Малое прекрасно. Экономика для человека. Карта для заблудившихся.

В Книге притчей Соломоновых говорится, что праведник заботится о своем животном, а порочный человек относится жестоко. Святой Фома Аквинский писал: „Очевидно, что если человек испытывает сострадание и любовь к животным, он еще более склонен к состраданию к другим людям“. Никто никогда не задавался вопросом, может ли он позволить себе жить в соответствии с этими убеждениями. На уровне ценностей, вещей в себе, не существует вопроса об эффективности и экономичности.

То, что относится к животным на земле, без всякой сентиментальности равным образом относится и к самой земле. Хотя невежество и жадность неизменно разрушали плодородие почвы настолько, что исчезали целые цивилизации, все без исключения традиционные учения признавали метаэкономическую ценность и значимость „матушки земли“. И там, где придерживались такого взгляда, не только сельское хозяйство, но и другие составляющие цивилизации расцветали и отличались здоровьем и целостностью. Как только люди воображали, что „не могут себе позволить“ бережно относиться к почве и сотрудничать с природой, больная почва неизбежно разрушала и другие составляющие цивилизации.

В наше время главная опасность для почвы, а вместе с ней для сельского хозяйства и для цивилизации в целом, исходит из решимости горожан применить к сельскому хозяйству принципы промышленного производства. Ярчайшим представителем этого течения является д-р Сикко Л. Маншольт, который, будучи вице-президентом Европейского экономического сообщества, запустил План Маншольта для европейского сельского хозяйства. Он считает, что фермеры „все еще не осознали быстрых перемен в обществе“. Большинству фермеров следует оставить фермерство и пополнить ряды промышленных рабочих в городах, так как „у промышленных рабочих, строителей и „белых воротничков“ уже пятидневная рабочая неделя и две недели отпуска в году. Возможно, в скором времени рабочая неделя сократится до четырех дней, а отпуск увеличится до четырех недель. А фермер, как проклятый, работает семь дней в неделю, ибо пятидневную корову пока не изобрели, а отпуск ему и вовсе не предусмотрен“[31]. Соответственно План Маншольта предполагает как можно быстрее и гуманнее объединить множество небольших семейных ферм в большие сельскохозяйственные предприятия, управляемые по типу фабрик, что приведет к максимальному сокращению доли сельского населения. Выдаваемые пособия „помогут старым и молодым фермерам оставить сельское хозяйство“[32].

В Плане Маншольта сельское хозяйство обычно называют одной из „отраслей промышленности“ Европы. Возникает вопрос: действительно ли сельское хозяйство — это промышленность, или, может, что-то существенно отличное от нее? Стоит ли удивляться, что, раз это вопрос метафизический или метаэкономический, экономистам до него нет никакого дела.

Все же, давайте разберемся. Сельское хозяйство существенно отличается от промышленности, ибо имеет дело с жизнью, то есть живой материей. Его продукт — результат живых процессов, а его средства — живая почва. Один кубический сантиметр плодородной почвы содержит миллиарды живых существ, полное исследование которых не под силу человеку. С другой стороны, современная промышленность имеет дело с технологиями, созданными человеком, сырьем же для нее служат рукотворные неживые материалы. Идеал промышленности — устранение живых материй. Искусственные материалы предпочтительнее природных, ибо человек может подогнать их свойства под свои потребности и применить идеальный контроль качества. Сделанные человеком машины более надежны и предсказуемы, чем живое существо и человек. Идеал промышленности — устранение живого фактора, вплоть до человека, и передача производственного процесса машинам. Альфред Норс Уайтхэд определил жизнь как „оскорбление монотонному механизму вселенной“. Так и мы можем определить современную промышленность как „оскорбление непредсказуемости, непунктуальности, постоянной изменчивости и упрямству живой природы, включая человека“.

Другими словами, фундаментальные „принципы“ сельского хозяйства и промышленности, несомненно, не только не сопоставимы, но прямо противоположны друг другу. Настоящая жизнь состоит из „трения“, производимого непримиримыми противоположностями, каждая из которых необходима. И так же как жизнь не имела бы смысла без смерти, сельское хозяйство не имело бы смысла без промышленности. Между тем, факт остается фактом: сельское хозяйство первично, а промышленность вторична. Другими словами, человек может выжить без промышленности, но не без сельского хозяйства. Однако на уровне цивилизации жизнь человека требует баланса двух принципов, и этот баланс неизбежно нарушается, когда люди перестают замечать принципиальную разницу между сельским хозяйством и промышленностью, разницу столь же огромную, как разница между жизнью и смертью, и пытаются относиться к сельскому хозяйству просто как к еще одной отрасли промышленности.

Такой подход, конечно, нам очень знаком. Группа высококлассных специалистов коротко и четко описала его в своей работе „Будущее европейского сельского хозяйства“:

Разные страны в зависимости от климата, качества почвы и стоимости рабочей силы располагают самыми различными преимуществами для производства определенных продуктов. Разделение труда позволит им производить самую выгодную для них сельскохозяйственную продукцию. От этого выиграют все страны. Это приведет к росту доходов в сельском хозяйстве и снижению издержек для экономики в целом, особенно для промышленности. Сельскохозяйственный протекционизм совершенно не обоснован[33].

Если это так, то почему сельскохозяйственный протекционизм был скорее правилом, чем исключением на протяжении всей истории? Почему большинство стран часто не желают получить такие заманчивые выгоды столь простым способом? Именно потому, что „производство сельскохозяйственной продукции“ не сводится к извлечению прибыли и снижению издержек, но включает в себя все отношения между человеком и природой, весь образ жизни общества, здоровье, счастье и гармонию человека, а также красоту его среды обитания. Если все это выпадает из поля зрения экспертов, то вместе с этим выпадает и человек. Приняв решение, эксперты и политики ставят человека перед свершившимся фактом, а обществу потом приходится расплачиваться за „социальные последствия“ принятой политики. По утверждению экспертов, План Маншольта — „смелая инициатива, основанная на понимании основополагающего принципа: уровень доходов в сельском хозяйстве можно удержать на существующем уровне, только если ускорится снижение доли сельского населения и если фермы быстро достигнут экономически эффективных размеров“» [34]. Или еще: «Сельское хозяйство, по крайней мере, в Европе, направлено прежде всего на производство продуктов питания… Хорошо известно, что спрос на продукты питания растет относительно медленно по сравнению с реальным доходом. В результате совокупный доход в сельском хозяйстве растет медленнее, чем в промышленности. Для обеспечения одинакового темпа роста доходов на душу населения необходимо соответственно снизить занятость в сельском хозяйстве» [35]… «Выводы очевидны: в условиях, обычных для развитых стран сегодня, общество могло бы удовлетворить свои потребности за счет гораздо меньшего количества фермеров, в три раза меньшего, чем сегодня» [36].

Что ж, с этим не поспоришь, если, конечно, мы примем точку зрения махрового материализма этих экспертов, для которых денежные издержки и денежные доходы — единственное мерило действий человека, а живой мир — не более чем объект для эксплуатации.

Но достаточно более широко взглянуть на мир, чтобы понять, что земля — это бесценный капитал, а задача и счастье человека в том, «чтобы возделывать ее и хранить ее». Можно сказать, что, возделывая землю, человек должен преследовать три цели — здоровье, красоту и долговечность. Тогда четвертая цель — продуктивность (единственное, что признается экспертами) будет достигаться почти автоматически. Грубый материалист считает, что сельское хозяйство «направлено в основном на производство продуктов питания». Более широкий взгляд предполагает, что сельское хозяйство направлено на выполнение по меньшей мере трех задач:

— поддержание связи человека с живой природой, ведь человек был, есть и будет уязвимой ее частью,

— гуманизация и облагораживание окружающей человека среды, и

— производство продуктов питания и других материалов, необходимых для достойной жизни.

Очень сомневаюсь, что цивилизация, которая постоянно пренебрегает двумя первыми задачами, а признает лишь третью, и то добивается ее выполнения с изощренной жестокостью и насилием, имеет в долгосрочном плане хоть какие-то шансы на выживание.

Мы гордимся тем, что сегодня доля занятых в сельском хозяйстве сократилась до рекордно низкого уровня и все еще продолжает сокращаться. В Великобритании всего лишь 3 процента занятых в сельском хозяйстве удовлетворяет около 60 процентов потребностей страны в продуктах питания. В Соединенных Штатах к концу Первой мировой войны доля занятых в сельском хозяйстве все еще составляла 27 процентов, к концу Второй мировой войны — 14 процентов, и в 1971 году только 4,4 процента. Такое снижение занятости в сельском хозяйстве обычно связано с массовым бегством людей с земли и разрастанием городов. Однако, в то же время, по словам Льюиса Хербера:

Жизнь в мегаполисе разваливается и в психологическом, и в экономическом, и в биологическом плане. Это факт признан миллионами людей: они просто собрали пожитки и уехали. Если им не удалось порвать связь с мегаполисом, по крайней мере они попытались это сделать. Как социальный симптом это устремление имеет большое значение[37].

В современных огромных городах, говорит г-н Хербер, горожанин чувствует одиночество гораздо острее, чем его предки в сельской местности: «Городской житель в современном мегаполисе достиг такой степени анонимности, социальной атомизации и духовной изоляции, какой до сих пор не знала человеческая история»[38].

Как же он решает эту проблему? Переезжает в пригород и каждый день мотается на работу в город. Сельская культура развалилась, и люди бросают землю. Городская культура также разваливается, и горожане бегут из городов. По словам д-ра Маншольта, «никто не может позволить себе такую роскошь, как действовать неэкономично»[39]. В результате повсеместно жизнь становится невыносимой для всех, кроме самых богатых.

Я согласен с утверждением г-на Хербера, что «примирение человека с природой не просто желательно, а уже жизненно необходимо». Но туризм, осмотр достопримечательностей и другие способы проведения досуга не могут обеспечить воссоединение с природой. Это может произойти только через изменение структуры сельского хозяйства, которая станет прямо противоположной той, что предложена д-ром Маншольтом и вышеупомянутыми экспертами. Вместо того, чтобы стимулировать сокращение доли занятых в сельском хозяйстве, нам следует проводить политику возрождения сельской культуры. Пусть земля станет доступной большому числу людей, пусть люди плодотворно работают на земле либо постоянно, либо хотя бы часть своего времени, и свои действия на земле направляют на достижение троякого идеала здоровья, красоты и долговечности.

Социальная структура сельского хозяйства, порожденная и часто оправдываемая широкомасштабной механизацией и химизацией, не позволяет человеку поддерживать настоящую связь с живой природой. Напротив, она поощряет опаснейшие современные тенденции: насилие, отчуждение и разрушение природы. Сегодня затрагивать темы здоровья, красоты и долговечности стало признаком дурного тона, а это еще один пример наплевательского отношения к человеческим ценностям, а значит и к человеку. Таков неизбежный результат современного экономического мышления.

Если «красота — это сияние истины», то сельское хозяйство вряд ли выполнит свою вторую задачу — гуманизацию и облагораживание человеческой среды обитания — если не станет придерживаться природных истин. Одна из них — это закон возвращения; другая — закон разнообразия, то есть недопустимость монокультуры любого рода; третья — закон децентрализации, позволяющий найти применение даже незначительным ресурсам, которые невыгодно перевозить на большие расстояния. Но сегодня сельское хозяйство развивается в противоположном направлении — ко все большей индустриализации, обезличиванию сельскохозяйственного производства, к концентрации, специализации и внедрению машин, экономящих труд, но разрушающих природу. В результате сельскохозяйственная деятельность человека не только не облагораживает среду обитания человека, но обезличивает и даже уродует ее.

А все потому, что человек-производитель не позволяет себе «роскошь вести себя неэкономично» и поэтому не может произвести самую необходимую роскошь — здоровье, красоту и долговечность — которую человек-потребитель жаждет больше всего. Это слишком дорого, и чем богаче мы становимся, тем меньшее мы можем себе это «позволить». Вышеупомянутые эксперты рассчитали, что «бремя» поддержки сельского хозяйства в шести странах Европейского сообщества составляет «почти три процента совокупного валового национального продукта», то есть «весьма приличную» величину. Если учесть, что валовой национальный продукт растет на три процента в год, можно предположить, что такое «бремя» не столь уж и обременительно, но эксперты отмечают, что «ресурсы страны необходимы для личного потребления, инвестиций и покрытия государственных расходов… Бросая на ветер столько ресурсов на поддержку убыточных предприятий, будь то в сельском хозяйстве или в промышленности, Сообщество лишает себя возможности предпринять… необходимые улучшения»[40] в этих важных областях.

Что может быть проще. Если сельское хозяйство не приносит дохода, это просто «убыточное предприятие». Зачем его поддерживать? «Необходимые улучшения» не касаются земли, но лишь доходов фермеров, а эти доходы можно поддержать, если сократить количество фермеров. Это философия горожанина, оторванного от природы, и навязывающего свои приоритеты, доказывая при помощи экономических расчетов, что мы не можем «позволить себе» никакой другой шкалы ценностей. В реальности же любое общество может позволить себе заботливо относиться к земле и поддерживать ее здоровье и красоту бесконечно долгое время. Для этого нет никаких технических препятствий и нет недостатка соответствующих знаний. Нет смысла обращаться к экспертам-экономистам, когда речь идет об определении приоритетов. На сегодняшний день мы так хорошо разбираемся в экологии, что многочисленным злоупотреблениям, наблюдаемым сейчас в обработке земли, в обращении с животным, в хранении продуктов питания, в пищевой промышленности и безудержной урбанизации нет никаких оправданий. Если мы закрываем на это глаза, то не от бедности, как будто мы не в силах остановить этот беспредел, а из-за того, что наше общество не имеет твердой веры в основные метаэкономические ценности, а когда нет веры, верх берет экономический расчет. Это неизбежно. Может ли быть иначе? Как говорится, природа не терпит пустоты, и когда имеющееся место для духовных ценностей не заполнено более высокими мотивами, их место неизбежно займет более низкое — маленькое, подлое, расчетливое — отношение к жизни, основанное на экономических расчетах.

Не сомневаюсь, что черствое отношение к земле и животным говорит и о многих других пороках, таких как жажда резких перемен и обожание новшеств — технических, организационных, химических, биологических, и т. д. Все это внедряется в жизнь задолго до того, как приходит хотя бы примерное понимание их долгосрочных последствий. В нашем отношении к земле, к самому драгоценному ресурсу после человека, отражается весь наш образ жизни, и прежде чем политика в области земли по-настоящему изменится, потребуются глубинные философские, если не религиозные, изменения. Здесь речь идет вовсе не о том, что мы можем себе позволить, а о том, на что мы решаем потратить свои деньги. Если бы мы вернулись к широкому признанию метаэкономических ценностей, наши ландшафты снова стали бы здоровыми и красивыми, а люди вновь обрели бы достоинство человека, который всегда осознает свое превосходство над животными, но который никогда не забудет, что noblesse oblige.

Глава 3. Промышленные ресурсы

Просто удивительно, насколько современная промышленность много берет и мало дает. Неэффективность современной промышленности даже не укладывается в голове. По этой причине эту неэффективность никто не замечает.

Самая промышленно развитая страна в мире — это, бесспорно, Соединенные Штаты Америки. Население США составляет около 207 миллионов человек, или 5,6 процента населения земли, с средней плотностью в 22 человека на квадратный километр, что значительно ниже среднего показателя по миру — 27 человек. Эта страна расположена в умеренных широтах северного полушария и является одной из обширнейших редконаселенных территорий мира. Кто-то подсчитал, что если бы все человечество перебралось в США, то плотность их населения оказалась бы не большей, чем в сегодняшней Англии. Могут возразить, что это «нечестное» сравнение, но даже в Великобритании в целом плотность населения в десять раз выше, чем в США (что значит, что США могли бы вместить более половины современного населения мира, прежде, чем сравнялись бы с Великобританией по плотности населения), а ведь во множестве промышленно развитых стран плотность населения еще выше. Плотность населения Западной Европы в целом составляет 94 человека на кв. километр, что в 4,25 раза выше, чем в США. То есть нельзя сказать, чтобы Соединенные Штаты были в относительно проигрышном положении и имели слишком много людей и слишком мало места.

Также не скажешь, чтобы территория США была обделена природными ресурсами. Наоборот, за всю историю европейцы не открывали большей территории с более замечательными и чудесными ресурсами. Это относится к США и по сей день, пусть со времен открытия Америки многие ресурсы подверглись эксплуатации и были разрушены.

Однако промышленности США не хватает внутренних ресурсов, поэтому она протянула свои щупальца по всему миру, чтобы обеспечить поставки сырья. 5,6 процентам населения мира, проживающим в США, требуется около сорока процентов первичных ресурсов мира, чтобы выжить. По прогнозам, в следующие десять, двадцать, тридцать лет экономика США будет все больше зависеть от поставок сырья и топлива из-за границы. Так, по расчетам Национального нефтяного совета, к 1985 году США потребуется покрыть 57 процентов потребностей в нефти за счет импорта, и ввезти на 800 миллионов тонн больше нефти, чем сегодня импортируют из стран Ближнего востока и из Африки Западная Европа и Япония вместе взятые.

Промышленную систему, потребляющую 40 процентов мировых первичных ресурсов для обеспечения потребностей менее чем 6 процентов населения планеты, можно было бы назвать эффективной, только если бы она обеспечила необыкновенное счастье и благополучие людей, процветание культуры, мир и гармонию. Нет нужды долго доказывать, что американская система с этим не справляется. Нет никаких оснований полагать, что ей помогло бы с этим справиться увеличение темпов роста производства, сопряженных с постоянно растущим спросом на конечные мировые ресурсы. Профессор Вальтер Хеллер, бывший председатель Совета экономических советников президента США, несомненно, отразил мнение большинства современных экономистов:

Для удовлетворения чаяний нашей нации нам необходим экономический рост. В быстрорастущей экономике с полной занятостью скорее найдутся государственные и частные ресурсы для борьбы с загрязнением земли,

воздуха и воды, и с шумом, чем в экономике с низкими темпами роста.

«Не могу себе представить, — говорит он, — процветающую экономику без экономического роста». Но если даже экономика США не может быть процветающей без дальнейшего быстрого роста, зависящего от возможности высасывать все больше ресурсов из всего мира, как насчет остальных 94,4 процентов человечества, пока «отстающих» от США?

Для борьбы с загрязнением нужны высокие темпы экономического роста. Но загрязнение является следствием высоких темпов экономического роста. Возможно ли вырваться из этого порочного круга? В любом случае необходимо разобраться, хватит ли мировых ресурсов для дальнейшего развития промышленной системы, которая потребляет так много, а дает человеку так мало.

Сегодня все чаще приходится слышать, что ресурсов не хватит. Возможно, наиболее авторитетное заявление исходит от группы исследователей Массачусетского института технологий (МИТ), опубликовавших «Пределы роста», доклад Римскому клубу в рамках проекта по выяснению будущего человечества. В этом докладе, среди прочего, есть интересная таблица, показывающая известные мировые запасы ресурсов; число лет, на которое известных мировых запасов хватит при текущих мировых темпах потребления; число лет, на которое известных запасов хватит, если потребление и дальше будет расти экспоненциально; и число лет, на которое, при растущем потреблении, их хватило бы, будь они в пять раз больше, чем известно сейчас — все это по девятнадцати невозобновимым природным ресурсам, жизненно важным для индустриального общества. Особый интерес представляет последняя колонка таблицы, в которой указана «Доля США в мировом потреблении ресурсов, в процентах». Цифры следующие:

Добыча полезных ископаемых внутри страны полностью обеспечивают потребности США только в одном или двух из этих ресурсов. Подсчитав, когда, при определенных сценариях, мировые запасы каждого из этих полезных ископаемых иссякнут, авторы осторожно делают следующий общий вывод:

Исходя из сегодняшнего уровня потребления ресурсов и прогнозируемого роста потребления в будущем, можно заключить, что подавляющее большинство важнейших для современной промышленности невозобновимых ресурсов будут чрезвычайно дороги через 100 лет.

Более того, по их мнению, современную промышленность, «в большой степени зависящую от системы международных соглашений с добывающими странами о поставках сырья», могут очень скоро потрясти кризисы неслыханных масштабов.

По мере того, как ресурс за ресурсом будет становиться слишком дорогим, различные отрасли промышленности столкнутся с огромными трудностями. Эта экономическая проблема усугубляется политическими проблемами неизвестного масштаба. Какими станут отношения между странами-производителями и странами-потребителями по мере концентрации оставшиеся ресурсов в определенных географических регионах? Недавняя национализация южноамериканских рудников и успешное повышение цен на нефть ближневосточными странами позволяют предположить, что политические проблемы могут возникнуть задолго до серьезных экономических проблем.

Замысловатые гипотетические расчеты экспертов МИТ[41], быть может, и небесполезны, но вряд ли принципиально важны. В конце концов, заключения экспертов вытекают из сделанных ими допущений, а для того, чтобы понять, что бесконечный рост потребления ресурсов в конечном мире невозможен, достаточно лишь немного поразмыслить. То, что время коротко, понятно и без исследования многочисленных товарных групп, тенденций, схем обратной связи, системной динамики и прочего. Может, и полезно использовать компьютер для получения выводов, к которым любой разумный человек придет при помощи нескольких расчетов на клочке бумаги, ибо современный мир верит в компьютеры и базы данных, и питает отвращение к простоте. Правда, изгоняя бесов, бесполезно и даже опасно звать на помощь Вельзевула, главного беса.

Дело не в возможный нехватке и высоких ценах на большинство сырьевых товаров, которым в «Пределах роста» уделяется столь пристальное внимание. Современной индустриальной системе это особо не угрожает. Кто знает, сколько полезных ископаемых скрыто в земной коре и сколько будет извлечено все более изощренными способами, прежде чем серьезно встанет вопрос об исчерпании ресурсов в масштабе всей планеты; сколько можно будет извлечь из океана, и сколько — получить из вторичного сырья? Как говорится, голод не тетка: изобретательная промышленность и современная наука так просто не сдадутся в этих направлениях.

Анализ «Пределов роста» был бы значительно глубже, удели его авторы главное внимание материальному ресурсу, наличие которого является изначальным условием наличия всех остальных и который невозможно повторно использовать — энергии.

В одной из предыдущих глав я уже упоминал проблему энергии. От нее не убежишь. Невозможно переоценить ее значение. Можно сказать, что энергия для промышленности — то же самое, что сознание — для человека. Если закончится энергия, всему придет конец.

До тех пор, пока первичная энергия в достатке по приемлемым ценам, нет причин для беспокойства: нехватку любых других первичных ресурсов можно либо преодолеть, либо обойти. С другой стороны, в случае недостатка первичной энергии спрос на большинство других первичных ресурсов сократится настолько, что вряд ли встанет вопрос об их нехватке.

Большинство современных экономистов пока не осознают эту простую и столь очевидную истину. Из-за чрезмерной привязанности к количественному анализу, они по-прежнему ставят проблему наличия энергии в ряд многочисленных второстепенных проблем. Такой подход свойствен и авторам «Пределов роста». Зацикленность на количестве сопровождается настолько полным непониманием качества, что даже самые принципиальные качественные различия остаются незамеченными. А это, между прочим, одна из основных причин нереалистичности большинства прогнозов обеспечения современного индустриального общества энергией. Например, утверждают, что «на смену углю скоро придет нефть». В ответ на замечание, что это означает быстрое исчерпание всех разведанных и предполагаемых (то есть тех, что еще будут разведаны) запасов нефти, уверенно заявляют, что «мы прямиком идем в эру ядерной энергетики», поэтому можно спать спокойно и продолжать разбазаривать запасы ископаемого топлива. Нет счета умным исследованиям, подготовленным национальными и международными организациями, комитетами, научно-исследовательскими институтами и т. д., якобы доказывающим при помощи сложнейших расчетов, что спрос на западноевропейский уголь снижается и будет продолжать падать столь быстро, что единственная проблема — побыстрее избавиться от шахтеров. Вместо того, чтобы взглянуть на общую ситуацию, которая была и продолжает оставаться легко предсказуемой, авторы почти всех этих исследований ограничиваются бесчисленными аспектами проблемы, каждый из которых в отдельности предсказать невозможно, ибо невозможно понять часть, не поняв целого.

Приведу только один пример. Тщательное и сложное исследование Европейского сообщества угля и стали, предпринятое в 1960-61 годах, дало точные количественные ответы на буквально все вопросы, что только могут прийти в голову, о топливе и энергетике стран Общего рынка вплоть до 1975 года. Мне довелось рецензировать этот доклад вскоре после его публикации, и, возможно, не лишним будет процитировать несколько отрывков из моего отзыва[42]:

Можно диву даться, что кто-то способен предсказать динамику заработной платы шахтеров и их производительности труда в своей стране на пятнадцать лет вперед. Еще более поразительно, что этот кто-то умудряется предсказать расценки на трансатлантические перевозки американского угля. Утверждается, что американский уголь определенного качества будет стоить «около 14,5 долларов за тонну», включая доставку в порт на Северном море, в 1970 году и «несколько больше» в 1975 году. «Около 14,5 долларов», говорится в докладе, означает «цену в пределах между 13,75 и 15,25 долларов», то есть с точностью до 1,5 долларов или плюс минус пяти процентов.

(В реальности же цена СИФ[43], то есть цена с доставкой, американского угля в европейских портах по новым контрактам, заключенным в октябре 1970 года, возросла до 24–25 долларов за тонну!)

Равным образом, цена мазута будет порядка 17–19 долларов за тонну. Приводятся и различные оценки для природного газа и ядерной энергии. На основе этих (и многих других) «фактов» авторы без труда подсчитали, какой объем добычи угля странами Сообщества будет конкурентоспособным в 1970. Ответ получился «около 125 миллионов тонн, то есть чуть более половины от сегодняшнего уровня добычи».

Прогнозы сегодня в моде. Считается, что лучше иметь хоть какую-то цифру о будущем, чем вообще никакой. Современный экономист так «узнает» о будущем: делается то или иное предположение, называемое «допущением», и на его основе получают оценку при помощи тонких расчетов. Затем такую оценку выдают за результат научного исследования, за что-то куда более значимое, чем просто гадание на кофейной гуще. Такая порочная практика может привести лишь к колоссальным ошибкам в планировании, ибо она дает липовый ответ там, где на самом деле требуется оценка здравомыслящим человеком, хорошо разбирающимся в проблеме.

Рассматриваемое исследование изобилует самыми произвольными допущениями, которые затем, как ни в чем не бывало, вводятся в счетную машину для получения «научного» результата. Было бы дешевле и значительно честнее просто допустить результат расчетов.

Так и случилось: «порочная практика» действительно привела к колоссальным ошибкам в планировании. Производственные мощности западноевропейской угольной промышленности были сокращены практически наполовину не только в Сообществе, но и в Великобритании. С 1960 по 1970 год зависимость Европейского сообщества от импорта топлива возросла с тридцати до более шестидесяти процентов, а Великобритании — с двадцати пяти до сорока четырех процентов. Хотя общую ситуацию в 1970-х годах и далее можно было совершенно спокойно предвидеть еще в начале 1960-х годов, правительства стран Западной Европы при поддержке подавляющего большинства экономистов специально разрушили почти половину угольной промышленности, как будто уголь был всего лишь одним из бесчисленных товаров на рынке, который следует производить до тех пор, пока это выгодно, и ликвидировать, как только производство перестало приносить прибыль. На вопрос о том, что заменит поставки местного угля в долгосрочном плане, ответили заверениями в том, что другие дешевые энергоносители обеспечат потребности в энергии «на обозримое будущее», тем самым выдавая желаемое за действительное.

Не то, чтобы тогда — да и сейчас — не хватало нужной информации, или чтобы разработчики энергетической политики случайно пропустили немаловажный факт. Нет, они располагали совершенно достаточной информацией о текущей ситуации и совершенно разумными и реалистичными оценками будущих тенденций. Но они не смогли прийти к правильным заключениям на основе достоверной информации. Замечания тех, кто указывал на возможность резкой нехватки энергоносителей в обозримом будущем, не принимали во внимание и не отвергали на основе контраргументов, но просто осмеивали или обходили молчанием. И без семи пядей во лбу можно было понять, что каким бы ни было будущее ядерной энергетики в долгосрочном плане, судьбы мировой промышленности до конца этого века будут определяться главным образом нефтью. Что можно было сказать о будущем нефти лет десять тому назад? Приведу отрывок из своей лекции, прочитанной в апреле 1961 года.

Что-либо сказать о наличии нефти в долгосрочной перспективе — незавидная задача. Действительно, тридцать-пятьдесят лет назад кто-то предсказывал, что нефть скоро кончится, но, смотри-ка! не кончилась. Удивительно большое количество людей, кажется, воображают, что, указывая на ошибочные предсказания, сделанные тем или иным ученым в стародавние времена, они как бы доказали, что нефть никогда не кончится, как бы быстро не росли объемы добычи. В отношении запасов нефти, так же как и будущего ядерной энергетики, многие люди занимают совершенно неразумную позицию безграничного оптимизма.

Я предпочитаю основываться на информации, исходящей от самих нефтяников. Они не говорят, что нефть скоро кончится. Напротив, по их словам, очень много нефти еще не найдено и мировые запасы, доступные для разработки с разумными издержками, быть может, составляют порядка 200 миллиардов тонн, что в 200 раз больше объема ежегодной добычи в настоящее время. Так называемые «доказанные» запасы нефти составляют на сегодняшний день 40 миллиардов тонн, и глупо было бы думать, что только эта нефть и есть на земле. Мы радостно верим, что еще 160 миллиардов тонн будет открыто за следующие несколько десятков лет. Такие открытия трудно себе представить, потому что, например, даже недавнее открытие больших месторождений нефти в Сахаре, по мнению многих людей якобы в корне изменившее будущее нефтедобычи, вряд ли существенно увеличивает разведанные запасы. На сегодняшний день эксперты полагают, что месторождения в Сахаре в конце концов дадут до 1 миллиарда тонн нефти. Такая цифра впечатляет, если ее сравнить, скажем, с текущими годовыми потребностями Франции, но ее вклад в 160 миллиардов тонн, которые, как мы полагаем, разведают в обозримом будущем, невелик. А 160 открытий, сравнимых с открытием нефти в Сахаре, и вправду сложно себе представить. Но все же давайте допустим, что такие открытия могут и будут сделаны.

Поэтому при сегодняшних объемах добычи доказанных запасов нефти, по-видимому, хватило бы на сорок лет, а всех запасов — на двести лет. К сожалению, однако, объемы потребления уже долгие годы растут на 6–7 процентов в год. Если бы объемы добычи отныне расти перестали, то не могло бы идти и речи о замене угля нефтью, поэтому все, похоже, достаточно уверены, что рост потребления нефти в мировых масштабах продолжится теми же темпами. Индустриализация охватывает весь мир, и в основе ее лежит использование нефти. Поскольку все исходят из того, что эти тенденции продолжатся и в будущем, нам стоит чисто арифметически прикинуть, как долго сможет продолжаться рост потребления нефти.

То, что я предлагаю сейчас сделать, это не прогноз, а лишь опытный расчет, прикидка или, как говорят инженеры, оценка осуществимости проекта[44]. Темпы прироста в 7 процентов означают удвоение за десять лет. Таким образом, к 1970 году в мире может потребляться 2 миллиарда тонн нефти в год. [На самом деле потребление составило 2,3 миллиарда тонн.] За эти десять лет добудут примерно 15 миллиардов тонн. Чтобы сохранить величину доказанных запасов на уровне в 40 млрд. тонн, новые доказанные запасы должны составить около 15 млрд. тонн. Доказанные запасы, что сегодня составляют сорок объемов годовой добычи, тогда уже составят только двадцать лет, ибо годовое потребление удвоится. События вполне могут развиваться таким образом. Но в вопросе запасов топлива десять лет — это не срок. Поэтому давайте посмотрим на следующие десять лет до примерно 1980 года. Если потребление нефти продолжит расти в среднем на семь процентов в год, оно составит около 4 млрд. тонн в год в 1980 году. Объем добычи за эти десять лет составит около 30 млрд. тонн. Если мы захотим, чтобы доказанных запасов по-прежнему хватало на двадцать лет — а немногие бизнесмены станут вкладывать большие деньги, если невозможно планировать их списание хотя бы в течение двадцати лет — будет необходимо не просто восполнить добытые 30 млрд. тонн, но обеспечить наличие 80 млрд. тонн доказанных запасов (двадцать раз по 4 млрд.). Новые открытия в течение этих десяти лет должны будут составить как минимум 70 млрд. тонн. По-моему, такая цифра уже достаточно фантастична. Более того, к тому времени мы уже израсходуем 45 млрд. тонн из изначально имевшихся 200 млрд. Оставшиеся 155 млрд. тонн, разведанные и нет, обеспечат поддержание уровня потребления 1980 года на протяжении менее 40 лет. И без дальнейших арифметических расчетов становится понятно, что продолжение быстрого роста потребления нефти после 1980 года тогда будет практически невозможным.

Результат нашей «оценки осуществимости проекта» таков: если оценки общих запасов нефти, опубликованные ведущими геологами, хоть как-то соотносятся с реальностью, не вызывает сомнений, что нефтяная промышленность сможет расти привычными для нее темпами еще десять лет; весьма сомнительно, что такой рост сможет продержаться двадцать лет, и почти точно не сможет продолжиться после 1980 года. В 1980 году, или скорее примерно в это время, и мировое потребление нефти, и доказанные запасы нефти в абсолютном выражении будет больше, чем когда-либо в истории. Это, конечно же, не значит, что к этому времени мировые нефтяные ресурсы окажутся исчерпаны, но росту потребления нефти придет конец. Кстати, это, похоже, уже случилось с природным газом в США. Потребление природного газа достигло рекордной за всю историю отметки, но соотношение объемов текущего потребления и оставшихся запасов таково, что, возможно, потребление газа больше расти не сможет.

В Великобритании — стране с высокоразвитой промышленностью и высоким уровнем потребления нефти при отсутствии местных запасов — нефтяной кризис наступит не когда все мировые запасы нефти иссякнут, но когда мировые запасы нефти перестанут расти. Как показывают наши опытные расчеты, это могло бы произойти лет через двадцать. К тому времени индустриализация охватит весь мир, и у развивающихся стран — пусть по-прежнему нищих — разгорится желание более высокого уровня жизни. Когда этот момент наступит, может начаться энергичная и даже кровавая борьба за нефть, в которой любая страна с большими потребностями и малыми местными запасами окажется в очень слабом положении.

При желании можно еще поиграть с опытными расчетами. Но даже если изменить основные допущения в полтора раза, результаты существенно не изменятся. Если вы переполнены оптимизмом, то, возможно, обнаружите, что точка максимального роста будет достигнута не в 1980 году, а на несколько лет позднее. Какая разница? Мы, или наши дети, будем просто несколькими годами старше.

Следовательно, главнейшая задача и обязанность Национального совета угольной промышленности как попечителя угольных запасов страны — быть в состоянии произвести достаточно угля, когда начнется всемирная драка за нефть. Это будет невозможно, если он допустит, чтобы угольную промышленность или ее большую часть ликвидировали из-за текущего избытка и дешевизны нефти, избытка, вызванного разными временными причинами…

Каково же будет значение угля, скажем, в 1980 году? По всей видимости, спрос на уголь в нашей стране будет выше, чем сейчас. Нефти все еще будет много, но, возможно, недостаточно для всех нужд. Возможно, произойдет всемирная драка за нефть, и цены на нее значительно возрастут. Поэтому будем надеяться, что Национальный совет угольной промышленности проведет отрасль без потерь через трудные годы, лежащие впереди, и сохранит ее способность эффективно производить порядка 200 миллионов тонн угля в год. Время от времени будет казаться, что снижение добычи угля и увеличение импорта нефти дешевле и удобнее для отдельных пользователей или для всей экономики в целом, но национальная топливная политика должна основываться на долгосрочном видении проблемы. И этот долгосрочный взгляд должен учитывать такие всемирные тенденции, как рост численности населения и индустриализацию. По всей видимости, к 1980 году население планеты будет как минимум на треть больше, чем сегодня, а объем мирового промышленного производства — по меньшей мере в два с половиной раза выше, чем сегодня; потребление топлива более чем удвоится. Чтобы обеспечить удвоение общего потребления топлива, необходимо будет увеличить добычу нефти в четыре раза; удвоить количество получаемой гидроэнергии; поддержать уровень добычи природного газа как минимум на сегодняшнем уровне; обеспечить существенный (пусть все еще скромный) вклад ядерной энергетики, и добывать примерно на двадцать процентов больше угля, чем сегодня. Несомненно, за следующие двадцать лет произойдет масса событий, которые мы не можем сегодня предусмотреть. Некоторые события могут увеличить потребность в угле, а некоторые — уменьшить. Нельзя основывать политику на неизвестном и тем более непредсказуемом. Политика, основанная на том, что можно предвидеть сегодня, должна предусматривать сохранение, а не ликвидацию угольной промышленности…

На эти и многие другие предупреждения, высказывавшиеся на протяжении 1960-х годов, никто так и не обратил внимания; к ним относились с насмешкой и презрением вплоть до всеобщей топливной паники 1970 года. Каждое новое открытие нефти или природного газа, будь то в Сахаре, в Нидерландах, в Северном море, или на Аляске, встречали с восторгом как событие, «основательно изменившее будущее нефтедобычи», как будто анализ, подобный вышеприведенному, уже не предполагает, что огромные новые открытия должны совершаться каждый год. Основной недочет опытных расчетов 1961 года в том, что все цифры оказались несколько занижены. События развивались даже быстрее, чем я ожидал десять или двенадцать лет назад.

Даже сегодня приходится слышать, что у нас нет проблем. На протяжении 1960-х годов самые обнадеживающие заявления исходили в основном от нефтяных компаний, хотя ими же предоставляемые цифры полностью опровергали их утверждения. Сегодня, когда почти половина производственных мощностей и куда более половины доступных запасов западноевропейской угольной промышленности уничтожено, они сменили пластинку. Раньше говорили, что ОПЕК — Организация стран-экспортеров нефти — никогда не будет значимой, потому что арабы ни за что не договорятся друг с другом, и тем более с не-арабами. Сегодня же ясно, что ОПЕК — величайший картель-монополия, что видывал мир. Раньше говорили, что страны-экспортеры нефти зависят от стран-импортеров в не меньшей степени, чем последние зависят от первых; сегодня ясно, что тот, кто так говорил, выдавал желаемое за действительное: потребность в нефти настолько велика, а спрос столь неэластичен, что странам-экспортерам нефти, действующим сообща, для увеличения своих доходов достаточно уменьшить добычу нефти. Все еще встречаются люди, заявляющие, что если цены на нефть станут слишком высоки (не знаю, что они имеют в виду), нефть перестанут покупать из-за высокой цены; но ведь совершенно очевидно, что пока нефть заменить нечем в хоть сколько-нибудь значимом масштабе, поэтому на самом деле покупатели не могут перестать покупать нефть из-за ее дороговизны.

Тем временем, страны-производители нефти начинают понимать, что одной нефтью и нефтедолларами сыт не будешь, и их население нуждается в новых источниках жизнеобеспечения. А их создание требует, кроме денег, огромных усилий и очень долгого времени. Нефть — это «тающий актив», и чем быстрее он растает, тем меньше времени останется для развития новой экономической базы воспроизводства. Выводы очевидны: в долгосрочном плане как страны-экспортеры, так и страны-импортеры нефти по-настоящему заинтересованы продлить «жизнь» нефти как можно дольше. Первым необходимо время, чтобы разработать альтернативные источники жизнеобеспечения, а вторым — чтобы приспособить свои зависимые от нефти экономики к ситуации (которая совершенно точно сложится еще при жизни большинства сегодня живущих людей), когда нефти будет мало и цены на нее будут огромны. Самая большая опасность для тех и для других — продолжать наращивать добычу и потребление нефти во всем мире. Катастрофу на нефтяном фронте можно было бы предотвратить, только полностью осознав фундаментальное единство долгосрочных интересов обеих групп стран и предприняв совместные действия для стабилизации и постепенного снижения годовых объемов потребления нефти.

Что до стран-импортеров нефти, Западная Европа и Япония находятся в самом незавидном положении. Эти два региона рискуют превратиться в «бедных родственников», стоящих в очереди за импортом нефти. Это очевидно и без сложных компьютерных расчетов. До самых недавних пор Западная Европа жила в приятной иллюзии приближения «века безграничной, дешевой энергии» и известные ученые, среди прочих, в качестве своего экспертного мнения заявляли, что в будущем «энергии будет завались». Возьмем Доклад по топливной политике Великобритании, опубликованный в ноябре 1967 года:

С открытием запасов природного газа в Северном море перспективы снабжения Великобритании энергией предстают в новом свете. Вот и ядерная энергия того и гляди станет важнейшим источником энергии. В ближайшее время ядерная энергия и газ Северного моря в корне изменят структуру спроса и предложения энергии.

Прошло пять лет. Достаточно сказать, что Великобритания больше зависит от импортной нефти, чем когда бы то ни было раньше. В докладе, представленном Министру окружающей среды в феврале 1972 года, глава об энергетике начинается такими словами:

Мы крайне озабочены будущем как британской, так и мировой энергетики. По существующим оценкам, ископаемые энергоносители будут исчерпаны в не столь отдаленном будущем, и необходимо найти удовлетворительные альтернативы. Огромные грядущие потребности развивающихся стран, рост населения, бездумное разбазаривание некоторых энергоносителей, возможный рост издержек на добычу ресурсов и опасности, связанные с развитием ядерной энергетики, — все эти факторы вызывают все растущую озабоченность.

Жаль, что «растущая озабоченность» не проявилась в 1960-х годах, когда почти половина британской угольной промышленности была ликвидирована из-за ее «экономической неэффективности» (причем, закрывая шахты, мы фактически теряем их навсегда). И поистине удивительно, что, несмотря на «растущую озабоченность», очень влиятельные официальные лица постоянно требуют от отрасли дальнейшего закрытия шахт по «экономическим» причинам.

Глава 4. Ядерная энергетика — спасение или проклятие?

Появление ядерной энергетики вызвало всеобщую эйфорию, теперь, правда, постепенно проходящую. По всеобщему убеждению, за ядерной энергетикой будущее, и изобрели ее как раз вовремя. Но никто не задумывался о последствиях ее появления. Ядерная энергия казалась новой, прогрессивной, поразительной; к тому же обещали, что она будет дешевой. Поскольку новый источник энергии рано или поздно все равно понадобится, то почему бы не попользоваться им уже сегодня?

Следующее заявление было сделано шесть лет назад. В то время оно казалось очень неортодоксальным:

Культ экономической теории благоволит резким «революционным» переменам. Служители этого культа не понимают одной простой истины: резкие перемены, не обещающие очевидных улучшений — это кот в мешке. Они рассуждают так: «Мы произвели грандиозные перемены, а уж к чему они приведут, пусть думают всякие „экологи-зеленые“. Если они не докажут очевидный вред этих перемен для человека, значит изобретенное новшество имеет полное право на существование и повсеместное внедрение». Если рассуждать здраво, то бремя доказательства, наоборот, должно лежать на том, кто жаждет грандиозных перемен. Это он должен доказать, что от таких изменений никто не пострадает. Но на это бы ушло слишком много времени, а время — деньги. Между тем, всякий экономист, будь он профессионал или любитель, просто обязан досконально изучить экологию: это помогло бы ему не принимать опрометчивых решений. Ведь экологи знают, что «окружающая природная среда формировалась многие миллионы лет, и к ней должно относиться с уважением. Наша планета — сложный организм, населенный более чем 1,5 миллионами видов животных и растений, живущих совместно в относительно устойчивом равновесии. Они постоянно пользуются одними и теми же молекулами почвы и воздуха. Это равновесие не может быть улучшено бесцельным и необдуманным вмешательством. Любые изменения в сложном механизме сопряжены с некоторым риском и должны предприниматься лишь после тщательного изучения всех имеющихся фактов. Новшества поначалу следует испытывать и внедрять в малых масштабах, и только потом принимать решение о повсеместном внедрении. Если существует недостаток информации, то изменения следует максимально приблизить к природным процессам, которые уже в течение длительного времени безотказно поддерживают жизнь на Земле»[45].

И далее:

Широкомасштабное использование реакции расщепления ядра, бесспорно, стало наиболее опасным и глубоким вмешательством человека в естественный природный порядок. В результате ионизирующая радиация стала самым серьезным фактором загрязнения окружающей среды и величайшей угрозой жизни человека на Земле.

Не удивительно, что создание атомной бомбы приковало всеобщее внимание, но, быть может, ее больше никогда не станут использовать. Использование атомной энергии в так называемых мирных целях таит в себе гораздо большую угрозу для человечества. В этой области безраздельно властвует экономическая теория. Вопрос выбора между строительством традиционных электростанций на угле или мазуте или атомных электростанций решается лишь на основе экономических расчетов. При этом ради приличия делается небольшой реверанс в сторону возможных «социальных последствий» быстрого сворачивания угольной промышленности. Однако же ни в каких расчетах не фигурирует тот факт, что реакция ядерного расщепления представляет невероятную, ни с чем не сравнимую и единственную в своем роде опасность для человеческой жизни. Ни в одной стране мира профессионалы в области оценки риска — страховые компании — не желают страховать АЭС от гражданской ответственности, то есть от риска причинения ущерба третьим лицам. В результате потребовалось принятие специального законодательства, согласно которому государство берет всю ответственность на себя[46]. Но страхование не может устранить угрозу человечеству. Тем не менее правительство и общественность, похоже, интересуется лишь «прибыльностью», тем самым отдавая дань культу холодной и расчетливой экономической теории.

Нельзя сказать, чтобы нас некому было предупредить об опасностях радиации. Воздействие альфа-, бета- и гамма-лучей на живую клетку изучено достаточно хорошо: радиоактивные частицы подобно пулям, врезаются в ткани, а степень наносимого поражения прежде всего зависит от интенсивности излучения и типа пораженных клеток[47]. Уже в 1927 году американский биолог Г.Д. Мюллер опубликовал свой знаменитый труд о генетических мутациях, вызванных рентгеновским облучением[48], а в начале 30-х годов опасность генетических повреждений вследствие радиоактивного излучения была признана также и учеными других областей[49]. Ясно, что перед нами неведомая доселе угроза беспрецедентных масштабов, нависшая не только над теми, кто подвержен риску радиоактивного поражения, но и над их потомками.

После создания радиоактивных веществ их радиоактивность уже невозможно снизить никакими средствами — человечество оказывается в ловушке. Ни химическая реакция, ни физическое воздействие не может обезвредить радиацию с момента ее возникновения. Это лишь во власти времени. Период полураспада углерода-14 составляет 5900 лет. Это означает, что требуется почти 6 тысяч лет, чтобы его радиоактивность уменьшилась наполовину. Период полураспада стронция-90 составляет 28 лет. Но каким бы коротким ни был период полураспада, какая-то доля излучения сохраняется практически вечно. И с этим уже ничего не поделаешь. Единственный «выход» — попытаться захоронить радиоактивное вещество в относительно безопасном месте.

Но где найти достаточно безопасное место для огромного количества радиоактивных отходов, создаваемых ядерными реакторами? Ни одно место на земле не может считаться абсолютно безопасным. Сначала предлагали сбрасывать радиоактивные отходы в самые глубины океана, полагая, что жизнь на такой глубине невозможна[50]. Но затем советские ученые обнаружили жизнь на огромной глубине. А везде, где есть жизнь, радиоактивное вещество вовлекается в биологический цикл. В течение считанных часов после погружения этих веществ в воду, огромное их количество можно обнаружить в живых организмах. Планктон, водоросли и многие морские животные накапливают радиоактивные вещества в концентрациях, в тысячу, а иногда и в миллион раз превышающих концентрацию радиоактивных веществ в воде. А поскольку одни организмы служат пищей для других, то радиоактивные материалы поднимаются вверх по пищевой цепи и возвращаются к человеку[51].

Международной конвенции о захоронении радиоактивных отходов до сих пор не существует. В ноябре 1959 года на конференции МАГАТЭ в Монако страны-участницы так и не смогли договориться: большинство стран были возмущены практикой американцев и англичан сбрасывать радиоактивные отходы в океан[52]. «Высокорадиоактивные» отходы все еще продолжают сбрасывать в океан, а «средне-» и «низкорадиоактивные» сливают в реки или прямо в землю. В одном из докладов КАЭ лаконично отмечается, что жидкие отходы «постепенно просачиваются в грунтовые воды, но радиация, полностью или частично [так! ого!] застревает в почве»[53].

Основные поставщики радиоактивных отходов — это, конечно же, отслужившие свой срок ядерные реакторы. На повестке дня стоит тривиальный экономический вопрос — каков срок службы реактора? 20 лет? 25 лет? 30 лет? Да какая разница? Знает ли кто-нибудь, что ядерный реактор не подлежит разборке и транспортировке? Он будет стоять на своем прежнем месте сотни, а может даже тысячи лет, представляя постоянную угрозу всему живому, тихо и незаметно загрязняя радиацией воздух, воду и почву. Никого не волнует ни количество, ни расположение этих неумолимо множащихся дьявольских мельниц. Все почему-то уверены, что реакторы не потревожат ни землетрясения, ни войны, ни гражданские беспорядки и бунты, которыми так изобилуют американские города. Отработавшие АЭС будут стоять уродливыми памятниками и постоянно нарушать покой человека: «а вдруг что случится?», и напоминать ему, что когда-то будущим жертвовали ради мелких сиюминутных выгод.

Тем временем ряд государственных служб занимаются разработкой «предельно допустимых концентраций» (ПДК) и «предельно допустимых уровней» (ПДУ) для различных радиоактивных веществ. Под ПДК подразумевается количество радиоактивного вещества, которое человеку допустимо накопить в своем теле. Но известно, что любое накопление радиации в организме приводит к биологическому повреждению. Сотрудники радиологической лаборатории ВМФ США отмечают: «Полностью вылечиться от радиоактивного поражения невозможно, поэтому нам необходимо волевое решение о том, с какой дозой облучения мы готовы смириться. То есть вопрос: что является „приемлемым“ или „допустимым“, должен решаться не на основе научных исследований, а через постановления правительства»[54]. Стоит ли удивляться, что разумные и честные люди, типа Альберта Швейцера, реагируют на такие административные решения весьма бурно: «Кто дал им такое право? Кто вообще вправе давать такое разрешение?»[55] История принятия этих решений, мягко говоря, вызывает тревогу. Около 12 лет назад Британский совет медицинских исследований отметил, что:

Максимально допустимый уровень стронция в скелете человека, принятый Международной комиссией по радиационной защите, соответствует тысяче микромикрокюри на один грамм кальция (=1000 стандартных единиц). Но это максимально допустимый уровень для взрослых работников особых специальностей и не подходит для населения в целом или для детей с их повышенной чувствительностью к радиации[56].

Немногим позже ПДК стронция-90 для населения в целом была уменьшена на 90 процентов, а затем еще на одну треть до 67 стандартных единиц. Тем временем ПДК для работников АЭС была поднята до 2000 стандартных единиц[57]

В джунглях противоречий, накопившихся в этой области, несложно и потеряться. Но если внимательно во всем разобраться, не остается сомнений, что «мирное использование» ядерной энергии уже представляет очень серьезную угрозу не только для нынешнего, но и для будущих поколений. И это при том, что на сегодняшний день доля ядерной энергетики в общем энергетическом балансе сравнительно невелика. Если же ядерная энергетика начнет бурно развиваться, со временем наладятся постоянные транспортные потоки радиоактивных веществ от заводов по производству ядерного топлива к АЭС и обратно, а от АЭС к предприятиям по переработке отходов, затем от них — к местам захоронений. Крупная авария во время перевозки или производства может привести к очень серьезной катастрофе, и уровень радиации по всему миру будет неотвратимо расти от поколения к поколению. По словам современных генетиков, столь же неумолимо, хотя с определенным временным лагом, будет увеличиваться количество всевозможных вредных мутаций. К.З. Морган из лаборатории Оук-Ридж подчеркивает, что повреждения могут быть совершенно невидимы глазу: деградация качеств органической материи, таких как подвижность, способность к размножению и сенсорная чувствительность. «Небольшая разовая доза радиации на любой стадии жизненного цикла организма может и не повредить, однако постоянное облучение той же интенсивности может вызвать более серьезные повреждения, чем большая единовременная доза… Даже когда облучение вроде бы не ставит под угрозу жизнь человека, могут иметь место внутренние повреждения и увеличение частоты мутаций»[58].

Ведущие генетики призывали сделать все возможное, чтобы не допустить учащения мутаций[59]. Светила медицины настаивали на том, что будущее ядерной энергетики должно определяться прежде всего результатами исследований в области влияния радиации на живые организмы, а таких исследований в настоящее время совершенно недостаточно[60]. Ведущие физики полагали, что для решения проблемы будущих источников энергии, не столь уж острой в настоящее время, можно обойтись и «меньшей кровью, чем строительство… ядерных реакторов»[61]. Ведущие исследователи стратегических и политических проблем в то же время предупреждали, что распространение ядерного оружия станет неизбежным, если продолжится тиражирование плутониевой технологии, как в «блистательно запущенной президентом Эйзенхауэром 8 декабря 1953 года „инициативе по мирному использованию атома“»[62].

Но все эти весомые аргументы почему-то не оказывают никакого влияния на ход дискуссии о том, быть или не быть ядерной энергетике со всеми ее непредсказуемыми опасностями. О них даже не упоминают. Дебаты о будущем ядерной энергетики, результаты которых жизненно важны для человечества, ведутся исключительно на основе соображений сиюминутной выгоды, как если бы два старьевщика пытались договориться о скидке на приобретаемый товар.

В конце концов, что такое задымление воздуха по сравнению с загрязнением воздуха, воды и почвы ионизирующей радиацией? Я вовсе не собираюсь приуменьшать вред от загрязнения воздуха и воды традиционными загрязнителями. Но мы должны признать существенную разницу: радиоактивное загрязнение — это зло несопоставимо большего «масштаба», чем все, с чем сталкивалось человечество до сих пор. Что толку в чистом воздухе, если этот воздух насыщен радиацией? Но, допустим, удастся предотвратить загрязнение воздуха — ну и что с того, если заражены почва и вода?

Даже экономист мог бы задаться вопросами: к чему нам экономический прогресс и пресловутый высокий уровень жизни, если наша земля, единственная, что у нас есть, загрязняется веществами, из-за которых наши дети и внуки могут родиться уродами? Неужели трагедия с талидомидом[63] нас ничему не научила? Можно ли решать столь серьезные проблемы путем необоснованных заверений или увещеваний государственных органов, типа «нет доказательств, что это вредно, нечего и панику поднимать»?[64] Можем ли мы при решении таких вопросов руководствоваться исключительно расчетами краткосрочной прибыльности?

С точки зрения здравого смысла [писал Леонард Битон], страны, опасающиеся распространения ядерного оружия, должны были постараться как можно дольше сдерживать его разработку в странах, у которых его пока нет. По идее, США, СССР и Великобритания должны были направлять большие средства, к примеру, на доказательство привлекательности традиционных видов топлива как источников энергии… Произошедшие же события можно трактовать, как одну из наиболее необъяснимых политических прихотей в истории. Возможно, лишь социальному психологу под силу объяснить, почему обладатели самого ужасного за всю историю человечества оружия способствовали распространению технологий, необходимых для его производства… К счастью… ядерных реакторов пока сравнительно немного[65].

Выдающийся американский ядерный физик А. У. Уейнберг смог хоть как-то это объяснить: «люди доброй воли, — говорит он, — склонны расхваливать положительные аспекты ядерной энергетики просто потому, что отрицательные ее стороны столь ужасны». Но он также предупреждает, что «ученые атомщики с оптимизмом пишут о своем влиянии на мир по веским причинам личного характера. Все они должны как-то оправдывать перед собой свое участие в создании инструментов ядерного разрушения (и даже мы, специалисты, связанные с „мирными“ реакторами, лишь немногим меньше обременены чувством вины, чем наши коллеги, изготавливающие оружие)»[66].

Казалось бы, что значат сладкозвучные обнадеживающие речи «виноватых» ученых и бездоказательные обещания финансовых выгод по сравнению с заложенным в нас инстинктом самосохранения? Но мы не прислушиваемся к своим инстинктам. «Пока еще не слишком поздно пересмотреть старые решения и принять новые, — говорит один современный американский обозреватель. — По крайней мере сегодня у нас еще есть выбор»[67]. Строительство множества новых ядерных реакторов лишит нас этого выбора, и мы останемся один на один с огромнейшей угрозой масштабного радиоактивного загрязнения. А сможем ли мы с ней справиться, неизвестно.

Совершенно ясно, что некоторые научно-технические достижения последних тридцати лет создали и продолжают создавать невиданную опасность для природы и человека. В сентябре 1960 года в США на Четвертой национальной конференции по онкологии Лестер Бреслоу из Министерства здравоохранения Калифорнии сообщил, что десятки тысяч особей форели в нерестилищах западного побережья США внезапно заболели раком печени, и продолжил:

Внедрение новых технологий, меняющих среду обитания человека, происходит с такой головокружительной скоростью и контролируются настолько слабо, что остается удивляться, как людям до сих пор удалось избежать что-то вроде эпидемии рака, охватившей в этом году форель[68].

Упоминая о подобных вещах, я, без сомнения, подставляю себя под огонь критики и рискую получить клеймо «противника науки, техники и прогресса». Поэтому позвольте в заключение сказать несколько слов о будущем научных исследований. Человек не может жить без науки и техники так же, как он не может жить, нарушая законы природы. Однако, следует серьезно задуматься, о направлении научных исследований. Этот вопрос нельзя оставить на откуп ученым. По словам самого Эйнштейна[69], «почти все ученые находятся в полной экономической зависимости», а «число ученых, обладающих чувством социальной ответственности столь незначительно», что они не могут определять направление исследований. Последнее высказывание, без сомнения, применимо ко всем ученым-специалистам. Следовательно, эта задача ложится на плечи сознательных рядовых граждан, на людей вроде тех, что являются членами Национального общества охраны чистого воздуха и других подобных организаций, обеспокоенных сохранением среды обитания. Им следует работать над общественным мнением с тем, чтобы политики, зависимые от общественного мнения, освободились от рабства экономических расчетов и занялись действительно значимыми проблемами. Как я уже сказал, действительно значимой проблемой является направление исследований, которые должны ориентироваться скорее на ненасилие, чем на агрессию; на гармоничное сотрудничество с природой, а не на противостояние ей; на создание бесшумных, энергосберегающих, изящных и экономичных решений, обычно свойственных природе, а не грохочущих, энергозатратных, грубых, ресурсоемких и неуклюжих решений современной науки.

Пока же наука движется по пути все большего насилия над природой, венец которого — расщепление ядра и грядущий ядерный синтез. Этот гибельный путь грозит истреблением всему человечеству. Но ведь нас никто не обязывал идти именно этим путем. Есть также возможность жизнеутверждающего и созидательного развития, сознательного исследования и культивирования всех мирных, гармоничных, естественных методов сотрудничества с этой огромной, чудесной, непостижимой, сотворенной Богом природой, частью которой (и уж никак не ее творцами) являемся и мы.