Бэн

— Слышал про третью за неделю жертву их бурной деятельности. Могу обрадовать, что она не последняя. Хотел вам кое-что сообщить, но Саймон, как всегда, напился. Поэтому расскажу тебе и Эгону. Кстати, приветствую, давно не виделись. Нужно будет дождаться Геса, что-то он задерживается. Обещал быть к восьми, а уже десять. — Он побарабанил пальцами, поерзал, оглянулся.

— Давай уже, рассказывай, что за заговор открыл? Небось темные делишки Эпплтона? — спросил Эгон.

— Без него не обошлось, это точно. Но он так, пешка. А началось все несколько месяцев назад, когда в «Терру» зачастили военные. Мне хорошо видно ее центральные ворота из окна… в бинокль. Приезжали высокие чины и сошки помельче, и даже были два лимузина с абсолютно черными стеклами. И восемь фур. Вот, смотрите! — Делакруа вытащил из кармана и положил на стол пачку фотографий.

Правду говорят — шпионов бывших не бывает.

— Ну хорошо, они приезжали, но почему бы и нет? Может быть, им тоже роботы нужны?

— Поверьте моему тридцатипятилетнему опыту, Майер, появление военных означает только одно — они задумали какую-нибудь очередную бесчеловечную пакость.

— Боже, какой ужас! Может быть, Саймону не стоит ходить послезавтра в «Терру», сказаться больным? — Оливия с надеждой посмотрела на Делакруа.

Тот хмыкнул:

— Дорогая, вы такая наивная, как будто не знаете, что увильнуть не получится, сведения о его здоровье передает его личный, хм, друг.

Говорить напрямую о роботах избегали, чтобы ненароком не нарушить какой-нибудь из «особых» пунктов договора.

— Но это еще не все. Мне удалось во время планового посещения «Терры» провернуть один старый трюк. Я замкнул провода иглой на какой-то из их машин и, пока они возились, незаметно сделал несколько снимков прямо с экрана и бумаг, лежавших на столе. Я не очень разбираюсь в том, что снял, поэтому отдал фото Гесу. Мне удалось побывать в «Терре» еще раз, но я сумел записать только их разговоры. И эту запись я тоже отдал Гесу. Эх, было бы мне лет сорок…

— Мы и не знали, Делакруа, что вы заняты таким серьезным расследованием, — сказала Оливия.

— Просто не хотел поднимать панику. Теперь надо подождать, что скажет Гес.

Саймон мирно спал на столе, расплющив усы на скатерти.

— Я понимаю, — сказал Эгон, — что Гес — умный человек, изобретатель, математик и физик, но каким образом он сможет узнать, что в действительности творится за стенами «Терры» и каким образом это связано с постояльцами «Долины Радости»?

— Самое важное то, что Гес является основателем «Терры», поэтому знает больше остальных.

— Основателем «Терры»?! — переспросил ошарашенный Эгон.

— Да, но это было давно, и начинали они действительно как организация, желающая помочь человечеству. Затем произошел переворот, руководство захватил его ученик, талантливый мерзавец. Засадил учителя сначала в сумасшедший дом, а потом милостиво забрал в «Долину Радости». Разумеется, двери лаборатории для Геса закрыты, но там есть один человек, очень ему обязанный. Поэтому надеюсь, что дело прояснится.

Они ждали Геса до закрытия «Альгамбры» и, не дождавшись, разошлись по комнатам.

* * *

Эгону не спалось. Он бродил по комнате, посматривая в окно. Бэн следовал за ним по пятам. Началась оттепель, снег стал рыхлым, по дорожке брела какая-то фигура, спасаясь прогулкой от бессонницы. Эгон немного подумал и тоже принялся надевать куртку.

На улице было необыкновенно, ненормально тепло. Эгон расстегнулся и, заложив руки за спину, медленно пошел по аллее. Где и столкнулся с Гесом.

— На ловца и зверь бежит! — сказал тот, протягивая руку.

— Я мог бы сказать о вас то же самое, — ответил Эгон, крепко пожав его большую ладонь. — Мы вас в ресторане заждались. Делакруа нам все рассказал.

— Вот и отлично, значит, начну без предисловий. Вкратце. «Терра» занимается вовсе не медицинскими исследованиями — это побочное использование потенциала. «Друзья» имеют двойное назначение. Одно из них — здоровье хозяина. Второе — эксперимент над ним. Я закурю, не против?

— Зачем им это?

— А вот это уже получится целая лекция, — усмехнулся Гес. — Если есть свободное время — расскажу.

Эгон хмыкнул:

— Смешно… Все время, что у меня есть, — ваше.

Гес начал рассказ:

— Вы, разумеется, слышали о шахматных поединках между компьютером и человеком. Поначалу человек даже мог победить, но с тех пор технологии ушли далеко вперед. Вы знаете, что война постепенно перемещается в компьютерное пространство, идет война разработок, программ, роботизация. Военные мечтают создать супермозг, подобный человеческому, но не в способности математических и прочих расчетов, об этом говорить смешно, а в использовании иррациональных, нелогичных, интуитивных путей. Человеческий интеллект — не машина, он имеет в арсенале странные и нелепые с точки зрения кристаллизованной логики инструменты. И способен при наличии миллионов вводных данных, среди которых оппозиция Марса к Венере или качество съеденного на завтрак хлеба, сделать мгновенный интуитивный расчет и за секунду найти решение, которое компьютер будет искать месяцами.

Короче говоря, военные создают суперкомпьютер, способный на нестандартные решения. А для этого ему нужны человеческие мозги. Желательно нестандартно мыслящих людей. Но в принципе подойдут любые нормальные. Для этого и «друзья», которые, с одной стороны, поддерживают жизнь хозяина, а с другой — незаметно пользуются его мозгом, во сне включая хозяина в удаленный эксперимент «Терры».

Но все бы ничего, если бы около месяца назад они не запустили новую программу. Необычайно эффективную, но, я бы сказал, смертельно опасную. Заключается она в том, что в мозг вводят некое вещество, содержащее нанокапсулы. Теперь они могут воочию увидеть «ход мыслей» человека, капсулы оставляют яркий след по пути нейронов, но в результате эксперимента выжигаются, или, скорее, вымораживаются, большие участки мозга, что в лучшем случае вызовет сумасшествие, а в худшем — смерть. И этот результат мы уже увидели.

Исследователям «Терры» ничего не грозит. Кто будет волноваться о стариках, даже крепких? На то она и старость. А вот тем, кому грозит последний эксперимент, от этого не легче…

— Что мы можем сделать? — задал Эгон естественный вопрос.

— Очевидно, немногое. — Гес закашлялся и выбросил окурок. — Мы не супермены, и, скажем, уничтожить «Терру» нам не под силу, а вот сделать их деятельность достоянием гласности мы можем. Вот только времени в обрез. В самое ближайшее время все мы получим приглашение на внеочередные тесты.

— Саймон уже получил…

— Я знаю. Видел списки. Следующий — Делакруа. Потом я. Потом Оливия. Последний — вы. Поэтому именно вы должны передать все документы своей дочери, которая приедет в ближайшие выходные. Сделать это надо тайно. Делакруа назовет адрес назначения. — Гес улыбнулся, разгладил белую бороду. — Послезавтра в это же время встретимся здесь. Никому ничего не говорите. Не стоит их волновать. Отвертеться от тестов не удастся, разве что землетрясение начнется. Пусть лучше остаются в неведении. Пусть проведут эти последние дни спокойно…

* * *

На следующий день Эгон позвонил дочери. Она удивилась и обрадовалась, стала расспрашивать о самочувствии. Эгон сказал, что самочувствие «не очень», и попросил приехать в выходные.

— Разумеется, папа, обязательно приеду. Будь молодцом!

— Буду, — ответил он и положил трубку.

Эгон хотел попрощаться с Саймоном, но вечером тот в ресторане не появился. После того как он вчера напился, этажная сестра посадила его под домашний арест.

— Мы вообще его теперь не увидим, — кисло сказал Делакруа, который сегодня тоже получил приглашение из «Терры». Поэтому на душе у него было тяжко, и ушел он пораньше.

А Эгон с Оливией сидели до самого закрытия, и та живописно рассказывала ему закулисные истории большой моды.

— Может, пора мемуары писать? — спросила Никади, выпуская колечки дыма.

Эгон промолчал.

* * *

Следующей ночью Эгон встретился с Гесом на той же аллее. Гес вручил ему тяжелый конверт, и они пошли, разговаривая, в сторону сада камней, где Эгон еще не бывал.

Постепенно их разговор перешел на тему медицинских роботов. Эгон спросил, каким образом их создают, и Гес ответил, что все технические детали ему не известны, но кое-что он знает.

В стенах «Терры» есть уникальное оборудование, способное считывать продуцируемые мозгом картины и делать их видимыми. Картины возникают в ответ на видеозвукоароматический ряд и выводят на поверхность наиболее яркий образ. Как правило, он связан с какими-нибудь сильными длительными эмоциями. Так что медицинский робот — полностью есть плод нашего подсознания. И поэтому мы связаны с ним нераздельно. Этот плод обрел форму и напичкан электроникой, но все же есть в нем нечто тонкое, похожее на душу. Она как бы искусственная, но при длительном общении с хозяином начинает самостоятельное развитие. Это «Терре» ни к чему, и она корректирует роботов при помощи программ, загружаемых ежедневно по утрам.

Первые десять минут робот передает накопленную за прошлый день информацию, а следующие десять закачивает обновления корректирующей программы, которая приводит его в исходное состояние. С роботом можно наладить личный контакт, поскольку это наше творение, так сказать, квинтэссенция наших чувств и мыслей. Но вот только управляемое извне. Высшая задача — перетянуть управление на себя, тогда можно воспользоваться всеми способностями робота, а заложено в них действительно многое…

Осмотрев сад камней и ничего в нем не поняв, поскольку не являлись японцами, они отправились по домам.

При расставании Гес сказал:

— Прощайте, Эгон Майер. Когда-то я мечтал познакомиться с вами, и могу сказать, что это было замечательное, хоть и короткое, знакомство.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Эгон устроился в любимом кресле и долго задумчиво смотрел на Бэна, смирно сидящего перед ним.

* * *

Услышанное от Геса обрело законченный вид и родило идею. Утром Эгон выждал десять минут и снял Бэна с металлического коврика, куда тот отправлялся «на зарядку» (так объяснила Меган, когда Эгон решил, что Бэн сломался, потому что стоит, не двигаясь и ни на что не реагируя). И через десять минут вернул его обратно.

Вечером позвонила Оливия. Она громко рыдала в трубку, не в силах сказать ни слова, но Эгон уже знал, что произошло.

— Крепитесь, дорогая, он был хорошим другом.

— Похороны послезавтра, приходите, я прошу вас. Он был такой милый! Как я теперь буду жить без своего Саймона? — раздались новые рыдания, и она бросила трубку.

Эгон сел в кресло, постучал по коленке. Бэн был тут как тут, запрыгнул легко, улегся, забавно сложив лапы.

— Ну что, дружище, пора нам подумать, как добраться до автобана. Не собираюсь подохнуть, не доведя дело до конца. Эгон Майер всегда добивается своего. А с тобой Терезу мы обязательно найдем!

Бэн посмотрел на хозяина и стукнул хвостом по паркету.

* * *

Саймона похоронили на кладбище «Долины Радости». Он был одинок, поэтому его пришли проводить только Оливия и Эгон. Гес ожидаемо не появился, Делакруа тоже. У них с Саймоном была мучительная дружба-сражение. Они встречались только затем, чтобы обменяться колкостями, и звонили друг другу, чтобы сказать гадость. Но это была только видимость. Жить друг без друга они не могли. И, может быть, Делакруа просто не хотел видеть своего друга мертвым.

* * *

Все последние дни Эгон пунктуально снимал Бэна с коврика и пристально наблюдал за его поведением. Пока изменений заметно не было. Ничего, говорящего о том, что душа Бэна ожила. Эгон крепко надеялся, что это произойдет. Времени оставалось все меньше, а без помощи пса из «Долины Радости» не выбраться.

— Господин Майер, к вам приехала дочь. — Меган, стоявшая в дверях, излучала радость. — Пройдите в вашу комнату для приема гостей. Что вам принести, чай, кофе?

— Кофе с коньяком и пару бисквитных пирожных из «Альгамбры».

— Хорошо.

Следуя договору, гостей принимали только в отдельной комнате.

Зельда уже была там. Эгон вошел и поставил на стол черную шкатулку.

После объятий и поцелуев оба уселись в кресла.

— А ты выглядишь неплохо, папа, посвежел, добавил пару килограммов.

— Из ресторанов не вылезаю, — сказал Эгон добродушно. — Давно не виделись. Как работа, как Дэниел?

— Все хорошо и с работой, и с Дэниелом. Вот решили завести ребеночка. — Она улыбнулась.

— Пора уже, давно пора. Доченька, я тут приготовил кое-что для тебя, вот, посмотри. — Эгон открыл шкатулку.

Удивленная непривычным тоном отца, Зельда заглянула внутрь.

— Здесь вырезки из газет. Свидетельства очевидцев, интервью — в общем, все, что связано с твоей матерью и Бэном. А здесь письмо от меня, которое ты откроешь, когда приедешь домой. Постарайся, чтобы никто его не видел или случайно не прочел. Это важно.

Он умолк — Меган принесла кофе и пирожные. Как только она ушла, Эгон продолжил:

— Постарайся выполнить все, о чем я написал. Это будет лучшее проявление твоей любви.

Потом они стали перебирать фотографии, вспоминая лучшие моменты своей жизни.

Быстро опустились ранние сумерки, и Зельда засобиралась.

Эгон открыл шкатулку, еще раз окинул взглядом содержимое.

— А это я оставлю себе. — Он что-то достал с самого дна и положил в карман пиджака. — Ну, давай прощаться! — он крепко обнял дочь, расцеловал в обе щеки.

— Я скоро приеду снова, папа, — сказала Зельда. — К Пасхе, обязательно!

— Конечно! — Эгон ободряюще улыбнулся. — Только позвони мне сразу, как доедешь домой, и скажи, поняла ли ты то, что я написал.

— Хорошо, папа.

Эгон вернулся к себе задумчивый, грустный.

— Ну что, Бэн, полдела мы уже сделали. Теперь ждем звонка, — сказал он псу, положившему морду на его шлепанец.

Зельда позвонила поздно ночью, голос ее дрожал.

— Я сейчас за тобой поеду, к утру буду уже там.

— Нет! — жестко сказал Эгон. — Я не вернусь. Не для того уезжал. Просто сделай то, о чем я попросил, и больше ничего не надо. Прощай! — Он положил трубку.

Зельда поняла и больше не звонила.

Мрачный как туча Эгон сел в кресло.

— Так будет лучше, так будет лучше для всех, — сказал он в пустоту, и тут его взгляд упал на граммофон, который Эгон не заводил уже больше месяца.

С трудом перемещая внезапно отяжелевшие ноги, старик подошел к нему и стал перебирать пластинки. Ему хотелось плакать, и он желал бы отвлечься, успокоить душу музыкой.

Но вот пластинка, которая не покидала конверта долгие годы. Тускло блеснуло золотом «Ridi, pagliaccio»[2], и великий Карузо запел песню, от которой у Эгона всегда бежали мурашки по коже. Пластинка была старая, затертая, половину звуков заменяло шипение, но Майер помнил каждую ноту. По щекам покатились слезы. Внезапно в музыку вторгся какой-то посторонний, диссонансный, тоскливый звук.