На трех островках, которые вскоре получили официальное название «королевство Бисса», Крэгс начал, как уверяли туземцы, создавать черепах. Он не собирал уцелевшие экземпляры, не разводил их и не выращивал. В великой тайне, оберегаясь от нескромного взгляда, он делал нечто другое…
В тех немногих местах, где морские черепахи еще водились, богатые владельцы прибрежных поместий устроили свои собственные охотничьи заповедники, похвалялись ими друг перед другом и охраняли не менее строго, чем банковские сейфы.
Охотничий заповедник на острове Фароо-Маро — административном центре большого района — существовал уже более десяти лет и принадлежал к самым крупным. Никогда еще ни один европеец не был уличен здесь в браконьерстве. Иногда пытались воровать черепашьи яйца мальчишки-туземцы, но расправа с ними была короткой и грозной.
Понятно поэтому чрезвычайное удивление надзирателя заповедника, который, проходя однажды по берегу, увидел белого человека, судя по одежде джентльмена, пытавшегося прикончить черепаху.
Сторож решил присмотреться к этому господину. Безымянный палец левой руки незнакомца был украшен широким, плоским, но массивным золотым кольцом с брильянтом необычайной величины. Такое кольцо стоило несколько тысяч долларов. Истинные джентльмены не носят такие кольца, их носят игроки. Старик надзиратель повидал на своем веку немало господ и умел разбираться в них. Было в этом европейце что-то истерическое, дерганое, совершенно несвойственное джентльмену. Быть может, сумасшедший?
— Вы приезжий, сэр? — осторожно осведомился надзиратель.
Маленький человек с большим брильянтом надменно вздернул голову и, фыркнув, уничтожающим взглядом смерил стража с ног до головы.
— Я — Хеджес! — сказал он с таким выражением, с каким представилась бы пирамида Хеопса или Эйфелева башня, если бы им был свойствен дар речи.
— Рад познакомиться, сэр, — пробормотал старик, опасливо поглядывая на странного собеседника. — Джим Яриш, с вашего разрешения…
— Это не имеет значения, — изрек тощий человек, которого звали Хеджес. — Ни вы, милейший, ни остальные три миллиарда двуногих не имеют для меня никакого значения. Ведь вы обречены на гибель, не так ли?
— Вероятно, сэр, — сказал сторож, решив, что благоразумнее всего согласиться.
— Конечно. Это неизбежно, черт возьми! — довольно уныло пробормотал Хеджес. — Бомба, радиация и все прочее. Иногда я чувствую, что это дьявольский стронций-90 уже сидит у меня в костях… Все-таки отвратительно, что мы должны погибнуть, а вот такие гадины выживут!
Он злобно пнул недобитую черепаху тростью.
— Вы думаете, сэр, их не берет бомба? — осведомился надзиратель, с отчаянием поглядывая по сторонам и мысленно проклиная сторожей, которые будто под землю провалились.
— Я говорю не про этих! — Хеджес презрительно ковырнул безропотную черепаху. — Я говорю про тех, что делаем мы. Поэтому я и ненавижу этих гадин, что мне слишком много приходится их видеть на Биссе! Тысячи черепах! Сотни тысяч! Миллионы!…
— Как вы сказали, сэр? — Лицо надзирателя вдруг почтительно насторожилось. — На Биссе? Вы оттуда, сэр?
— Вы понимаете, я путешествую инкогнито, — величественно изрек тощий человек, которого звали Хеджес. — Тем более вам не следует узнавать особу, которая сейчас заедет за мной… С королями шутки плохи, мой милый!
— Ваше величество… — пролепетал Джим Яриш.
— Вы ошибаетесь, — произнес с расстановкой Хеджес, наслаждаясь замешательством старика. — Я только премьер-министр… А вот и его величество!
С мягким урчанием на шоссе, в нескольких метрах от них остановилась темно-оливковая сигара, выпустив сизое облачко отработанного бензина. Рослый смуглый человек с пронзительными смоляными глазами сидел чуть сгорбившись за рулем. Его лицо пересекал широкий багровый рубец. Он не взглянул на Хеджеса и хранителя заповедника. Только два резких сигнала обнаружили, что владелец машины торопится и не намерен ждать.
Хеджес сел на заднее сиденье, испуганно поглядывая на своего короля, владыку королевства Бисса, Лайснеля Крэгса, который самолично вел машину. Судя по всему, король был человеком очень неразговорчивым. Его темное, неподвижное лицо внушало не то уважение, не то страх. Бледные губы были плотно сжаты, большие черные глаза нетерпеливо смотрели на дорогу.
— Консул ждет нас? — наконец бросил он, не глядя на Хеджеса.
— Консул в отъезде… — Хеджес был зол не на шутку. — Я разговаривал с каким-то мальчишкой. Похоже, он ничего не слыхал ни о королевстве Бисса, ни о вас, ни о вашей миссии… Он вас примет.
— Примет! — Крэгс презрительно фыркнул. — Когда вы научитесь держаться с достоинством? Мне бы следовало взять одну из моих черепах, а не вас…
— Тогда пусть ваши черепахи и добывают вам деньги! — отрезал Хеджес, внезапно нарушая этикет. — Вы направляетесь в консульство иностранной державы, безусловно враждебной, на переговоры, которые я, ваш премьер-министр, совершенно не одобряю…
Крэгс молча просверлил Хеджеса такими глазами, что тот невольно поперхнулся и разозлился еще больше.
— Пока вы были ученым и делали свои игрушки, я вам помогал! — зашипел он. — Но теперь вы лезете в политики! В спасители человечества! Получаете письма из Советов! Вам пишет какой-то Эндрюхи!
— Андрюхин — крупный ученый! — сухо отчеканил Крэгс. — Говорят, он сочетал кибернетику с проблемой долголетия. Понятия не имею, как он это сделал…
— Долголетия? — Хеджес поднял голову. — А на какой дьявол это долголетие, если всем нам и вашему Эндрюхи тоже осталось жить год, два, ну, может быть, три? Он не ученый — он идиот!
— Мой друг, Архимед решал уравнение, когда меч римского солдата уже касался его шеи. Андрюхин — настоящий, большой ученый. Все отведенные ему в жизни секунды он будет думать о науке.
— Вы полагаете, ему понравятся черепахи? — удивился Хеджес. — Берегитесь! Мне и то становится невыносимо думать, что ваши машинки выживут, а я — нет. Этот примитивный варвар постарается взорвать всю вашу затею!…
— Маловероятно! — отрезал Крэгс.
Хеджес в полном изнеможении повалился на кожаные подушки. У Крэгса шевельнулись пушистые брови…
Если бы вам довелось побывать в советском консульстве на Фароо-Маро, то среди ярчайших, голубых с золотом, плакатов пароходных компаний и великолепной коллекции туземного оружия, вы наверняка обратили бы внимание на таблицу, вычерченную с величайшим тщанием и любовью. Эту таблицу в часы досуга изготовил собственными руками помощник консула Василий Иванович Квашин. Для того чтобы содержание таблицы ни у кого не вызывало сомнений и кривотолков, Василий Иванович каллиграфическим почерком вывел вверху: «Розыгрыш первенства СССР по хоккею с шайбой в 19…-19… годы».
Телефонный звонок Хеджеса и его предупреждение, что он заедет в консульство с королем Биссы, не произвели должного впечатления на Василия Ивановича. Он решил, что речь пойдет об одной из обычных торговых сделок.
Наслаждаясь временным затишьем и не подозревая, в какие невероятные приключения судьба вовлечет его буквально через несколько минут, Василий Иванович, которому не минуло еще и тридцати лет, стоял перед своей роскошной таблицей, куда он только что занес последние данные, и наслаждался от души. Невыразимо приятно было в эту душную жарищу даже постоять вот так у таблицы и подумать о хоккее. От таблицы словно веяло освежающим холодком, попахивало искрящимся, синим снежком.
Послышался рокот подъехавшего автомобиля. У дома консульства остановилась темно-оливковая сигара; по дороге к бунгало направились два совершенно не похожих друг на друга человека.
Слева, лениво загребая ногами, шел вразвалку тощий, маленький джентльмен, лет сорока с небольшим, надменно вздернув плоское, крохотное личико с огромным лбом и красным носиком, на котором чудом держались толстые, темные очки.
Справа, чуть позади, слегка хмуря черные, с проседью, густые брови, вышагивал человек, настолько похожий на морского разбойника далеких времен, что Василий Иванович даже присвистнул, явно заинтригованный. Тяжелое смуглое лицо незнакомца от уха до крутого, квадратного подбородка пересекал багровый рубец. Его смоляные колючие глаза так быстро и пронизывающе рассматривали людей, что каждый невольно поеживался. Он был широкоплеч, высок и, хотя ему явно перевалило за пятьдесят, легко нес свое сильное тело на длинных, мускулистых ногах спортсмена.
Входя на веранду, он снял шляпу, очарование исчезло: незнакомец был лыс.
— Крэгс, — сухо сообщил он густым басом, протягивая Василию Ивановичу широкую, огрубелую ладонь. — Около недели назад я получил письмо от моего ученого друга, вашего соотечественника академика Андрюхина. Вам известно его имя? — Он строго взглянул на Василия Ивановича.
Тот несколько удивленно и в то же время почтительно наклонил голову. Академик Андрюхин был одним из тех людей, которыми гордилась его великая страна, и странно было бы не знать его.
— Мы переписывались и раньше, — продолжал Крэгс. — Я не собираюсь отнимать у вас время, вдаваясь в скучные для неспециалиста научные подробности, но мы оба занимаемся одной и той же отраслью науки. Ее называют кибернетикой. Стоим мы на крайних полюсах. Он идет от мысли, что человеку суждено жить на Земле еще многие сотни тысяч лет. Я убежден, что жизнь на Земле будет трагически прервана в ближайшие годы, быть может дни, и не скорблю об этом. Андрюхин добился невероятных результатов в борьбе со старостью. Более того, ему удалось, не понимаю как, вдвое и даже втрое продлить человеческую жизнь. Это весьма замечательно, только люди вряд ли воспользуются этими достижениями. Мои успехи гораздо скромнее. Убежденный, что человечество вырождается полностью, я совершенствовал свои электронные машины. Им я отдал всю жизнь. Мне удалось создать систему, при которой мои механизмы не только запоминают массу фактов, читают, пишут, переводят, делают любые вычисления, но и воспроизводят сами себя. Им не страшны ни радиация, ни болезни, ни адские температуры, ни взрывы самой необузданной силы. Они не боятся и старости. Они переживут всё. Я создаю новую расу, которая сохранит все лучшее, сделанное несовершенным человечеством… Но я хочу получить поддержку и советы великого ученого — вашего Андрюхина. Я надеюсь его убедить… Вдвоем мы совершим чудеса! Короче говоря, я хотел бы получить визу на въезд в Советский Союз. Вот письмо Андрюхина. Он, видимо, тоже интересуется моей работой и настоятельно приглашает меня приехать еще в этом месяце. Есть формальные трудности — я король Биссы. Мое королевство не признано вашей страной. У меня нет другого подданства. Но, конечно, я готов просить о визе по моему старому паспорту канадского гражданина, лишь бы скорее покончить со всей этой ерундой. Я хотел бы выехать в Советский Союз через неделю.
— Не знаю, — хмуро проговорил Василий Иванович. — Я не уполномочен решать такие вопросы. Свяжусь с нашим посольством в Австралии…
На темное лицо Крэгса легла тень.
— Я слышал, что консул возвращается в конце недели. Надеюсь, вы передадите письмо Андрюхина консулу. Я позвоню ему. Предупредите его кстати, — в голосе Крэгса послышалось торжество, — что остров Фароо-Маро вчера куплен мной и присоединен к королевству Бисса.
Василий Иванович молча поклонился.
Он следил за гостями, пока темно-оливковая сигара не тронулась в сторону центра, и снова занялся своей таблицей.
Через неделю король Биссы Крэгс и его премьер-министр Хеджес получили въездные визы и отбыли с неофициальным визитом в Советский Союз.
Глава пятая
СТРАДАНИЯ Л. БУБЫРИНА
Я люблю зверье.
Увидишь собачонку -
тут у булочной одна -
сплошная плешь,
из себя
и то готов достать печенку.
Мне не жалко, дорогая,
ешь!
Приближался установленный срок решающего опыта с Деткой. Весь академический городок занимался подготовкой эксперимента.
Около массивного бетонного основания, которое под напором энергии необычайной силы дрожало, как кисея на ветру, дежурили круглые сутки сотрудники Института научной фантастики. Работники Института кибернетики во главе с профессором Ван Лан-ши вторые сутки не спали и не ели, занятые последними расчетами.
Между тем в городе Майске текла обычная жизнь.
Среди событий исключительных следовало, пожалуй, отметить лишь тот факт, что некий Леня Бубырин — Бубырь, как его прозвали одноклассники, — человек в общем веселый, сегодня выглядел крайне озабоченным и удрученным.
Ни мать, ни отец, ни тем более учителя не могли бы даже разобраться в причинах забот и скорби Бубыря, и, уж конечно, не стоило ждать от них сочувствия. Дело в том, что через два дня должна была состояться решающая игра между командой их дома № 18 и сборной Лесного проезда, а шайбы до сих пор не было!
То есть шайба еще не так давно была, и довольно хорошая. Ее вырезали из старой автомобильной шины. В то время как нижняя часть шайбы оставалась совершенно гладкой, верхнюю бороздили уже сильно сточенные от долгой езды, но еще вполне заметные, твердые, несгибаемые складки.
Ребята приспособились к этим особенностям и знали, когда какой стороной лучше ее кидать.
Немногие команды имели такую шайбу. Собственно говоря, она ничем не отличалась от настоящей. И Пашка Алеев, который добыл где-то кусок старой шины и сам вырезал эту замечательную шайбу, уверял, что шайба, которой играет первая команда непобедимого «Химика», будет даже малость полегче.
Ну, а теперь ни у команды П.Алеева, ни у команды Л.Бубырина шайбы не было. И виноват в этом был безусловно Бубырин, чего он и сам не отрицал.
Да, вина была его. Они проводили во дворе товарищескую игру. Все шло отлично. Леня, как всегда, стоял в воротах. Он был непрошибаемый вратарь. И на этот раз, как противники ни старались, они так и не могли открыть счет. Неожиданно к воротам вырвался сам Пашка Алеев. Все остались позади, а он мгновенно оказался перед замершим Бубырем и метнул шайбу в левый угол ворот. За какую-то ничтожную долю секунды до броска Бубырь разгадал, куда Пашка бросит шайбу, и рванулся в левый угол одновременно с ней. Бубырь не мог объяснить, почему так произошло. Словно какая-то сила толкала его туда, куда нужно. Он принял шайбу на свою широкую, прочную клюшку, сделанную из дубовой клепки. Непробиваемый вратарь и на этот раз оказался на высоте!
Но затем случилось ужасное: отскочив от клюшки, шайба угодила не то в щеку, не то в нос одному пожилому дяденьке, который жил на четвертом этаже с двумя взрослыми дочками и в этот момент зачем-то проходил мимо.
Дяденька что-то пробормотал — что именно, осталось неизвестным — и, подняв шайбу, вошел в свой подъезд. Сколько ни ныли потом ребята под дверями, сколько ни стучались, ни скреблись, ни бросали снегом в темное окно, все было кончено. Шайба к ним не вернулась. Лишь на второй день, жалобно всхлипывая, растирая несуществующие слезы на своей толстой и румяной, очень похожей на колобок физиономии, Леня выведал у одной из дочек сурового дяденьки, что шайба была брошена в помойное ведро, а оттуда попала в мусорный ящик.
Нелегко среди бела дня и в то же время в глубокой тайне от домашних и даже от всех окружающих организовать тщательное изучение содержимого мусорного ящика. Но это было сделано. Не замечая вони, ребята палками разгребли все, что было в ящике, но шайбы там не оказалось… Может быть, мусорщики раньше очистили ящик, может быть, все выдумала хитрая дочка, но шайбы не было…
Несколько дней пытались играть чем попало. На свалке Химкомбината среди всяких любопытных предметов нашлись разъеденные кислотой резиновые пробки. Их набрали больше сотни, но все они оказались слишком малы. Была перепробована масса различных предметов: кусок дерева, банка из-под ваксы, набалдашник от трости, старая мыльница, сломанный кубарь, замерзшее лошадиное яблоко, — но все это было не то! Игра как-то не клеилась. И вот тогда перед Бубырем «во весь рост» была поставлена задача: достать любой ценой новую шайбу.
После того как очередное лошадиное яблоко от удара о клюшку разлетелось вдребезги, Пашка пододвинулся к Бубырю и негромко, но очень внятно сказал:
— Чтобы завтра была шайба! А не то знаешь что будет?
Это Леня знал. Он и то удивлялся, что его так долго не трогали.
Вечером, после того как уроки были сделаны, он уселся на пол в самом уютном месте — между тумбой письменного стола и платяным шкафом — и принялся размышлять.
План у него был. Но как привести этот план в исполнение?
Дело в том, что в корзине, в углу коридора, хранилась масса старой обуви, которую мама еще не решалась выбросить окончательно. На папиных ботинках, совершенно негодных, были замечательные каблуки литой резины. По всем Лениным расчетам, такой каблук, конечно аккуратно отодранный от ботинка, представлял бы великолепную шайбу.
Но между идеей и ее осуществлением было столько препятствий! Сидя в своем углу, Леня вспомнил, как папа рассказывал маме о том, сколько трудов ему стоило провести в жизнь свое изобретение. «Куда легче изобрести, чем внедрить!» — повторял папа с ожесточением, и сейчас Леня понял, что это совершенно правильно.
Если обо всем честно рассказать маме и попросить ее отдать хотя бы один каблук, немедленно выяснится, что это еще хорошие ботинки, что они очень нужны, что мама собиралась со дня на день отдать их в ремонт и так далее. Стащить этот никому не нужный башмак было бы легче всего, но Леня давно установил, что стоило тронуть любую вещь, и мама, совершенно непонятно каким образом, об этом узнавала. Для того же чтобы найти этот крайне необходимый ботинок, придется наверняка перерыть всю корзину: чем вещь нужнее, тем дальше она лежит.
Несмотря на все трудности, был избран вариант похищения. Оно состоялось в ближайший вечер, когда папа и мама ушли в клуб на спектакль, а старшая сестра, вместо того чтобы сидеть над уроками, воспользовавшись неожиданной свободой, удрала к подругам.
Леня взялся за дело обстоятельно. Выдвинув корзину под яркий свет лампы, он прежде всего решил твердо запомнить, как что лежит, чтобы уложить потом обувь в таком же порядке. Чего только не было в корзине! Он встретил свои первые крошечные ботинки, от которых остался один верх, поудивлялся и похихикал над гусариками с голубым помпоном, не сразу сообразив, что это не так давно тоже было его обувью. Зачем мама их хранит? Он увидел свои башмаки, уже настоящие, но такие маленькие, что сейчас в них не влезла бы и половина его ступни. Как он и ожидал, нужные ботинки отца с литыми каблуками оказались в нижнем ряду.
Как часто бывает, что, мечтая о какой-нибудь вещи, мы представляем ее себе куда лучше, чем она выглядит в действительности! Леня, скорбно оттопырив губы, с вытянутым лицом, вертел в руках папины башмаки. Действительно, каблуки у них были литые. Но как немного осталось от этих каблуков!
Он долго прикидывал, какой же каблук мог хоть в небольшой степени сойти за шайбу, и наконец, вздохнув, остановился на левом.
Отодрать стоптанный каблук дело вовсе не простое. Если не верите — попробуйте. Леня едва справился с задачей и успел убрать корзину, когда в дверь постучали. В этот момент он работал веником, скрывая следы своего преступления. Поспешно забросив веник за велосипед, а ногой сунув под шкаф остатки мусора, он открыл дверь, не вынимая из кармана кулак, где был зажат драгоценный каблук.
— А-а, это ты! — вздохнул Леня с облегчением, увидев сестру.
— А ты думал? — сухо отозвалась она, расстроенная виденным у подруги замечательным розовым платьем с кружевным воротничком.
— Нет, я так просто, — ухмыльнулся Леня и тотчас ушел в ванную. Там, тщательно заперев дверь, он снова извлек каблук и, полюбовавшись им, решил, что вернее всего будет пока спрятать его в велосипедный футляр для инструментов.
На следующий день, едва позавтракав, Леня вылетел во двор, сжимая в кулаке заветный каблук.
Пашка хмыкнул не очень одобрительно, увидев эту шайбу. Однако решающим испытанием должна была стать игра.
И вот, выпущенная из рук Лени, шайба неуверенно запрыгала по мерзлым кочкам и буграм двора.
— Конечно, — сказал Леня, — если бы на льду…
— А старая и здесь была хороша, — сурово изрек Пашка.
Ясно, шайба легка и слишком уж плоская! Игру пришлось прервать. Леня чуть не плакал.
— Идея хорошая, — сказал Пашка, ковыряя шайбу ногтем. — Но нужен нельм каблук. Понимаешь, новый. Нестоптанный…
— Где же я его возьму? — всхлипнул Леня.
— Вот этого я не знаю…
Никто не подозревал, как внимательно изучал Леня в ближайшие часы ноги всех членов своего семейства. Он быстро убедился, что мать и сестра не представляют для него никакого интереса. Оставались отец и он сам, Бубырь. Но ему на зиму были выданы валенки, срезать же каблук с ботинок, в которых отец ходил на работу, было настолько рискованной затеей, что Бубырь сразу благоразумно от нее отказался.
Было от чего прийти в отчаяние!
И в тот момент, когда казалось, что все пропало, Леня с трепетом вдохновения вспомнил, что ему еще весной были куплены ботинки навырост, что они, целехонькие до сих пор, лежат в нижнем ящике шкафа, там, где мама хранила новую обувь, и что об этих ботинках вряд ли кто-нибудь вспомнит до новой весны. А это еще когда будет!
Дождавшись снова, чтобы все разошлись и оставили его в квартире одного, Леня не только с чрезвычайной аккуратностью отделил каблук, но даже прибил на его место теми же новыми гвоздями старый папин каблук, не сумевший стать шайбой. Что касается нового каблука, то он не вызывал никаких сомнений. Это была настоящая шайба, даже лучше той, знаменитой, вырезанной из старой шины.
А как хороша она оказалась в игре! Когда уже поздно вечером пришлось расходиться по домам, Пашка забрал шайбу себе.
— Целее будет! — сказал он многозначительно.
И от этих слов сердце Лени сжалось в тяжелом предчувствии.
Ему сразу показалось, что он очень устал и ноги не торопились нести его домой.
Но когда он решительно позвонил, а потом, потянув на себя тяжелую дверь, незаметно взглянул на лицо открывавшей ему сестры, то ничего особенного не заметил. И мама была спокойна. Она позвала его ужинать, они поговорили о школьных делах и о мальчишках, которых мама знала. Она расспрашивала о Пашке. И только! Леня даже принялся болтать ногами и победоносно взглянул на сестру, которая вечно корчила из себя старшую и даже сейчас сидела с какой-то непроницаемой физиономией. Разве сумела бы она так здорово раздобыть шайбу?
Отец, поужинав, включил телевизор. И Леня благодушно подсел к нему, когда внезапно сверкнула молния: мама вошла в столовую, держа в каждой руке по башмаку, над одним из которых Леня произвел хирургическую операцию.
Поделиться книгой: