственнее воздействовавшая на Маркса, который в молодости и был гегельянцем. Сам же Гегель начинал свою деятельность как лютеранский теолог и автор книги «Дух христианства»; он всегда оставался верующим, хотя его далеко не сразу сложившаяся философия как бы освободилась от прямого богословского влияния. Гегель оказал огромное влияние не только на Маркса[6], но и на всю философскую мысль XIX в. Проповедниками идеи прогресса явились такие очень влиятельные философы первой половины — середины XIX в., как Огюст Конт, Герберт Спенсер (для которого прогресс был «не случайность, а необходимость») и Джон Стюарт Милль. Неограниченность и бесконечность прогресса казались чем-то само собою разумеющимся людям второй половины XIX и всего XX века, и это несмотря на сформулированный еще в 40-х годах XIX в. Майером, Джоулем и Гельмгольцем закон сохранения энергии. Ничем не ограниченный, вечный прогресс (предполагающий, конечно, затрату энергии) есть случай вечного двигателя и противоречит этому основному закону природы. И в том заключается надежда человечества, поскольку «неограниченный» технологический прогресс уже привел человечество на грань экологической гибели, чего не предвидели ни Маркс, ни другие мыслители истекших полутора веков. Вообще само понятие «прогресс» внутренне противоречиво, потому что из закона сохранения следует, что всякое одностороннее прибавление оплачивается потерями с другой стороны, т. е. всякий прогресс есть тем самым и регресс: нет прогресса без потерь, и чем больше прогресс, тем больше потери. Абсолютно неподвижное гармоничное будущее, будь то «Царство Божие на земле» или коммунизм невозможно по законам физики[7].
Оставляя вопрос об абсолютном будущем, перейдем все же к закономерностям исторического процесса, к его необходимой периодизации и к установлению возможных отклонений от прямолинейного развития истории по ее этапам. При этом попытаемся рассматривать историческое развитие с точки зрения не только прогресса, но и потерь.
Наиболее отчетливо историческое продвижение наблюдается в области технологии. Развитие технологии отчасти зависит от того, насколько доступными человеческой эксплуатации становится все больше произведений внешней среды и общества, отчасти — от продолжающегося развития познавательных функций головного мозга, обусловленных его физиологией. Возможностям развития познания пока не грозит исчерпание, особенно с тех пор, как человек изобрел механизмы, исполняющие за него значительную часть мыслительной работы. Поэтому технологическому прогрессу и процессу познания пока конца не видно, и они могут и впредь восприниматься как неограниченные, хотя на самом деле это не так, да и в принципе это невозможно.
Но когда общественные деятели и историки рассуждают о прогрессе, они обычно имеют в виду не только и даже не столько прогресс мысли и технологии, сколько прогресс самого человеческого общества, условий его существования, доступа к материальным благам, познанию, прогресс гуманности, или «духовности». И здесь бесконечный или даже линейно-непрерывный прогресс вряд ли возможен.
Марксистская же теория говорит и о технологии, но не столько о ней самой, сколько о производительных силах, под которыми разумеются человеческие (личностные) и вещественные (технологические) элементы, осуществляющие взаимодействие человека с природой в процессе общественного производства. Однако развитие личностных отношений в процессе производства можно (а с моей точки зрения — и нужно) рассматривать не только в рамках факторов, относящихся к социально-производственным отношениям, но и в рамках социального сознания и мотивации производственных (и иных общественных) поступков, т. е. социальной психологии.
Поэтому я предлагаю устанавливать совместимость каждой системы производственных отношений не с нерасчлененной категорией производительных сил, а с уровнем технологии, во-первых, и с состоянием социально-психологических процессов, во-вторых. Социальная деятельность человека зависит от ее социально-психологической оценки. А это значит, что переход от одного типа хозяйствования к другому и далее от одной системы социальных отношений к другой, даже когда эта перемена не носит характера смены принципа социальных отношений, а сводится к этническим, религиозно-идеологическим или же внутрисословным сдвигам, должен сопровождаться сменой социальных ценностей. Как уже было сказано, то, что было антиценностью, должно стать ценностью, а то, что было ценностью, должно стать антиценностью. Такая перемена не может сразу стать массовой: для приведения в движение массы нужно появление эмоционального и волевого лидера или лидеров (это явление Л. Н. Гумилев[8] и называет пассионарностью).
Осознание того, что существующая система производственных отношений (или характера государственного устройства, или характера идеологии) ограничивает возможности развития производительных сил, еще не ведет непосредственно к насильственной или постепенной замене этой системы. По существу говоря, только развитие новой технологии индустриального общества невозможно без соответствующего коренного преобразования производственных отношений; но и здесь переход к новой системе не всегда является революцией и не всегда синхронизирован с переворотами в технологии. Тем более это верно в отношении более ранних систем производственных отношений. Появление металлического лемеха для сохи и стального топора действительно привело к изменению системы организации производства и самого территориального распространения цивилизаций. Но та же соха применялась без особых усовершенствований с конца IV тысячелетия до н. э. (в Шумере) до XIX в. н. э. (хотя бы в России). Изменение металла для лемеха (сталь вместо бронзы и меди) не имело принципиального значения и не напрямую связано с коренными изменениями в состоянии общества. Горнорудное дело тоже не менялось принципиально с начала века металла до начала эпохи капитализма. В области ремесла различные новшества (изобретение стекла, введение вертикального ткацкого станка, алмазного сверла и т. д. и т. п.) никак не связываются по времени с системными изменениями общества. Существенное влияние на развитие общества оказало введение стальных орудий, что позволило значительно расширить распахиваемые территории. Огромное историческое значение имел прогресс в мореплавании. Но ни то, ни другое технологическое новшество не синхронизируется с изменениями в социально-экономической структуре человеческого общества в целом; результаты этих открытий сказываются очень постепенно.
Есть лишь одна область технологии, где прогресс — конечно, не безвозмездный — оказывает непосредственное влияние на смену производственных отношений. Это прогресс в производстве оружия[9]. Где нет металлического оружия, там не может быть классового общества (ни даже предшествующей ему стадии, выделенной современными этнографами,— чифдома[10]). Воин, имеющий вооружение, которое ему предоставляет медно-бронзовый век, не может организовать массовую эксплуатацию рабов классического типа: к каждому рабу с медно-бронзовым орудием в руках нужно было бы приставить надсмотрщика. Но эксплуатация целых отрядов рабов классического типа возможна во второй фазе, когда воин имеет стальной меч, стальной панцирь и настоящие шлем и щит. Если и от эксплуатации классических рабов пришлось отказаться, то не из-за какого-либо переворота в производительных силах (в смысле технологии), а из-за малой производительности рабского труда. Воин на защищенном панцирем коне, сам закованный в броню, а позже и опирающийся на новое достижение архитектурного искусства — укрепленный замок, может обеспечить эксплуатацию крестьянина, который в предшествующую эпоху и поставлял основную массу воинов.
Со средневековьем покончили не столько великие географические открытия (хотя и они тоже), сколько пушка, которая свела на нет роль средневекового рыцаря и поставила промышленное предпринимательство выше сельскохозяйственного, не говоря уже о ручном ремесле. Атомная и водородная бомбы приведут (если человечество сохранится) к утверждению посткапиталистического общества во всемирном масштабе. Оно, конечно, само полно противоречий и никоим образом не может рассматриваться как абсолютное будущее. Но в этом разберутся будущие поколения, если, конечно они состоятся.
Подчеркну, что изменения и в военной технологии сами по себе не обусловливают смену общественных отношений (производственных отношений). Их обусловливают только такие изменения, которые сопровождаются сменой ценностной ориентации. И наоборот, перемена ценностей не приводит к коренной смене общественных отношений, если она не подкреплена наступившей или хотя бы могущей наступить революцией в технологии производства оружия.
Единство закономерностей исторического процесса явствует из того, что они равно прослеживаются как в Европе, так и на противоположном конце Евразии — в почти изолированной островной Японии, не испытавшей ни крестовых походов, ни турецкого, ни монгольского нашествия, и даже в Южной Америке. На их примере может быть довольно строго проверена предлагаемая ниже периодизация фаз исторического процесса.
В течение истории непрерывно происходит столкновение обществ различных фаз. Фаза от фазы нормально отделяется не революционным переворотом., а переходным периодом различной длительности, продолжающимся до тех пор, пока вырабатываются все признаки диагностические для новой фазы. Этот междуфазовый период мы будем называть фазовым переходом.
Первая фаза
(первобытная)
Для самых ранних периодов истории Homosapienssapiens возможна только технологическая периодизация: палеолит, мезолит (преимущественно установлен в западной части Евразийского континента), неолит. Реальную жизнь позднепалеолитического человека можно было бы наблюдать у аборигенов Австралии, но, к сожалению, непосредственные наблюдения, притом весьма немногочисленные, велись в основном тогда, когда жизнь аборигенов уже была решительно нарушена массовой иммиграцией в Австралию из Европы во второй половине XIX—XX в. Одно из наиболее интересных свидетельств принадлежит неграмотному англичанину, который был сослан в Австралию за преступление, бежал из колонии, прожил среди аборигенов десятки лет, а остаток жизни провел в одном из городов Восточной Австралии; свою историю он поведал случайному журналисту. Научные исследования начались только в самом конце XIX в. Казалось бы, палеолитическое состояние австралийских аборигенов в эпоху, когда Европа и Америка находились на высоком уровне капиталистического развития, должно свидетельствовать о продолжительной не только социальной, но, может быть, и биологической отсталости австралийцев. Это, однако, не так. Эпоха классового развития человечества занимает не более 1—2% продолжительности существования вида Homo sapiens sapiens[11]. Соответственно технологическое отставание всего на 2%—скажем, скорость 10,2 секунды вместо 10,0 в беге на стометровку — достаточно для возникновения такого разброса в уровне развития.
И дело тут даже не столько в небольшом уменьшении скорости технологического развития, сколько в благоприятной или неблагоприятной экологической среде. Аборигены попали в Австралию во время последнего ледникового периода и соответственно низкого стояния уровня Мирового океана[12]. Вся Индонезия в тот период составляла единый полуостров с Индокитаем, а Новая Гвинея и остров Хальмахера — полуостров Австралийского континента. Небольшие проливы между Хальмахерой и Сулавеси и между Сулавеси и уже континентальным (евразийским) Борнео (Калимантаном) могли быть преодолены на плотах, сооружать которые, видимо, умели уже и палеолитические люди. (Аналогичным образом, по древней суше, произошло и заселение Тасмании[13].) На Австралийском континенте совершенно отсутствовали экологические (зооботанические) предпосылки для выращивания злаков и плодовых растений и для приручения животных.
На уровне первой фазы первобытного общества помимо австралийцев находились вплоть до новейшего времени и население приполярных и таежных областей Евразии и Америки, значительная часть населения Африки, Южной и Северной Америки — и по той же причине чисто экологического характера, что и австралийцы: ввиду отсутствия в соответствующих зонах растений и животных, пригодных для массового одомашнения (даже северный олень — животное полуодомашненное).
Заметим, что уже на уровне первой фазы исторического процесса (фазы ранней первобытности) существовал зачаточный обмен между группами населения, иногда — через много рук на большие расстояния. Так, путем обмена получали обсидиан и даже кремень для изготовления неолитических орудий труда и оружия.
В советской учебной литературе наша первая фаза объединяется со второй под общим названием «первобытнообщинная формация». В этом она следует Сталину, а не Энгельсу, хотя книга последнего — «Происхождение семьи, частной собственности и государства» считается для марксизма классической. Энгельс, однако, разделял эту «формацию» (термин, им не применявшийся) на два этапа, которые он (вслед за Л. Г. Морганом) обозначал как «дикость» и «варварство». Книга Энгельса является блестящим, но дилетантским переложением идей этого крупнейшего американского этнографа. Труды Моргана, однако, являются не завершением, а началом научного исследования первобытных обществ и, в частности, важнейшего фактора их социальной жизни — систем родства.
Канонизация книги Энгельса привела к тому, что советская этнография лишь повторяла зады уже преодоленного этапа в изучении первобытности. Совершенно превратным является представление Энгельса о периоде «дикости», в котором человек якобы проходит через стадию промискуитета (беспорядочных половых сношений), через стадию группового брака к стадии парного брака. Промискуитет не наблюдался не только в человеческих обществах, но даже у высших обезьян; что касается группового брака, то и это явление может быть констатировано лишь с большими оговорками (у ряда первобытных племен имеются степени родства, в которых половые отношения между принадлежащими к ним мужчинами и женщинами категорически запрещены, и степени родства, в которых такого запрета нет). Однако уже у наиболее отставших из известных нам популяций — австралийцев — господствует не групповой, а кросскузенный брак (мужчина берет в жены дочь брата отца или дочь сестры матери). Несмотря на то что внебрачные отношения (в пределах незапретных групп родства) ненаказуемы, фактически господствует нуклеарная семья, скрепляемая именно женщиной как хранительницей очага и детей. Заметим, что нуклеарная семья обычно, но не обязательно моногамна.
Можно с уверенностью сказать, что и другие, позднейшие семейно-социальные структуры (большая семья, lineage, род и т. п.) являются всякий раз развитием нуклеарной семьи и по достижении известных предельных размеров распадаются на новые нуклеарные семьи, порождающие новые большие «семьи, роды и т. п. Внешняя активность мужчин семьи или рода тоже в значительной мере зависит от роли женщины как побудительницы к активности и даже агрессии.
Это обстоятельство надо иметь в виду при рассмотрении всех эпох истории. Только учет нуклеарной роли функции женщины-прародительницы и женщины—побудительницы к деятельности позволит нам преодолеть взгляд на историю как на череду мужских драк, чаще всего смертельных.
Вторая фаза
(первобытнообщинная)
Предыстория цивилизации началась на Ближнем Востоке, где в горах вокруг Плодородного Полумесяца[14] росли дикие злаки и жили животные, удобные для приручения: овцы, предки домашних быков и коров, свиньи и ослы. Здесь же имелись и почвы, годные для искусственного засева. Столь благоприятные условия мощно ускорили развитие производства со всеми вытекающими из этого обстоятельствами. На Американском континенте в распоряжении населения наиболее благоприятных регионов были такие одомашниваемые растения, как кукуруза, картофель, помидоры, арахис, какао-бобы и т.п., но их разведение требовало более сложного технического обеспечения, и поэтому до уровня развития, подобного достигнутому в Шумере или фараоновском Египте, люди дошли здесь на четыре тысячи лет позже — срок небольшой по сравнению со всей историей рода Homo.
По всей территории распространения рода человеческого, согласно принятой у нас ранее марксистской теоретической периодизации, вплоть до создания «классового» общества (прежде всего — в зоне сухих субтропиков), господствовало «первобытнообщинное» производство.
Способ производства, по определению, зависит от характера отношений собственности, соединения рабочей силы со средствами производства[15], форм связи между производителями, классовой структуры общества, мотивов и целей хозяйственной деятельности. Из этого определения, в случае первобытнообщинного строя, надо, конечно, исключить классовую структуру общества. Но если исходить из остальных требуемых отличительных черт способа производства, то мы все же не можем зачислить все «доклассовые» («догородские») общества в один и тот же способ производства. Дело в том, что часть их являлась только производящими (собирание, охоту и рыбную ловлю, производство напитков, производство шкур для одежды и шалашей надо считать, в экономическом смысле, производством, если производство есть процесс создания материальных благ, необходимых для существования и развития общества: «присвоение индивидуумом предметов природы в пределах определенной общественной формы и посредством ее»[16]). Но более поздние, так называемые первобытнообщинные общества второй фазы исторического процесса являются не только производящими, но и воспроизводящими. Это те общества, которые занимались земледелием и скотоводством. В фазе перехода к ним меняются средства производства, связи между производителями, мотивы и цели хозяйственной деятельности. Меняется структура общества: только на этом уровне развития можно говорить о наличии общины — нельзя назвать общинами бродячие маленькие группы палеолитических австралийцев (5—20 человек), хотя они (как и животные) имеют каждая свою вполне определенную территорию, а также ориентируются на довольно разветвленные родственные и брачные связи. Но в общинных социумах меняется общественная структура — выделяются вожди и дружинники. В англоязычной литературе, а в последнее время и у нас по отношению к таким обществам введен термин «чиф-дом» (chiefdom). Меняется и социально-психологическая надстройка[17].
Потребность в познании — одна из коренных физиологических потребностей человека. Соприкасаясь с некоторым явлением, человек соотносит его с ощущаемой им самим потребностью и с информацией о средствах удовлетворить эту потребность, которые оцениваются как благоприятствующие или препятствующие такому удовлетворению, что на неосознаваемом уровне создает определенную эмоцию. Но оценка происходит и на осознаваемом уровне и подвергается осмыслению.
Не следует, однако, преувеличивать силу побуждения первобытного человека к осмыслению окружающего мира: за исключением некоторых особых обстоятельств, преобладал практический характер реакций на внешние импульсы, и интерпретация явления была необходима лишь в пределах нужд физических потребностей. Только у философов поздней древности, составлявших ничтожную группу человечества, появились и интерес, и досуг, и практическая возможность к сознательным, неэмоциональным обобщениям всего окружающего мироздания.
Но и в повседневной жизни необходимо было практическое осмысление мира и общества, а осмысление без обобщений невозможно. Между тем процесс языкового развития шел медленно; не только у человека первой и второй фазы, но и в условиях начала третьей (ранней древности) человеческий язык не выработал слов для непредметных, абстрактных обобщений. А чего не хватало для осмысления мира, так это именно некоего обобщения его процессов. При отсутствии языкового аппарата для абстрагирования главным способом обобщения явились тропы — предметные сопоставления явлений как части и целого, по сходству, по смежности и т.п., ощущавшиеся как своего рода отождествления. Явления мира сложны, и один троп цеплялся за другой, образуя семантические ряды.
Уже на самой ранней стадии своего существования человек не мог бы выжить, не воспринимая причинной связи явлений. Связной же интерпретацией процессов мира, организующей восприятие их человеком при отсутствии (а в дальнейшем — и при исключении) абстрактных понятий, является миф. Это умственный и словесный след не только того, о чем думал, что полагал, во что верил и что чувствовал первобытный и древний человек, но и того, как он думал.
Однако при том, что в представлениях первобытного человека об окружающем мире первостепенную роль играло определение причин, само понятие «причинно-следственная связь» не могло быть выражено в каком-либо логически обобщающем высказывании. В опыте человека причина и следствие связывались его волей. Отсюда неизбежность восприятия всякой причинно-следственной связи как волевой. Вместе с тем воля предполагает наличие некоего обладающего волей начала — а раз обладающего волей, то, значит, обладающего и разумом. Таким образом, для первобытного и древнего человека за каждым случаем причинных связей социально-психологически воспринимаемых явлений стоит божество, а за множественностью явлений, с которыми сталкивается в своей жизни человек, стоит множество отдельных сил, независимых от человека,— божеств. Божество, конечно, может считаться объяснением явлений мира, но осмысление это подчинено не рассуждениям, логически проверяемым, а вере.
Жизненная активность человека обусловливается известными социально-психологическими побуждениями (импульсами). Божества определяют для архаического человека характер причинно-следственных связей и тем самым возможность или невозможность удовлетворения социальных побуждений. На каждый стимул можно найти множество неодинаковых действенных ответов (или мифологем), но число основных побуждений довольно ограниченно.
Это — реакция поиска («что это?»), эмоциональное побуждение, вызываемое либо положительным, либо (чаще) отрицательным характером явления. Реакция поиска может развиться в пробуждение к познанию нового, однако такое развитие ее вступает в противоречие с побуждением к стабильности места человека в социуме и космосе: основное правило «быть как все» (что предопределяет и побуждение к взаимопомощи) содействует возникновению консенсуса в человеческом социуме, а это очень важно для его целенаправленной деятельности[18].
Это — стремление утолить голод. При всей эмоциональности такого побуждения оно может иметь только социальный характер (поэтому уже в наиболее древнем обществе возникает разделение труда, прежде всего между мужским и женским трудом: охота — собирательство). Существенно, что с самого раннего периода истории человечества была нужда и в обмене.
Это, далее,— побуждение прибегнуть под защиту, быть охраняемым и любимым.
Это — побуждение устранить психологический дискомфорт («несправедливость»). В истории именно оно является главной причиной стремления к социальным переменам.
Это — побуждение к агрессивности, необходимой для выживания человека во враждебном мире, связанное с побуждением к движению вообще.
Это — побуждение к удовлетворению половой потребности, стоящее, между прочим, в прямой связи с агрессивностью (мужчина должен победить соперников и саму женщину): женщина выступает как побудительница агрессии.
Это — побуждение к славе.
Это — побуждение к разрядке, к смеху, очень важное в суровых, строго регламентированных обычаем условиях существования первобытного и древнего человека.
Это — побуждение к лидерству, к тому, чтобы не только быть «не как все», но и возглавлять всех. Данное побуждение резко проявляется, как правило, в критические моменты истории. Заметим, что оно проявляется почти исключительно у мужчин (у женщин оно скорее проявляется в форме соревнования в привлекательности[19]).
Каждое из этих побуждений должно иметь в архаической социальной психологии свое причинное начало — божество. Божество, как объяснение причинно-следственной связи через троп, входит в семантический ряд. Различные местные пантеоны божеств, если отвлечься от деталей, связанных с локальными условиями, определяются как причинные начала этих побуждений, а различаются развитием семантических рядов в повествованиях о них — мифах.
В фазе собственно первобытного общества доминируют, во-первых, семантические ряды, связующие божество с данной группой людей и с природой, а по тропу связи «части» и «целого» — со зверем, птицей, растением, определенным для каждой человеческой группы (тотемизм), и, во-вторых, вера в возможность прямого общения с организующим началом мира через особенно одаренных членов группы — шаманов или шаманок.
Пантеоны божеств явственно оформляются во второй (первобытнообщинной) фазе истории и сохраняются как социально-психологическое обоснование бытия обществ еще и третьей фазы — ранней древности — по той причине, что основная масса популяции ранних древних обществ является прямым продолжением популяций первобытнообщинных социумов.
Весьма существенно, что общинные мифологические религии, во-первых, локальны, во-вторых, не исключают одна другую, в-третьих, не носят догматического характера, в-четвертых, не имеют никакого отношения к этике, которая очень постепенно складывается сама по себе в практической жизни людей как ее организующее начало.
Не только в первобытных, но и в древних обществах не возникает противостоящих друг другу классовых идеологий: рабы своей идеологии не имеют, а зависимое и независимое население поклоняется тем же самым или типологически совершенно аналогичным богам. Существенной переоценки ценностей, а тем самым и явного социального переворота между чифдомами и ранним классовым государством не прослеживается, хотя меняется ценностное значение отношений между человеком и явлениями мира, т. е. как бы характер отношения между человеком и божеством. Проследить это изменение по большей части трудно, так как источники не позволяют исследовать хотя бы одно какое-нибудь общество последовательно — как в фазе общинной первобытности, так и в фазе ранней древности. Однако сам факт возникновения иной структуры производственных отношений, прежде всего факт разделения общества древности на классы, различающиеся по месту в процессе производства, заставляет нас выделить первобытнообщинный строй и строй ранней древности как две различные, последовательные фазы исторического процесса, сцепляемые фазовым переходом.
Если есть не одна первобытная фаза, а две, то в чем между ними социально-психологическая разница? Для первой фазы характерны тотемизм и шаманизм, для второй — генеалогические структуры пантеонов во главе с богом-«вождем» и его семьей — женой и сыном, весьма важные культы человеческого, животного и растительного плодородия, а также культ «богини-воительницы», социально-психологически отражающей импульс агрессивности. При этом верования не догматичны и совершенно локальны (при переезде в другое место естественно поклоняться местным богам;, характерна «большая вариативность мифов), и верования эти не связаны с определенно сформулированными этическими нормами.
В первой фазе отдельные группы людей достаточно отделены друг от друга в пространстве и обычно мирно сосуществуют, если не считать случайных стычек, в особенности в связи с похищением жен. Вторая фаза предполагает общество более богатое, в котором есть что вожделеть и есть что защищать, а часто и оружие становится гораздо более совершенным. Энгельс называет этот период «военной демократией», хотя считает ее не отдельной «формацией», а этапом в пределах первобытности. Эпитет «военная» действительно уместен: со второй фазы и до конца третьей фазы — ранней древности — наступает эпоха войны всех со всеми. Еще в Вавилонии начала II тысячелетия до н. э. не было выражения «чужая страна», «заграница», а было выражение «вражеская страна» — даже в письмах купцов-мореходов, плававших за границу со вполне мирными целями.
Мы не будем употреблять термин «военная демократия» — он неудачен как общее обозначение интересующей нас стадии развития общества. Далеко не все чифдомы были демократичными. Остановимся на термине «чифдом». Под этим термином имеется в виду развитое доклассовое и догородское общество. Его технологическая база — не ниже поздненеолитической или эпохи раннего металла (производство копалки, мотыги и ранней формы сохи). По характеру производственных и социальных отношений вторая фаза заметно отличается от первой. Действительно, хотя чифдом имеет и много такого, что объединяет его с обществом ранней древности, в нем уже выделились вожди, обладающие привилегиями, и социальные группы, окружающие вождя, — жрецы, военачальники и т.п. Однако эти группы складываются не как правовые, а как неформальные структуры. Поэтому наряду с советом вождей, дружиной, жрецами существует и народное собрание, объединяющее всех, носящих оружие. (Не исключено выступление в собрании и даже в совете и женщин.) Структурированность общества, в соединении со строжайшей регламентацией всех сторон жизни каждого, — это то, что отличает первобытнообщинную фазу от собственно первобытной. Маркс и Энгельс, рисуя общество первобытной свободы, все еще находились под влиянием руссоистских идей. На самом деле свобода личности была чужда этой фазе человеческой истории, но сильно было чувство коллектива.
Однако есть не меньше важнейших черт, объединяющих вторую фазу исторического процесса с первой, собственно первобытной фазой. Прежде всего, как в первой, так и во второй фазе существует нерушимая социально-психологическая общность между определенной группой людей и землей, которую она занимает,—общность, доходящая до идентификации. Никакое отчуждение земли не мыслится как возможное. Далее, хотя в общине есть известный привилегированный социальный слой, в ней нет эксплуатируемого производящего класса, который противостоял бы господствующему непроизводящему классу. Сельскохозяйственное (включая скотоводческое) производство, так же как и ремесло, осуществляется всей массой носящего оружие населения. Рабство не было неизвестно, но это было патриархальное рабство; положение раба мало отличалось от положения членов семейства, в котором вполне полноправным в любом случае был только его глава; рабский труд не являлся определяющим в общественном производстве.
Чифдомами были очень многие из обществ родоплеменной структуры, которые в нашей историографии числятся как первобытные. Их устройство принимает довольно разнообразные формы, не сводимые к простой формуле род — племя. Хозяйственной единицей во второй фазе обычно является домашнее хозяйство (household), осуществляемое либо индивидуальной семьей, либо, по мере появления сыновей, внуков и их брачных ячеек, — большой семьей[20]. Но и большая семья не является «собственником» земли, на которой она хозяйствует, она является частью большего объединения, lineage, связанного отдаленным, действительным или ритуальным родством. Lineage не обязательно совпадает с родом (кланом), как и домашнее хозяйство не обязательно совпадает с семьей в современном понимании слова. Племя, имеющее вождя, управляемое племенным собранием и образующее племенной совет, тоже не обязательно сводится к lineage, не говоря о том, что могут существовать и союзы племен, также имеющие свои органы управления.Ощущение тождества людей и их земли сохраняется и на этой стадии. Существенно, что, если не считать более или менее спорадических случаев порабощения пленных, деление общества на антагонистические классы, противостоящие друг другу в процессе производства, отсутствует. И нет крупных хозяйств, требующих учета, так же как нет и религиозных положений, требующих фиксации. Поэтому нет письменности[21].
Едва ли не первыми из чифдомов, по уровню, жизни обогнавшими многие другие и во многом приблизившимися к обществам древней фазы (создание поселков городского типа, храмов), были те, которые создали культуру Чатал-Хююка на западе полуострова Малая Азия (±6000 г. до н. э.). Как и в случае последующих, уже собственно древних культур Западной Азии и долины Нила, экономика Чатал-Хююка, по всей видимости, базировалась на освоении диких ячменей для искусственного разведения и на приручении крупного рогатого скота. Культура Чатал-Хююка и другие родственные ей культуры (Мерсин, Иерихон) погибли в VI тысячелетии до н. э., видимо, вследствие наступления длительной эпохи сухого и жаркого климата, но ее достижения были восприняты на Балканском полуострове и распространились дальше.
Чифдомы со временем широко распространились по всей Евразии. Первобытнообщинным было, видимо, социальное устройство первых индоевропейцев, составлявших единый диалектный континуум (возможно, генетически они были связаны с культурой Чатал-Хююка). В благоприятных условиях природной среды (по нашему предположению — в Юго-Восточной Европе) они достигли высокого развития как земледелия, так и молочно-мясного скотоводства и тем самым — резкого снижения детской смертности и быстрого роста населения. Это привело к постепенному растеканию индоевропейских диалектов и культур, которые их носители передавали другим популяциям и на все большие части Европы и Азии; здесь с ними сливались не столь многочисленные собственно первобытные группы населения, которые сами становились носителями и передатчиками этих же диалектов и культур.
Нечто аналогичное (хронологически — на более раннем этапе) происходило, видимо, среди носителей афразийских языков (в том числе семитских), а также сино-тибетских и т.п.
Ко второй фазе (первобытнообщинной) относились позже образовавшиеся чифдомы разных частей света (видимо, Зимбабве с династией Мономотапы в Юго-Восточной Африке XI—XVI вв., «империя» зулусов в Южной Африке XIX в., «государства» Гавайи, Самоа и маори в Океании и другие подобные образования). Не для всех из них выяснено, отсутствовал ли там явно вычлененный класс, эксплуатируемый в процессе производства (а не какие-нибудь, например, этнически обособленные и просто ограбляемые группы), и были ли поборы с какой-то части населения нерегулярными и случайными или же регулярными. При существовании систематически эксплуатируемого класса и регулярных поборов общество следует относить к третьей фазе, т. е. к ранней древности. В Америке многие племена зон тайги на севере и джунглей на юге, да и в степи еще задерживались в первой фазе, но многие племена Североамериканского континента (ирокезы, дакоты), видимо, были во второй фазе или в фазовом переходе к ней. Все еще ко второй, а не к третьей фазе, вероятно, относятся некоторые значительные индейские социумы, например хопи и др. (культура пуэбло); в фазовом переходе от второй к третьей фазе были астеки и майя[22], но андские («инкские») цивилизации, по-видимому, относились, к третьей фазе истории (древней общинной).
По уровню технологии общинные социумы второй фазы — в основном земледельческо-скотоводческие. Чисто скотоводческие (кочевые) социумы относятся к более позднему периоду, и о них речь пойдет ниже. Развитие земледелия базируется на освоении металла — появляется мотыга, а затем и первобытный плуг, борона и т.д., первобытное металлическое оружие — топор, кинжал, копье, простой лук, металлический колпак, примитивный щит.
Третья фаза
(ранняя древность)
По мере четкого вычленения эксплуатируемого класса, противостоящего (пока не расчлененному) классу свободных, система управления социумом институционализируется, получает постоянную общепризнанную структуру, аппарат принуждения — и превращается в государство. Вместе с оформлением, с одной стороны, четко определившегося эксплуатируемого класса, а с другой — государственного аппарата кончается вторая историческая фаза и начинается третья — фаза ранней древности, первая для классового общества.
Исходя из определения способа производства как зависящего от характера отношений собственности и соединения рабочей силы со средствами производства, мы должны рассматривать древность не как один способ производства (тем более не как рабовладельческий способ производства), а как две четко различающиеся фазы. Мы условно назовем их третьей фазой (ранняя, или общинная, древность) и четвертой фазой (поздняя, или имперская, древность).
Фазовый переход к общинной древности от общинной первобытности (второй фазы) начинается с создания больших хозяйств. Создаются они либо для поддержания культа главного местного божества, либо для содержания вождя с его окружением. Такой вождь в нашей историографии обычно называется царем, в отличие от средневековых монархов — королей; традицию эту трудно нарушить, она слишком укоренилась, хотя слово «царь», как известно, происходит из латинского ceasar и значит «император». Власть «царей» ранней древности по большей части была очень далека от императорской; они гораздо больше были похожи — в том числе чисто типологически — на древних восточноевропейских князей, и так их, собственно, и следовало бы называть.
Большие храмовые (жреческие) и «княжеские» хозяйства велись силами людей особого, трудящегося класса, отличного от класса свободных. Последний включал как знать, так и рядовых земледельцев (или скотоводов)—воинов; они различались по авторитетности, по положению в генеалогической и управленческой структуре (как гражданской, так и военной), но между знатью и воинами не было непроходимой социальной границы.
Эксплуатируемый класс имел разное происхождение. Это могло быть покоренное аборигенное население (как в Спарте или Фессалии) или просто первоначальное население тех сельскохозяйственных земель, которые были в какой-то момент отведены на содержание храмов и/или вождя-царя. Число собственно рабов среди них было невелико. Из наступательного оружия воин имел только копье с медным наконечником, короткий кинжал, иногда пока еще весьма несовершенный лук, а из оборонительного оружия — только медную шапку; коней не было (в древнейшем израильском поэтическом произведении — Песне Деборы, Суд. 5, XII в. до н. э. — знать обозначена как «ездящие на ослицах», но чаще и знать сражалась в пешем строю). При таком положении брать в плен и содержать пленных в рабстве было практически невозможно: поэтому всех пленных воинов убивали ударом топорика по затылку, а захватывали только женщин и подростков. В составе патриархальной семьи пленные подростки становились ее младшими членами, женщины — наложницами. Большая часть мирного покоренного населения пополняла ряды эксплуатируемых, особенно в государственном секторе, но, за исключением некоторых древних государств, например, III династии Ура в Месопотамии («Царство Шумера и Аккада»), им фактически предоставлялась возможность вести семейную жизнь, и они не подлежали купле-продаже. Я предложил, ради краткости и удобства, называть этот древний эксплуатируемый класс илотами, хотя и отдаю себе отчет в том, что этот термин традиционно и по происхождению относится только к Спарте, где у илотов были свои особенности, не имевшие всемирно-исторического распространения.
Поделиться книгой: