Перед прочтением — сжечь!

Но профессор, в конце концов, очнулся и сам.

— Голоптичий погиб, — сказал он минуты две-три спустя внезапно осипшим, как при простуде или ангине, голосом и, протянув перед собой наугад руку, разжал пальцы и положил трубку мимо телефонного аппарата. — Только что его нашли в одном из номеров гостиницы «Высотная» со следами удушения на шее.

— Ни хрена себе! — аж подскочил со своего стула Галопов. — Вот это расклад! Доблядовался-таки Янчик. Докуролесил. А я ведь его предупреждал, что рано или поздно…

Но на него тут же со всех сторон зашикали повскакивавшие со своих мест престарелые красногвардейские поэтессы, и, презрительно фыркнув, он заткнулся.

— Помянуть бы надо, — выдержав для успокоения страстей некую паузу, изрёк Водоплавов. — Как на Руси принято…

Тут же собрали деньги и снарядили гонцов за водкой. Слава Богу, магазины были чуть ли не на каждом шагу, так что уже минут через пятнадцать посланники возвратились назад, звеня многочисленными бутылками.

— Опять ничего не взяли пожрать, уроды! — досадливо кривя губы, проворчал в углу кабинета Колтухов, видя, что из закуски ходоки принесли только две буханки чёрного хлеба да полуторалитровую бутылку пепси. Хотя на деле, конечно, он был убит вовсе не фактом отсутствия колбасы на столе и даже не вестью о неожиданной смерти своего товарища по литературе, а более всего тем, что эта самая смерть так бесповоротно заслонила собой торжество выхода его книги о Рубцове. Книги, на появление которой он возлагал такие большие надежды…

Началась пьянка.

Сначала поднимали стаканы в память о только что погибшем поэте, произнося многозначительные речи о том, что поэты всегда погибают первыми, потом несколько раз прошлись по адресу местной власти, которая по-прежнему не считала нужным финансировать работу литературной студии, а час спустя уже не говорили ни о ком другом, кроме как о критике Антоне Северском, опубликовавшем дня три тому назад в «Маяке» статью под названием «Нравственные критерии в творчестве современных писателей», в которой он опять задевал литературный уровень профессорских «Дневников», говоря, что они свидетельствуют о корпускулярности и раздробленности его сознания, а это, дескать, является характерным в первую очередь для тех, чей мозг основательно поражён многолетней алкогольной интоксикацией, из-за чего он оказывается не в состоянии удержать какую-либо большеобъемную мысль в её логической целостности. Ну, а, кроме того, писал далее в этой своей статье Северский, в сознании алкоголика дела всех других людей выглядят почти исключительно как мышиная возня, зато любое — даже самое что ни на есть ничтожное! — из предстоящих в перспективе ему лично дел гипертрофируется до размеров чуть ли не вселенского масштаба, и это очень хорошо видно по стихотворению Николая Рубцова «В горнице», где лирический герой, не вставая с кровати, наблюдает за тем, как его матушка носит в дом при свете ночной звезды с улицы воду. Зачем, задавался вопросом критик, матушке понадобилось среди ночи брать ведро и идти на улицу за водой? И почему при этом её великовозрастный сыночек ей не помогает? Причина, на его взгляд, заключалась в следующем. Во времена Николая Рубцова одним из самых страшных преступлений считалось самогоноварение, за которое тогда следовало весьма серьёзное уголовное наказание, так что народ в СССР вынужден был заниматься этим делом тайком, главным образом — по ночам. Процесс этот представлял собой не что иное, как перегонку браги путём её обычного кипячения, после чего проходящие через змеевик пары охлаждались и выпадали в виде готового спиртового конденсата. Вот для этой-то, мол, цели матушка в стихотворении Рубцова и носит в дом ночью воду, а все остальные дела она может делать и днём, не опасаясь, что её застанут за ними соседи или участковый милиционер. Что же касается самого лирического героя, то, судя по его собственному признанию в том, что «красные цветы мои в садике завяли все, лодка на речной мели скоро догниёт совсем», он явно валяется на кровати без сил после весьма и весьма продолжительного запоя. Наверное, делал логический вывод Северский, именно для того, чтобы «подлечить» его после этого «забега в ширину», и взялась матушка за своё небезопасное по советским временам дело. И вот лежит наш герой при этом на кровати, дожидается спасительной стопочки матушкиного зелья да представляет, как он завтра, наконец-таки, встав на ноги, выйдет из дома на улицу, увидит знакомую с детства иву и займётся житейскими делами. «Завтра у меня под ней, — говорит он, словно бы о какой-то невиданной по величине работе, о предстоящих ему впереди элементарнейших делах, — будет хлопотливый день! — и далее поясняет, в чём же будут состоять эти невероятные по масштабам хлопоты: — Буду поливать цветы, думать о своей судьбе, буду до ночной звезды лодку мастерить себе…»

Практически то же самое, заключал под конец своего рассуждения Антон Северский, мы можем обнаружить и в «Дневниках» профессора Водоплавова, где в точном соответствии с психикой законченного алкоголика все совершающиеся вокруг него события подаются исключительно в пренебрежительно-ироническом, не заслуживающем никакого внимания ключе, тогда как любая мелочь, к которой оказывается причастен он сам, изображается как нечто сверхзначимое и чуть ли не судьбоносное для всей планеты.

Находившийся последние дни в областном центре, где печаталась его книга, Колтухов еще не читал этой статьи и не знал, что строками его любимого поэта побивался его литературный босс, а потому сидел по своему обыкновению вместе с Плюшевым в углу кабинета, давился растворимым баночным кофе производства Мытищинского ООО «Ruskafe-Gold» с красиво выведенным на блестящейэтикетке слоганом: «Чимбо. Оддавать луччее» — да исподлобья поглядывали на наливающуюся водкой компанию.

— Ну, всё, капут! Профессор начинает вырубаться! — обронил Глеб, заметив, как Водоплавов, по своему обыкновению, начал время от времени выпадать из общего хода застолья и минут на пять-семь отключаться, уходя прямо посреди произносимой фразы в своеобразную мини-спячку, из которой он затем так же неожиданно и естественно выходил, открывая глаза и, как ни в чём ни бывало, занося карандашиком в блокнот некие пришедшие ему в голову во время этого краткого отключения мысли или же рифмы, после чего внезапно вскидывал на окружающих свою бульдожью голову и раздражённо вопрошал: «Ну? В чём дело? Почему никто не следит за стаканами? Колтухов, это, в конце концов, я здесь заснул или ты?..»

— У нас нынче демократия, — кося глазом из-за поднесенной ко рту чашки, ворчливо откликнулся Глеб. — Так что пускай за стаканами Галопов следит, он у нас наставник молодых да и ближе всех к бутылкам находится. А то не хватало ещё, чтоб лучший поэт России вставал вам водку наливать. Рубцов бы мне после этого руки не подал…

— Рубцов, Рубцов! — передразнил его профессор. — Рубцов — поэт для интеллектуальных скопцов. А для молодцов пишет Юрий Кузнецов.

— Кто? Кузнецов? — начал заводиться Колтухов, настроение которого было безнадёжно испорчено тем обстоятельством, что смерть Голоптичего испоганила праздник выхода его книги. — Да что он значит, этот ваш Кузнецов со всеми его поэмами, против любого, даже самого короткого Колиного стихотворения! Подумаешь — он пил из черепа отца! А вот услышать, как лошадь белая в поле тёмном вскинет голову и заржёт, ему слабо? Или описать, как матушка выходит ночью по воду? А?..

— Кузнецову ничего не слабо, — наливаясь тёмной краской, отчеканил профессор Водоплавов, — он таких стихотворений, как про эту твою сраную матушку, с которой ты носишься, как с писаной торбой, мог бы насочинять сотни, если бы захотел… Да так вон и Стервовеликов может накатать, не правда ли, Никанор? — профессор тяжело повертел головой в поисках поэта Стервовеликова, но того, как мы уже знаем, в этот день в литературной студии не было, так как он уже третий день гостил в доме у своего двоюродного брата Ивана Безбулатова и, сидя перед светящимся монитором марки «Daewoo», путешествовал по Интернету в поисках хотя бы каких-нибудь упоминаний своей фамилии. Но в какие бы сайты он ни забирался и электронные версии каких бы изданий ни пересматривал, в глаза всё время лезла начинающаяся на ту же букву фамилия критика Антона Северского, тогда как фамилия поэта-сатирика Стервовеликова не встретилась ему пока ещё ни разу.

— Иван! — с плохо скрываемой обидой подзывал он Безбулатова. — Ты мне что-то не то здесь открыл. Давай-ка мы пошарим ещё на сайте «Тенета» и в библиотеке Конгресса США.

И, всё больше мрачнея лицом, он упорно склонялся к экрану монитора, уже прекрасно понимая в глубине души, что и здесь результат будет точно таким, как и раньше. Но как же не хотелось признаваться самому себе в полном бесславии, Господи…

А тем временем на втором этаже Красногвардейского районного Дома культуры за дверью с многовариантно истолковываемой аббревиатурой МГО СП назревала неотвратимая ссора.

Глава 7

«РАДУЙСЯ, ПОКА ЖИВОЙ»

— …Чего-чего? Это вы про чью матушку так говорите? — не донеся до рта чашку с остывшим кофе, напрягся Колтухов.

— А понимай, как знаешь! Слишком много чести будет, если я каждому тупице стану объяснять прописные истины.

— Кому-кому? Тупице? — белея, как мел, поднялся со своего места Колтухов и сделал один медленный шаг навстречу Водоплавову. — Так вы говорите — тупице? Хоть вы у нас, конечно, и профессор кислых щей, но не думайте, что все остальные тут глупее вас. Да. Тут ещё есть и такие, кто не отравил свои мозги алкоголем…

Видя, что дело принимает нешуточный оборот, и эта нелепая и непонятно как разгоревшаяся ссора двух вчерашних друзей и единомышленников доходит до той точки кипения, за которой она уже не может удержаться в рамках одной только словесной перепалки, члены МГО забыли о своих недожёванных кусках хлеба и недокуренных сигаретах и кинулись наперерез Колтухову.

Но они — не успели.

— …Да катись ты! — высокомерно процедил сквозь зубы профессор и хотел уже было потянуться за своим стаканом, но в эту самую секунду Глеб резко выбросил вперёд руку с зажатой в ней чашкой и выплеснул в профессора остатки недопитого (и, как он успел прикинуть, уже вполне остывшего) кофе.

Чуть не задохнувшись от такого оскорбления, тот на какое-то мгновение словно бы окаменел с протянутой в направлении стакана рукой, а потом с искаженным от бешенства лицом вдруг сорвался со стула и бросился на поэта. Зная, что в молодости профессор занимался боксом и до сих пор имеет тяжёлую руку, члены студии поспешно сыпанули от него в стороны, освобождая место для потасовки. Истерически завизжали поэтессы, зазвенела бьющаяся посуда, полетели на пол перевёрнутые стулья. Сметенная со стола рукой кого-то из дерущихся, через комнату стремительно пролетела полупустая водочная бутылка и с хрустом вонзилась в середину оконного стекла. И практически одновременно с посыпавшимся вниз дождём осколков драчуны кубарем вылетели за двери студии…

В коридоре они сами собой расцепились и разлетелись в разные стороны.

— Ну что, сучонок, получил урок? — прерывисто дыша, проговорил профессор, поправляя съехавшие на бок очки.

— Ничего! Вы, по-моему, тоже не остались обделёнными, — проворчал в ответ Колтухов, косясь одним глазом на соперника и вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы.

— Давай-давай, радуйся, пока живой, — оправляя на себе скособоченный пиджак, пригрозил профессор и по-мальчишечьи добавил: — В следующий раз не так получишь!

— То же самое могу вам пообещать и я! — по-прежнему не желая уступать ему, хорохорился поэт.

— Давай-давай, — повторил, пытаясь заправить в брюки вылезшую рубаху, Селифан Ливанович.

— А чего ж не дать? — согласился Колтухов, не находя на одной из своих манжет пуговицы. — Обязательно дам.

— Мы ещё встретимся, — буркнул профессор.

— На том свете, — сострил Колтухов и, не без опаски косясь на приводящего себя в порядок Водоплавова, боком прошёл мимо него в сторону лестницы и пошагал вон из здания.

При выходе из парадной двери он чуть было не столкнулся с направляющимся во Дворец культуры от стоящей неподалеку машины следователем по особо важным делам Бахытом Кондомовым, на плече которого висело какое-то странноватое, будто бы игрушечное, хотя и увеличенное до размеров настоящего, ружьё. Да и сам он показался Глебу несколько повыше ростом, чем обычно. «Этому-то чего тут понадобилось? В самодеятельности, что ли, решил поучаствовать? Вон, какие высокие каблучищи надел, как у ковбоев», — мимоходом подумал он, но мелькнувшая мысль практически тут же была оттеснена в сторону воспоминанием о только что произошедшем в студии.

— Уроды! — пробормотал он со злостью. — Кругом сплошные уроды и придурки! Завтра же уеду в Заветы Ильича к Мишке Цыгановичу. Он давно зовёт меня погостить у него на даче в Подмосковье, вот и укачу отсюда утром к чёртовой матери, — и, трогая пальцем разбитую профессором нижнюю губу, решительно зашагал прочь от ДК.

Увидев выходящего ему навстречу Колтухова, Кондомов тоже было дёрнулся о чём-то его то ли спросить, то ли остановить — даже протянул в его сторону руку, — но потом услышал доносящийся со второго этажа шум и, забыв о своём намерении, поспешил туда.

А тем самым временем, потоптавшись немного один в коридоре, профессор проворчал про себя какое-то замысловатое ругательство и, не став больше возвращаться в помещение студии, направился куда-то в лабиринты уходящего вдаль коридора на поиски телефона, намереваясь позвонить с него своей тайной полюбовнице Софочке и успокоить на её пышной груди расшалившиеся из-за всего случившегося за день нервы. Благодаря этому он избежал встречи с поднимающимся по лестнице следователем Кондомовым и тем самым продлил себе на некоторое время свою безалаберную пьяную жизнь. Хотя — и не надолго.

Ступив на последнюю ступеньку лестницы, Кондомов ещё увидел в глубине коридора удаляющуюся спину профессора, он даже поднял было к плечу своё диковинного вида ружьё, словно собираясь выстрелить из него вдогонку уходящему, но в эту самую минуту вдруг широко распахнулась дверь студии и из неё выбежал оправившийся от замешательства давно уже поседевший на висках и располневший в бедрах, но все ещё молодящийся поэт Валера Галопов.

— Селифан Лива… — широко распахнул он рот, окликая начальника, но так и остановился на полуслове, увидев направленное прямо ему в лицо дуло преогромного ружья.

— Зайди назад, — жёстко приказал ему Кондомов. — И вы все тоже вернитесь в комнату, — добавил он, видя напирающих изнутри студийцев.

Испуганно вертя головой, заместитель попятился обратно.

— Да я что? Я ничего. Я только хотел позвать назад Селифана Ливановича…

— Я сам позову, кого мне надо, — оборвал его Кондомов.

Держа перед собой направленное на студийцев ружьё, он приказал всем отойти к стене и выстроиться в одну шеренгу.

— Вы понимаете, что за битьё стёкол в общественном здании я должен вас всех немедленно задержать и препроводить в отделение милиции. Но на улице уже довольно темно, в одном «УАЗике» вы все не поместитесь, а контролировать такую большую толпу при этапировании пешим ходом мне будет очень непросто, поэтому я принял решение убить вас всех прямо здесь, на месте совершённого вами преступления.

— Как это — убить? — пискнула поэтесса Арина Взбрыкухина. — Это вовсе и не мы его разбили. Это…

— Заткнись, сучка, — немедленно навёл ей прямо в лицо дуло своего ружья Кондомов. — Кто ещё откроет рот без спроса, тут же получит пулю. Вы поняли?

— Да, — с трудом протолкнул возникший вдруг в горле комок Галопов. Он во все глаза смотрел на следователя по особо важным делам, пытаясь понять отуманенным водкой сознанием, что же в нём сегодня ему кажется не таким, как всегда. И вдруг поймал себя на том, что смотрит на Кондомова снизу вверх, хотя во все прежние дни они были с ним примерно одинакового роста. Он ещё раз обвел взглядом фигуру милиционера и заметил, что надетая на того форменная одежда ему явно мала — от чрезмерного натяжения отлетело уже несколько пуговиц на груди, а теперь начинали расползаться ещё и боковые швы. Под мышками были заметны большие тёмные круги, и, присмотревшись внимательнее, он увидел, что это вовсе не пот, как ему показалось сначала, а обильно сочащаяся из тела Кондомова кровь.

Он снова перевёл взгляд на ружьё в руках милиционера и подумал, что где-то он такое уже видел. «Оно такое… Такое, каким его… — напряг он свою начинающую трезветь от серьёзности всего происходящего память, и вдруг с отчётливой ясностью вспомнил: — Оно такое, каким его рисуют дети!.. Ну точно, блин! Или — каким его изображают в мультиках! Так что всё это полная фигня, и надо немедленно положить этому конец. И поскольку сейчас тут нет профессора Водоплавова, то это должен сделать он, руководитель молодёжной секции».

И подняв вверх эту самую правую руку, словно призывая всех к тишине и вниманию, Галопов сделал полшага вперед и, глядя в глаза Кондомову, жёстко и почти без пауз произнёс:

— Как помощник руководителя литературной студии, я требую вас прекратить эту комедию и опустить свое дурацкое ружьё! Иначе я буду вынужден сообщить о вашем поведении…

— Ты уже никому и ничего не сообщишь, — страшно осклабившись, прервал его речь Кондомов и, уперев в его грудь ствол ружья, нажал на курок.

В комнате раздался страшной силы грохот и, отброшенный выстрелом к стене, Галопов ударился о неё спиной и на какое-то время словно прилип к ней, оставаясь в позе распятого. Посередине его груди зияла кошмарная сквозная дыра величиной с большущий кулак, из которой, как нефть из скважины, била блестящая чёрная кровь.

— А-а-а-а-а! — заверещала Взбрыкухина.

— Заткнись, тварь! — ткнул ей под подбородок забрызганный кровью край ствола Кондомов, и поэтесса, поперхнувшись, замолчала.

Несколько долгих минут в комнате висела такая гнетущая тишина, что было отчётливо слышно, как у кого-то из присутствующих урчит от страха в животе.

— Бахыт Кенжеевич, — заикаясь и всхлипывая, подала, наконец, голос двадцативосьмилетняя сочинительница песенок «под Окуджаву» Людмила Жерделёва. — Это я — Люда, вы меня разве не помните? Мы с вами встречали этой зимой Новый год у Забавиных… Вы ещё потом два раза звонили мне… после той нашей ночи… Я прошу вас, скажите, что вы его не убили, что всё это понарошку. Ну, пожалуйста, Бахыт Кенжеевич…

— Понарошку? — злобно переспросил он. — Тебе хочется, чтоб всё в жизни было понарошку? Тэк? Всё, кроме трахания, угу?.. Нет, девочка, так не бывает. Так просто не должно быть, потому что это лишит мир его извечного смысла. А потому и та пуля, что сделала скворечник из груди этого мудилы, — кивнул он на сползшее по стене на пол тело Галопова, — и та, от которой сейчас подохнешь ты, ничуть не менее настоящие, чем и тот член, от которого ты пять раз в ту ночь кончила — и ты сейчас в этом отличнейшим образом убедишься.

Он оторвал ствол ружья от подбородка Взбрыкухиной, медленно перевёл его в сторону Жерделёвой и, направив его в область ее талии, хладнокровно произвёл ещё один, ужаснувший всех присутствующих, выстрел. При этом было хорошо видно, как огромная бочонкообразная пуля с заостренным концом вылетела из чёрного ружейного дула и, войдя поэтессе куда-то в область пупка, разорвала её тело на две отдельные части, заляпав при этом кровавыми сгустками всех стоявших поблизости.

— Да он же сумасшедший! — словно очнувшись от сковывавшего его паралича, истерично заверещал вдруг поэт Стас Плюшев. — Надо его связать, пока он нас всех не перебил! Хватайте его! Кидайтесь на него все сразу!

Будучи самым молодым и решительным среди присутствовавших в этот вечер в студии литераторов, он отчаянно бросился на Кондомова, рассчитывая, что остальные тоже последуют его примеру, и, навалившись всей толпой на обезумевшего следователя, они его как-нибудь обезвредят и скрутят. И надо сказать, что, при всей авантюрности плюшевского плана и явной опасности нарваться во время схватки на кондомовскую пулю, это действительно могло бы стать спасением если и не для всех блокированных в студии людей, то хотя бы для большинства из них, так как раскидать в одиночку полтора десятка человек не так-то просто даже такому здоровяку, как Кондомов. Но, к сожалению, парализованные страхом товарищи Стаса остались стоять недвижимо, один только страстный поклонник мультиков про черепашек-ниндзя — двухметровый бард Владислав Хаврюшин — дёрнулся было вослед за приятелем, но, протянув вперёд свою могучую руку, почему-то так и застыл в этом то ли навек прощающемся, то ли благословляющем друга на последнюю битву жесте.

Однако же сама эта битва была недолгой. Получив при нападении сильнейший удар прикладом в челюсть, Стас в считанные доли секунды оказался валяющимся спиной на полу с больно упершимся прямо ему в пах стволом кондомовского ружья.

— Ты смотри, какой шустрый! — осклабясь в издевательской улыбке, склонился над ним явно безумный следователь. — Сразу видно, что поэт! Ну, давай, прочитай мне что-нибудь из твоих шедевров. Если мне понравится, то обещаю отпустить твои яйца.

— Да пошёл ты!.. — закричал, извиваясь от боли, Плюшев, пытаясь ухватиться руками за ружейный ствол и хоть немного приподнять его, освобождая придавленную к полу мошонку. — Отпусти, гад, больно же! Ты!..

— Как знаешь…

Кондомов начал выпрямляться, словно бы потеряв к поэту всяческий интерес, и когда уже все решили, что Стасу повезло, он нажал на курок своего жуткого оружия. Звук выстрела больно ударил всех по ушам, Стас отчаянно закричал, забил ногами по полу и, перевернувшись в конвульсиях на правый бок, согнулся калачиком и вскоре затих в луже расплывающейся по серому линолеуму крови.

— Ну? — вопросил Кондомов. — Охочие нападать и скручивать ещё остались?

— Н-н… н-нет, — выдавил из себя побелевший, как холодильник марки «Стинол», автор полулирических-полугражданственных стихов Григорий Хриплов.

— Ну, а раз нет, то читай стихи.

— Я? — ужаснулся тот, подхватывая рукой чуть не спрыгнувшие от испуга с носа очки.

— Ну не я же, — хмыкнул следователь и поднял ствол ружья к самой Гришиной переносице. — Давай!

— С-сейчас, сейчас… Я только н-нач-чало п-прип-помню… В-вот, п-пожалуйста… «Г-гой т-ты, р-родина родная! — заикаясь от страха и волнения, принялся он декламировать стихотворение, буквально выкрикивая (или же силой выталкивая из горла) каждую из его строк своим срывающимся голосом. — П-под берёзами — роса! Нет т-тебе конца и края! В-в-с-сюду — воля и краса!..»

— «Родная» и «края» — не очень хорошая рифма, — заметил, поморщившись, Кондомов. — Да и вообще, мне кажется, ты слямзил это стихотворение у Есенина, не так ли? Или ты думаешь, если я мент, так я и трёх классов не закончил? А?..

— Нет-нет, что вы, я так совсем не думаю! — поспешил заверить его поэт.

— Точно?

— Т-точно, точно!

— Всё равно это никуда не годится! — раздражённо резюмировал милиционер. — И вообще за плагиат надо отвечать головой! Или кто-нибудь тут думает иначе? А?!.

Он грозно оглядел присутствующих.

— Нет, нет, никто…

— Мы согласны…

— Конечно…

— Вы абсолютно правы, честное слово…

— Вот видишь? — снова повернулся он к Хриплову. — Твои товарищи говорят, что я должен тебя наказать. Сам посуди, разве я могу проигнорировать общественное мнение? Конечно же, нет, — и, отступив два-три шага назад, он резко вскинул ружьё к плечу и выстрелил поэту в голову.

Опять взлетели под потолок голоса истерично завизжавших женщин, грохнулась в обморок, опрокинув при падении несколько стульев, поэтесса Арина Взбрыкухина, а у кого-то из мужчин вырвался в адрес Кондомова грубый, что называется, «четырёхэтажный» мат.

— Кто это сказал? — рявкнул, расслышав ругательство, следователь.

Сбившиеся в кучку члены литературной студии испуганно молчали.

— Я спрашиваю, кто из вас произнёс эту мерзость? — повторил он, переводя чёрный зрачок дула с одного литератора на другого. — Ты, членосос? Или ты, сучка?.. Молчите?.. Ну, тогда радуйтесь своим последним минутам, — и, поудобнее, словно скрипач к скрипке, пристраиваясь щекой к прикладу, поднял ружьё к плечу, так что всем стало видно, как у него из-под мышек уже чуть ли не сплошными потоками струится, проступая сквозь рубаху, тёмная, почти черная кровь…

Глава 8

«ТАМ, НА ШАХТЕ УГОЛЬНОЙ…»

Надо сказать, что если бы, проходя сегодня днём мимо расположенного перед гостиничным сквериком киоска «Горпечати», я на пару-тройку секунд остановился и купил себе в нём свежий номер районной газеты «Маяк», в котором успел тогда заметить вынесенное на первую полосу (наконец-то наша районка начала кое-чему учиться у «Жизни» и «Комсомолки») название «гвоздевой» для этого выпуска статьи «НАХОДКА В ЗАБОЕ ШАХТЫ № 3–3 БИС», то, придя домой, я мог бы прочитать под этим заголовком один довольно-таки интересный материал, который — опять же-таки, если бы я добросовестно читал выпускаемое нами собрание сочинений Стивена Кинга! — просто не мог бы не напомнить мне сюжетную основу его романа «Безнадёга». Потому что нечто, весьма и весьма похожее на рассказанную в нём историю, произошло накануне и на одном из добычных участков этой шахты, возглавляемом известным на всю нашу область (по крайней мере, так было до этой грёбанной перестройки) передовиком производства и Героем Социалистического Труда — бригадиром Анатолием Ипполитовым, являвшимся, как я не раз слышал, внучатым племянником того самого Ираклия Теймуразовича Ипполитова, из-за которого (если только не при участии которого) ранней осенью 1913 года в фарфоровой ванне 217-го номера гостиницы «Проезжая» утонула бывшая прима-балерина Мариинского театра Альбина Кшисовская.

Короче говоря, в той, прочитанной мною гораздо позже, чем следовало бы, статье малоизвестного красногвардейского журналиста Владимира Грунько было написано, следующее: «При ведении добычных работ в четвертой южной лаве второго северного уклона пласта L-7 (мощность 2,2 метра) узкозахватным комбайном ГШ-68 в комплексе с механизированной гидравлической крепью КМ-87 в пласте обнажилась скрытая внутренняя полость с достаточно ровным наклонным (32 градуса) основанием размерами 5,2 х 6,7 метров и уходящим на высоту 15–17 метров устойчивым куполом. Проводимые на участке методы опережающего бурения позволили заблаговременно дать выйти из полости скопившемуся в ней за века газу метану, что предотвратило возможность его внезапного выброса при добычных работах. Благодаря этим мерам, вскрытие комбайном подземной полости не повлекло за собой каких-либо аварийно-травматических ситуаций, хотя не осталось также и вовсе без драматических последствий.

По рассказам горнорабочих очистного забоя М. Кудряшова, А. Селиванова и Л. Брыксина, а также машиниста угольного комбайна В. Матюхина, заметив обнажившийся вход в полость, они испытали просто непреодлимейшее желание заглянуть туда и, посветив внутрь дыры лампочками своих „коногонок“, увидели на полу камеры целые груды небольших по размерам (от 5 до 25 см в длину) каменных фигурок, изображающих различных диковинных животных — тут, по их словам, были волки с языками, напоминающими пауков, пауки с торчащими из пасти крысами, летучие мыши с высовывающимися из их ртов сморщенными, отвратительными физиономиями гномов, а также какие-то совсем уж невообразимые чудища, при взгляде на которые у шахтёров начали сильно болеть глаза.

Вызвав по селектору горного мастера, рабочие сделали над собой усилие и, отойдя в сторону, уселись под перекрытия секций гидрокрепи и вынули „тормозки“, чтобы, не теряя понапрасну рабочего времени, подкрепиться. Но какая-то неодолимая сила продолжала тянуть их к дыре, за которой лежали на полу эти странные фигурки.

— „Кан тахи“, — произнес вдруг, отрываясь от своей подземной трапезы, один из шахтёров. — Они называются — „кан тахи“.

— Ежу понятно, — согласились остальные, не понимая, откуда к ним вдруг пришло это внезапное знание.

В это время к месту находки поднялся с транспортерного штрека горный мастер Алексей Седаков.

— Ну? Что тут у вас? — покрутил он головой, освещая прикреплённой к каске лампочкой отсверкивающую алмазными гранями поверхность угольного забоя, и вдруг увидел зияющее отверстие. — А ну-ка, ну-ка, что вы тут откопали… Сейчас поглядим, — и, посветив в верхнюю часть купола, чтобы убедиться, что оттуда на него не грохнется кусок какой-нибудь нависшей породы, осторожно залез внутрь полости.

Отложив в сторону недоеденные колбасу и сало, рабочие приблизились к отверстию, чтобы в случае необходимости оказать мастеру экстренную помощь. Тот как раз наклонился над кучей фигурок и взял в руки две из лежащих на её вершине.