— В чем дело? — Паверман, поправив очки, моментально задвигался и даже сделал попытку влезть в закрытую машину. — Неужели вам не докладывали?

— Нет.

Приблизив губы к уху Андрюхина, Паверман громко выдохнул:

— С Деткой плохо!…

Руки Андрюхина, покойно лежавшие на руле, мгновенно сжались в кулаки, блестящие глаза потемнели.

— Что-нибудь серьезное?

— Не знаю. Лучше всего вам взглянуть самому… Беспокойна. В глазах просьба, почти мольба. Слизистые воспалены. Стула не было. Температура нормальная.

Андрюхин полез было из машины, но, заметив Юру, приостановился:

— Я отлучусь на час. Побродите тут один…

Юра вышел из машины и огляделся. Перед ним возвышалось необыкновенное здание, похожее на огромную елочную игрушку. Хотя на дворе стояла слишком теплая для февраля погода, три — четыре градуса выше ноля, — все же это был февраль: вокруг, пусть серый, ноздреватый, как брынза, лежал снег. Дом, мягко блестевший гранями какого-то теплого и даже вкусного на вид материала, весь утопал в густом сплетении дикого винограда, хмеля и роз. Юра нерешительно приблизился к зданию. Только подойдя почти вплотную, он убедился, что розы, и хмель, и виноград находились внутри прозрачной, на вид невесомой массы, из которой были сделаны часть фасада и украшавшие его легкие галереи.

— Слоистый полиэфир, — услышал Юра чье-то довольное хихиканье. — Новичок?

— Да, — поспешно подтвердил Юра, оглядываясь. Никогда еще он не чувствовал себя до такой степени новичком.

Перед ним стоял плотный, краснолицый человек, с коротко подстриженными бобриком седыми волосами. Он был без шляпы, в толстом свитере. Его лыжи валялись около скамьи воздушно-фиолетового цвета, на которую садиться, казалось, так же противоестественно, как на цветочную клумбу. Тем не менее, посмеиваясь над Юрой, лыжник спокойно плюхнулся на фиолетовую скамью.

— Приходилось ли вам слышать такой научный термин — молекула? — озабоченно спросил он в следующую минуту, с явным превосходством поглядывая на Юру. — Приходилось? И о полимерах вы также, конечно, имеете представление — ведь сейчас это знает каждый школьник. — И, не дожидаясь ответа, лыжник продолжал. — Но, видно, вам не приходилось специально заниматься пластмассами. Знайте же, что если девятнадцатый век был веком пара и электроэнергии, то двадцатый стал веком атомной энергии и полимерных материалов! Из полимеров, этих гигантских молекул, делают всё. Пластмассы заменяют все цветные металлы: медь, никель, свинец, золото, тантал, что угодно! Они заменяют любые жаропрочные и кислотопрочные стали, любые антикоррозийные покрытия; они заменяют каучук, шерсть, шелк, хлопок. Средний завод синтетического волокна дает в год тридцать пять тысяч тонн пряжи — столько же, сколько дадут двадцать миллионов тонкорунных овец. Впрочем, никакие овцы не могут дать волокно такого качества, как современные химические заводы. Самолеты «ТУ- 150» почти целиком сделаны из пластмасс. Даже в «ТУ- 104», предке современного самолета, насчитывалось более ста двадцати тысяч деталей из пластмасс и органического стекла… Сегодня пластмассы — это водопроводные трубы и дома, самолеты и суда любого тоннажа, это одежда и станки, обувь и шины. Пластмассами начинают ремонтировать людей…

Взглянув на лыжника, Юра поспешно отвел глаза, в которых мелькнула усмешка над горячностью открывателя всем известных истин.

Он попытался остановить словоизвержение незнакомца:

— Я работаю на Химическом комбинате и со многими вещами сталкивался, но…

— Не верите?! — воскликнул возмущенный собеседник. — А между тем особые пластмассы уже много лет используются для операций сердца, операций на коже, для протезирования внутренних органов! У нас в горах я знал человека, которому сделали новый пищевод из пластмассы, а в этом городке вы сами увидите людей с искусственными руками и ногами, неотличимыми от настоящих.

— Вы давно здесь живете? — спросил Юра, снова пытаясь остановить этот водопад слов.

— Шестой год… Раньше я пас овец в Ставрополье, давал людям хорошую натуральную шерсть, гордился этим. Это была одна моя жизнь. Теперь начинается вторая. Я решил стать ученым и делать химическую шерсть, лучше натуральной…

— А эта скамья, — спросил Юра, переминаясь с ноги на ногу, но все же не решаясь опуститься на великолепное фиолетовое сиденье, — она тоже из пластмасс?

— Слой стеклянной ткани, слой полиэфирной пластмассы вперемежку, — заявил лыжник, похлопывая по скамье, в нежной глубине которой как будто плыли яркие кленовые листья. — Прочнее стали, но в шесть раз легче. Приподымите!

Юра послушно подошел, взялся за скамью и неожиданно поднял ее в воздух вместе с лыжником.

— Эй, вы! — завопил тот. — Полегче!

Сам встревоженный этим фокусом. Юра осторожно опустил скамью на снег.

— Верно, тоже из чабанов? — сердито спросил лыжник. — Ну конечно! А какого вы года?

— Сорок пятого…

— Молодец! — похвалил лыжник. — Прекрасно выглядите! Хотя рядом со мной — вы действительно юнец. Значит, тысяча восемьсот сорок пятого года?

— Да нет! — рассмеялся Юра обмолвке чабана. — Девятьсот сорок пятого.

— Как же вы сюда проникли?! — завопил встревоженный лыжник. — Что вы тут делаете?

— Меня привез Иван Дмитриевич Андрюхин…

Человек в свитере испытующе разглядывал Юру и, кажется, поверил, что тот говорит правду.

— Ага, будете участвовать в испытаниях. Так это вы… Слыхал! Похвально!… — одобрил он. — Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Они подошли к широкому крыльцу. Казалось, что оно вытесано из золотистого хрусталя. В глубине крыльца, внутри эластичной массы, веселой процессией шагали семь мастерски сделанных гномов. Юра перепрыгнул, стараясь не наступить на их бороды. Двери сами бесшумно распахнулись, и они вошли в высокий, наполненный смолистыми запахами вестибюль, облицованный пластмассой, выделанной под кору березы. Все здесь поражало удивительной, корабельной чистотой. Из пластмасс были сделаны не только полы, стены, прозрачные потолки и золотисто-голубая крыша, которая сразу заставила Юру позабыть серый денек и наполнила его радостным ощущением веселого солнца. Из пластмасс в этом доме было сделано всё: мебель, занавески, скатерти, ванны, абажуры, подоконники, раковины, посуда… И совсем не чувствовалось однообразия материала: казалось, здесь собраны все драгоценные породы дерева, различные мраморы, благородные металлы, хрусталь, редкие ткани…

— Прогресс! — важно сказал лыжник. — Наука! В наше время ничего этого еще не было…

И так как Юра, жадно рассматривавший все вокруг, не поддержал разговора, он скромно добавил:

— Я ведь, знаете, ровесник Александра Сергеевича Пушкина…

Юру словно ударили по голове. С отчетливым ощущением, что он сходит с ума, Юра уставился на коренастого лыжника. Тот не обиделся.

— Да-да! Конечно, не верите? Проверьте- фамилия моя Долгов, звать Андрей Илларионович… Вам здесь всякий скажет. Год рождения 1799! Только Александр Сергеевич родился двадцать шестого мая, а я пораньше, да, пораньше! Семнадцатого февраля… Вот так! И, как видите, живу!…

Комната, предназначенная Юре, была нежно-синей и вся светилась, как прозрачная раковина. Мебель — белая, кремовых оттенков. Он еще не успел осмотреться, как над письменным столом серебристо вспыхнула часть стены, оказавшаяся большим экраном. С экрана весело смотрел на Юру и на лыжника Иван Дмитриевич Андрюхин.

— Ну как, нравится? — спросил он так тихо, будто был рядом.

— Спасибо… — Юра неуверенно раскланялся.

— Доставьте-ка его, пожалуйста, Андрей Илларионович, в Институт кибернетики… А с Деткой все в порядке!

Глава вторая

ИГРА

В суровом, несколько похожем на крепость, старинном здании Андрюхин встретил Юру и, по обыкновению посмеиваясь, предложил ему участвовать сегодня в хоккейном соревновании на первенство двух институтов. Команду кибернетиков будет возглавлять сам Андрюхин, команду долголетних — Юра.

— А судить игру попросим вас, — сказал Андрюхин, обращаясь к сидящему в углу молчаливому гиганту с розовым равнодушным лицом. — Не возражаете?

Тот молча наклонил голову.

К вечеру этого дня, показавшегося на редкость коротким, Юра поверил, что питомцы Института долголетия, среди которых не оказалось ни одного моложе девяноста лет, действительно способны играть в хоккей. Более того, он пришел к выводу, что для того, чтобы добиться победы над долголетними, пришлось бы порядком повозиться даже славной команде майского «Химика», где Юра, как известно, играл центрального нападающего.

Его все время не покидало ощущение нереальности всего происходящего; будто неведомая сила подхватила Юру и понесла в сказку. Но это не было сказкой; он мог пощупать романтические серые стены замка Института кибернетики, он ходил по комнатам воздушного дворца Института долголетия. Несколько раз в течение дня он проходил мимо подъезда и незаметно скользил глазами по маленькой вывеске: «Институт научной фантастики». Все было правильно! И ему очень хотелось выиграть сегодняшнюю спортивную встречу.

Однако вечером, когда он увидел, кого выводит на лед академик Андрюхин, надежды на успех значительно поблекли. Против «долголетиков» вышли на лед плечистые, розовощекие атлеты, такие же, как и тот, которому Андрюхин предложил судить. Они были похожи друг на друга, как близнецы. Среди зрителей и даже среди игроков Юриной команды пробежал сдержанный говор…

Сначала все походило на обыкновенную игру. Население городка заполнило все трибуны и скамейки. Оттуда, из темноты, как всегда, несся рев, то угрожающий, то подхлестывающий. Над отливающей ртутью седой ледяной площадкой — гроздья ярких ламп. К вечеру подморозило, воздух стал колючим и вкусным. И, выезжая на лед, Юра ощутил привычный, радостный подъем. Зрители встретили его выход удивленным и радостным криком:

— Бычо-ок!… Бычо-ок!…

Команда выстроилась, отрывисто прозвучали взаимные приветствия. Когда Юра и Андрюхин съехались к судье разыграть поле, Юру удивило, что судья, задавая свои обычные вопросы, громко прищелкивал языком. Еще более удивился Юра, когда Андрюхин с отеческой заботой поправил у судьи на шее свитер, после чего тот стал говорить без прищелкивания…

Уже на первых секундах игры Юре удалось сравнительно легко вырваться к воротам противника. Он сильно бросил шайбу, уверенный, что гол есть. Но вратарь оказался на месте: подставленная клюшка ловко отразила Юрину шайбу в дальний угол. Игра началась…

В схватке у борта Юра попробовал провести силовой прием. Он налетел на противника, но ему показалось, что он налетел на стену; никакого ответного толчка, ощущение полной непробиваемости… Во второй раз Юра попробовал толкнуть сильнее: то же самое! Глухая чугунная стена, а не человеческое плечо, способное поддаваться. Такой силы ему еще не приходилось встречать. Удивляло также, что эти гиганты сами не применяли силовых приемов.

Вскоре Юра заметил, что команда гигантов играла как-то вяло. Они с редкой точностью отбивали шайбу, передавали ее друг другу, но по воротам били слишком медленно, обязательно выходя прямо против вратаря. Поэтому успеха они пока не имели. Иногда происходило что-то странное; как только удавалось перехватить их передачу, гиганты терялись. Тот, кто бросал шайбу, как будто примерзал ко льду, не в силах сообразить, что произошло. Тот, кому адресовалась шайба, вел себя еще более странно: как слепой, он удил ее клюшкой перед собой, хотя шайба давно ушла дальше… Только Андрюхин, появлявшийся то в защите, то в нападении, вносил в игру подлинное спортивное оживление.

По-настоящему изумителен был вратарь гигантов. Казалось, что защищаемые им ворота пробить невозможно. Юра, хорошо знакомый с игрой лучших вратарей Советского Союза, смотрел на андрюхинского вратаря, как на чудо. Был момент, когда Юра, перескочив через клюшки бросившихся ему навстречу защитников, оказался один на один с вратарем. Гол был неминуем. Чтобы сделать его неотразимым, Юра резко замахнул клюшкой направо, в то же время посылая шайбу коньком в противоположный угол ворот. Такую шайбу невозможно было взять. Но вратарь взял ее!

Счет открыла команда Андрюхина. За несколько минут до конца первого периода один из ее нападающих послал шайбу в ворота с такой необыкновенной силой, что Юрин вратарь, пытавшийся рукой удержать шайбу, летевшую под верхнюю планку ворот, не смог это сделать и вскрикнул от боли. А шайба так врезалась в ворота, что прогнула сетку.

С результатом один-ноль команды ушли на отдых. Андрюхин со своей командой остался у ограды. Он заботливо осмотрел каждого игрока, сам поправил им свитеры, тщательно кутая шеи гигантов… Юра и его игроки ушли отдыхать в предоставленный им небольшой павильон.

— Я ожидал всего, но такого… — услышал Юра возмущенный голос одного из защитников.

— Чего вы злитесь? Ведь это чудо! — говорил другой. — Увидите, мы проиграем!

— Ну-ну! — счел нужным вмешаться Юра. — Это что за разговорчики? Лично я не собираюсь проигрывать…

— Это от вас не зависит! — сердито крикнул первый. — Можно собрать команду чемпионов, но и они проиграют!

— Посмотрим! — сурово отрезал Юра.

Едва начался второй период, как первая пятерка во главе с Юрой бросилась в атаку. Кажется, Андрюхин и его атлеты не ожидали такого натиска. Они были опрокинуты, прижаты к воротам и делали одну ошибку за другой.

— Давай! — орали зрители, воодушевленные этим зрелищем. — Давай!

Несколько раз за андрюхинскими воротами вспыхивала красная лампочка. Но каждая из этих вспышек свидетельствовала не о голе, а лишь о слабых нервах того, кто включал лампу… С андрюхинским вратарем ничего нельзя было сделать. Он был непробиваем. Юра попытался затолкнуть его в ворота вместе с шайбой, но вновь ощутил ту же глухую стену, тот же неумолимый чугун.

Между тем игра снова переместилась в зону защиты Юриной команды. Теперь уже у их ворот одно напряженное мгновение сменяло другое. Зрителей лихорадило. То и дело они словно взрывались глухими вскриками. Назревал гол. Два раза Юра спасал свои ворота, успевая вовремя защитить их взамен выскакивавшего, излишне резвого вратаря.

Юрины старцы играли всё хуже. Похоже было, что они махнули рукой на игру. Или устали? Во всяком случае, они никак не могли вырваться из своей зоны. А еще через минуту наступила развязка. Вратарь лежал на животе, выбросив вперед руку с клюшкой, а шайба, трепыхнувшись в сетке, шмякнулась на лед. Счет стал два-ноль.

Юра угрюмо, не глядя на своих партнеров, начал с центра. И вдруг он увидел, что стоявший против него андрюхинский игрок улыбается. Улыбка была такой замороженной, неподвижной, что только сейчас Юре пришло в голову, до чего его противники похожи на тех рослых, румяных, плечистых манекенов, которых выставляют в витринах универмагов. Он взглянул на других андрюхинских игроков. Они все улыбались одинаковой, безжизненной улыбкой, демонстрируя отличные зубы… Юре стало не по себе. Он вспомнил ощущение не то скалы, не то металла, которое появлялось у него при каждом столкновении с андрюхинскими игроками. Такое ощущение не может вызвать живое существо! Но если они истуканы, манекены, большие заводные игрушки, то как же они играют в хоккей? Как успевают реагировать на каждое движение противника? Как проделывают все, что делают живые, настоящие игроки? Причем их вратарь так защищает ворота, как, пожалуй, не смог бы ни один живой игрок в мире!

Но прежде всего — живые они или нет? В этом Юра решил убедиться немедленно. Он знал, что его сейчас же удалят с поля, и все же, не в силах более терпеть томительной неизвестности, делая вид, что пытается достать шайбу, сунул клюшку между ног катившего сбоку андрюхинского игрока. Тотчас раздался свисток великолепно проводившего встречу судьи. Толчок был, однако, таким, что от него свалился не только андрюхинский игрок, но и Юра. Первым вскочил розовощекий, все так же упорно улыбающийся атлет и протянул Юре руку в огромной перчатке. Юра ухватился за эту руку, но все-таки ничего не понял. Рука была как рука: даже как будто теплая…

«Ерунда какая… — едва не пробормотал Юра с таким чувством, с каким наши далекие предки говорили: «Аминь, аминь, рассыпься, сатана». — И что это мне пришло в голову? Ребята как ребята…»

Но от механических улыбок, от фигур андрюхинских игроков веяло прямо-таки могильным холодом, и вообще нет-нет, да и продирал по коже дикий страх, когда снова приходила мысль, что это — не люди…

Вот в таком состоянии Юра ни с того ни с сего попятился в сторону перед самыми своими воротами от двух стремительно шедших на него игроков. Через мгновение жаркий стыд залил его липкой волной, но было уже поздно: счет стал три-ноль. Команда Института долголетия явно проигрывала, и, кажется, дело шло к разгромному счету… Кое-как, вяло отбиваясь, они продержались со счетом три-ноль до конца второго периода и, понурив головы, под свист и улюлюканье особенно расходившихся зрителей, скрылись в своей раздевалке. Розовощекие атлеты снова остались на льду, а с ними и заботливый Андрюхин…

— Вы что, до сих пор ничего не понимаете? — сердито спросил Юру его вратарь, едва они переступили порог. — До сих пор думаете выиграть?

— Да! — отвечал Юра хмуро, хоть и не очень уверенно.

Остальные игроки, кто ворча, кто весело подшучивая, только пожимали плечами, слушая их беседу. Впрочем, один из них сочувственно поглядывал на своего капитана, что-то соображая.

— С кем вы играли? — продолжал вратарь.

— Со слабой командой здоровенных молодых ребят, которых мы давно разложили бы, как хотели, — сообщил Юра, — если бы не их вратарь…

— Уж не хотите ли вы сказать, что проигрываете из-за меня? — вскинулся вратарь Юриной команды.

Юра поспешил его успокоить.

— Так знайте, мое дитя, — благодушно заявил тогда вратарь, которому совсем недавно исполнилось ровно сто лет, — что впервые в истории не только хоккея, но, что гораздо важнее, в истории кибернетики сегодня на хоккейном поле академического городка против живых людей во всех трех периодах состязания выступают великолепные электронно-счетные машины, оформленные в виде людей…

— Как вы сказали? — тихо переспросил Юра. — Оформленные?…

— Ну да! Говорят, один из канадских учеников Андрюхина, талантливейший Лионель Крэгс, населил в Южных морях чуть ли не три острова сплошь механическими черепахами… Он оформил свои машины в виде черепах. Это не имеет никакого значения!

— Не имеет значения? — повторил Юра.

— Ни малейшего! Важна специализация, то есть то, какая программа машине задана. Любой из игроков, выступавших против нас, способен производить с невероятной быстротой сложнейшие вычисления, заменяя один — тысячу и больше самых квалифицированных вычислителей. Может играть в шахматы, сочинять музыку. Может заменить целую научную библиотеку и выдавать справки по различным отраслям науки. Сегодня они работали по другой программе, играли в хоккей.

— Но как? — закричал Юра, мгновенно переходя от подавленности к крайнему возбуждению. — Как? Я понимаю, что машина может двигаться, может бить клюшкой по шайбе. Но в хоккей необходимо принимать мгновенные решения! И ведь я видел, они, — эти, как вы говорите, «оформленные», — принимали такие решения сами! Сами! Что же — они умеют думать?

— Нет, но Андрюхин сумел составить для них великолепную программу действий, ответных реакций и правил игры в хоккей. Не понимаете? Ну, вам потом объяснят подробнее. А пока поймите только, что любое действие, любую задачу можно расчленить на цепочку простых ответов: «да» или «нет». Машина выбирает эти «да» или «нет» с невероятной быстротой. Каждому «да» или «нет» соответствует электронный импульс в запоминающем устройстве машины. Этот сигнал-импульс и вызывает определенное действие, реакцию машины…

— Все это я знаю! — горячо возразил Юра. — Я сам собирал простые решающие устройства. Но ведь эти «игроки» не отличимы от людей! Они реагируют на всё! Они действуют, как люди, как настоящие хоккеисты…

— Слушайте, я нашел! — вскричал в этот момент тот игрок, который присматривался к Юре с сочувственным интересом и, видимо, тоже не потерял надежду выиграть. — Объяснять некогда, нам пора на поле, но я прошу вас тщательно следить за мной и бросать шайбу в ворота, как только я сделаю обманное движение… На ворота мы идем вместе!

Их встретил веселый, насмешливый шум трибун. Откуда-то появились не только трещотки и губные гармошки, но даже чертики «уйди-уйди», с противным писком встретившие Юрину команду. Когда же на лед выехали игроки команды Андрюхина, их приветствовали аплодисментами и громовым рявканьем двух медных труб, притащенных из клуба веселыми энтузиастами.

— Ничего, ничего, — проворчал Юрин игрок, тот, который что-то придумал, — сейчас мы им докажем, что люди — это, знаете, люди!…

Все-таки, когда началась игра, Юра не мог отделаться от странного и жутковатого чувства. Ведь на него, ловко двигая ногами, размахивая клюшками и глупо улыбаясь, катились не люди, а машины…

— Давай! Давай! — орали с трибун, насмешливо приветствуя Юру и его партнера, которые без особых трудностей прорвались к воротам противника и толклись перед ними, видимо не зная, что же предпринять против непробиваемого вратаря.

Они уже не то четыре, не то пять раз огибали ворота, разыгрывая между собой шайбу, даже пытались ее забросить, но вратарь стоял, как скала.

И вдруг вспыхнула красная лампочка. Трибуны взорвались было смехом, но смех замер: лампочка не гасла! Это был гол, настоящий, полноценный, убедительный, бесспорный, классический и неотразимый гол! И тогда, поняв наконец, что непробиваемый андрюхинский вратарь пробит, трибуны словно сошли с ума. Десятки людей, сбивая друг друга, ринулись на тесное хоккейное поле, смяли и растворили в своей массе игроков, пробились к Юре. И он, не успев еще сам понять, каким образом ему удалось забросить шайбу, оказался в воздухе, подбрасываемый сильными руками.

— Ура! — раздавалось вокруг на этот раз без всякой насмешки. — Ура, Бычок! Ура, Бычок! Вот это был удар!…

Наконец Андрюхину кое-как удалось установить порядок. Он подошел к Юре и, подозрительно глядя на него, спросил:

— Вы забросили шайбу?

— Вроде я… — смущенно улыбнулся Юра.