Помоги проекту - поделись книгой:
Фигуры святителей перед входом в храм выполнены уверенной рукой мастера европейской выучки. Выразительно очерчены бородатые лица, передано движение тел. По сравнению с этой работой некоторые другие скульптурные украшения фасадов выглядят более примитивно. Например, изваяния евангелистов во внешних углах цоколя – они сохранились плохо – получились непропорциональными. Кряжистые и большеголовые фигуры неподвижны как дохристианские идолы, даже складки хитонов прочерчены схематично, без изгибов. Возможно, что скульптуры евангелистов появились у цоколя уже после отъезда профессиональных резчиков из Дубровиц. Эти фигуры мог вытесать какой-нибудь не лишенный наблюдательности и способностей к делу подручный. Можно предположить его участие и в создании пышного рельефного убранства внешней стенки парапета и цоколя, где вперемежку с различными сочетаниями стеблей и листьев встречаем изображения крупных и мелких кистей.
Верх основного лепесткового яруса церкви завершается резным фризом, где прихотливо переплелись рельефные листья, плоды и цветы. Ниткой жемчуга пущены поверху овалы иоников, а чуть выше на частых кронштейнах в виде листьев средиземноморского растения аканта нависает белокаменный карниз. Чуть выше закругленные аттики – декоративные венчающие стенки, похожие здесь на гребни волн. Они прорезаны окошками и обрамлены каменными завитками со стоящими на них фигурками ангелов.
Ранним утром и ближе к вечеру, когда косые лучи солнца ложатся на белый камень, резные аттики отбрасывают причудливую тень, немного похожую на кружевной воротник. Стоящему внизу зрителю не увидеть за ним ни крутых скатов кровли нижнего яруса, ни утолщенного для устойчивости основання восьмигранного столпа. Потому и башня, завершенная блистающей княжеской короной, кажется почти невесомой.
В основании столпа за белокаменными переливами декоративных аттиков видны изваяния апостолов.
Первоначально их было двенадцать, осталось только восемь, у граней восьмерика. В руках апостолов кроме книг были также и орудия «страстей господних» – копье, лестница, столп, гвозди, молоток, терновый венец и прочее, но эти атрибуты в настоящее время утрачены.
В обилии вычурных белокаменных завитков и каменной скульптуры не сразу можно заметить в переходном ярусе окна, обрамленные сложными наличниками, расположенными наклонно. Перевитые колонки наличников странным образом выгнуты, они словно повторяют утолщенный в этом месте профиль стены. Если вдуматься, наклонное положение колонн противоречит элементарной архитектурной грамоте. Но в данном случае здесь нет никакого нарушения законов красоты. Зодчие сознательно допустили такую вольность, учитывая особенности зрительного восприятия. Они скрыли в изобилии мелких деталей грубоватую, но необходимую деталь конструкции.
Расположенный выше ярус башни имеет широкие полуциркульные окна в каждой грани, не считая восточной, глухой. Верх столпа, выше переходного яруса, сложен частично из кирпича, который прочнее и легче белого камня, однако снаружи, так же как и низ церкви, облицован резными белокаменными блоками. К граням столпа на уровне полуциркульных окон приставлены колонны, покрытые богатой резьбой в виде виноградной лозы, наподобие деревянных колонок иконостасов. В свободном подоконном пространстве – изящные гирлянды из плодов и цветов.
Верхний ярус столпа отделен от среднего прерывающимся карнизом и узкой полоской фриза, заполненного буйным травяным орнаментом. Прорезанные восьмигранными окнами стены верхнего яруса покрыты еще более плотной резьбой. В украшении яруса наряду с растительными мотивами появляются и головки крылатых херувимов. «Ребра» этого яруса отмечены короткими пилястрами, перебитыми по высоте окон профильными карнизиками, и завершены резными капителями.
Столп опоясан широким рядом арок на мелких колонках, а над ними – профилированные колонки следующего карниза, лента с каменными горошинами и классический пояс из листьев аканта. Сферический свод столпа закрыт шипастыми дугами короны – они выходят из золоченого обрамления каждого из четырехлепестковых окон и сходятся под фигурной маковицей, образуя основание для ажурного креста.
Церковь Знамения в Дубровицах стоит особняком в истории русского искусства. Объяснение этому вытекает из сказанного. Судя по всему, возводили этот уникальный памятник иноземные мастера. Пользуясь поощрением со стороны всесильного заказчика князя Б. А. Голицына, они использовали собственный опыт строительства католических храмов. Не скованные в частном поместье никакими ограничениями православного духовенства, приглашенные зодчие и резчики творили в соответствии со своим вкусом. Их строительные и декоративные приемы до сих пор были неведомы на Руси, и своих подражателей нашли не сразу. А скульптурные изображения библейских персонажей, греховные в понимании многих деятелей русской церкви, так и остались (наряду с несколькими более скромными опытами) исключительным явлением в отечественном искусстве.
Бесспорно, что работавшие на Б. А. Голицына иноземные мастера не сторонились и местной традиции и в какой-то степени, возможно через личные указания заказчика, внесли в свое творчество нечто новое, придав постройке необычную для барочной архитектуры монументальность. Достигнутый здесь синтез западного и русского стилей тонко подметил известный в начале нынешнего столетия художественный критик С. К. Маковский. В журнале «Старые годы» он писал о дубровицком шедевре: «…его пышная, благоговейно затейливая архитектура так неожиданно сливается с традициями византийского храмоздательства».
Многие историки искусства пытались уточнить имена строителей дубровицкого шедевра. Документов не сохранилось, поэтому высказывались, и высказываются по сей день, только догадки. На рубеже XVII- XVIII веков в России работало не так уж много иноземцев, но творчество тех, о ком известно, не дает оснований связывать их имена с храмом в Дубровицах. Так было отвергнуто имя шведского зодчего Никодима Тессина и малоизвестного итальянского архитектора Алемано, строившего дворец князя Петра Алексеевича Голицына, младшего брата Бориса Алексеевича. Зодчий Алемано приехал в Москву в 1697 году, когда храм в Дубровицах был почти готов. Законченным, как уже говорилось выше, видел это сооружение секретарь австрийского посольства Иоганн Корб в 1698 году, а за год до его поездки в Дубровицы – наш соотечественник Иван Васильевич Погорельский. Он служил секретарем у одного из соратников Петра I архиепископа Холмогорского и Важского Афанасия и всюду сопровождал его в поездках по России и Русскому Северу. В один из приездов Афанасия в Москву было получено приглашение от Б. А. Голицына посетить имение Дубровицы. Погорельский записал в своем дневнике, сравнительно недавно обнаруженном в переплетах «Летописи Двинской»:
«После Троицына дни во вторник был с преосвященным архиепископом в селе князь Бориса Алексеевича Голицына, а именно – в Дубровицах, от Москвы по Серпуховской дороге 30 верст, над двумя реками стоит -над Десною и Пахрою. А церковь такова удивителная и резная вся вонную сторону и таким образцом и переводом, что такой в Москве удивителной по нынешнее время не было…»
Судя по этой записи, Знаменский храм уже к 1697 году стоял готовым. Дневник Погорельского не только исключил из рписка предполагаемых архитекторов Алемано, но и опроверг распространенную гипотезу И. Э. Грабаря об участии в строительстве храма зодчего Ивана Зарудного, строителя Меншиковой башни. Ведь Зарудный приехал в Москву не раньше 1700 года…
Таким образом, нет ни одной убедительной гипотезы об авторе наружного убранства Знаменского храма в Дубровицах. Однако уже давно обращено внимание на значительный разрыв между окончанием стройки и освящением этого сооружения, которое состоялось в 1704 году. Можно предположить, что все это время продолжались работы по внутренней отделке храма, не менее удивительной, чем наружный декор.
С той поры сохранились в храме лепные горельефы на евангельские темы. Их изготовляли прямо на месте. Использовалась для этого кирпичная основа на известковом растворе, крепившаяся к стене железными пиронами. Основа обмазывалась алебастром, и окончательно фигуру или узор моделировали в гипсе. Высокое качество материала и работ определили долговечность рельефов. Нет сомнения, что интерьер церкви Знамения также создавали иноземные мастера. Все – от формы капители, рисунка гирлянды до пухлых херувимов, а также одеяния второстепенных персонажей и трактовка ряда сюжетов – говорит о европейской школе пластики.
По сторонам иконостаса на восточных столпах несущих арок выполнены фигуры Иосифа Обрученника – справа, а слева – Богоматери, приносящей в храм Христа-младенца. Напротив Богоматери, на северо-западном пилоне, помещена фигура Симеона Богоприимца. А на другом, юго-западном, пилоне изображена Анна Пророчица.
На сводчатых поверхностях в основании столпа – парусах – чрезвычайно экспрессивно вылеплены клубящиеся облака, ангелы и фигуры евангелистов. Справа над иконостасом изображен апостол Матфей, па что указывает символ этого евангелиста – ангел. Слева над иконостасом – изображение Иоанна Богослова со своим символом – орлом. Напротив Иоанна, в северо-западном парусе, Лука с тельцом (быком), а напротив Матфея, в юго-западном парусе, Марк со львом.
Всякий входящий в храм видит над иконостасом крупную рельефную сцену «Распятия» – основную в цикле «Страстей Господних», состоящем здесь из четырех картин. Начало этого цикла надо искать на западной стене. Прямо над хорами выполнен рельеф «Возложение тернового венца на главу облеченного хламидою и трость держащего Христа». В центре композиции Христос и два бородатых человека. Тот, что слева, указывает пальцем на Иисуса. В левом углу композиции показаны в профиль две мужские фигуры, изображающие толпу предстоящих. Над ними заключенное в квадрат женское лицо, будто выглядывающее из окошка дворца.
Над северной аркой – другая композиция. Это «Несение креста». Иисус Христос, сгибаясь под тяжестью креста, идет на Голгофу. Вокруг него римские воины в шлемах, частокол копий и бердышей. Позади сопровождают процессию люди: женщина с ребенком и поддерживающий сзади крест Симон Киринеянин. «Несение креста» логично переходите сцену «Распятия» на восточной стене. Изображение распятого Христа исполнено спокойствия. Куда более ощутимы страдания распятых по сторонам Иисуса разбойников. Их тела напряглись, суставы вывернуты, на лицах боль невыносимых мучений.
Под «Распятием» – группа предстоящих: в левом углу скорбная Богородица и сгрудившиеся в отчаянии жены-мироносицы: Мария Клеопова, Саломея и Мария Магдалина, прильнувшая к столбу. Справа в отдалении изображен ученик Христа Иоанн Богослов.
Последний сюжет цикла помещен над южной аркой. Рельефная композиция называется «Положение во гроб». Жены-мироносицы, Богоматерь и праведник Иосиф кладут тело умершего Христа на плащаницу. В левой части композиции -фигура Иоанна Богослова.
Над циклом «Страстей Господних» в углах восьмерика переходного яруса помещены горельефные фигуры пророков. Пророческий чин представлен шестью фигурами.
Слева от «Распятия» показан царь Давид в короне, со скипетром и гуслями. Ему соответствует на противоположной стене фигура царя Соломона – в короне и со скипетром, символом власти. Другая пара пророков- Моисей на северной стене и Илия на южной. Моисей в правой руке держит скрижали с заповедями (левая не сохранилась). У Илии в левой руке пояс.
Наконец на западной стене изображены две рельефные фигуры первосвященников. Ближе к Илие – Захария со свитком, а ближе к Моисею – Аарон с кадилом в правой руке.
Ярус столпа над «Распятием» заполнен композицией «Воскресение Христово». Скульптор как бы продолжает здесь тему «Страстей Господних». Христос встает из гробницы, облаченный в пелену, и держит в правой руке крест. В православной традиции вообще не допускалось изображение восстающего из гроба Христа, и здесь мы снова сталкиваемся с несомненными католическими веяниями.
Еще более неожиданными кажутся рельефные фигуры предстоящих перед гробницей. Это чрезвычайно реалистически выполненные фигуры римского воина с коротким мечом и щитом, французского или испанского дворянина в панцире, латах, коротких штанах и ноговицах, а по другую сторону – турка в чалме с кривой саблей. В простенках между окнами этого яруса находятся лепные фигуры ангелов, держащие полотенца с евангельскими надписями.
Над «Воскресением» находятся рельефные композиции «Коронование Богоматери» и «Отечество». И снова – сюжет непривычный для русской иконографии. Ведь православная церковь в отличие от католической не признает истинности акта коронования Девы Марии.
Богоматерь на этом рельефе походит скорее на некую мадонну с картины эпохи Возрождения. Ее руки сложены в молящий жест. Коленопреклоненная, она как бы стоит на облаках в окружении херувимов. Голова Богородицы покрыта мафорием, но так кокетливо, что видны прорисованные в камне волосы, что категорически запрещалось изображать православным художникам.
Над Богоматерью тяжелая корона, которую поддерживают парящие в небесах Христос с крестом и Бог Саваоф с державой. Вверху над короной – изображение Святого Духа в виде голубя. Грани восьмерика заполнены на этом уровне фигурами ангелов, несущих орудия «страстей». Слева от голубя ангел держит в руках копье, которым пронзили распятого Христа; далее ангелы несут столб, плеть, терновый венец, молот, гвозди, и, наконец, последний ангел держит «губу», то есть смоченную в уксусе губку, которую, согласно евангельскому рассказу, подносили на копье ко рту распятого и умирающего от жажды Христа, чтобы увеличить его страдания.
Верхнюю часть восьмигранного столпа над изображением голубя занимает рельефная фигура Бога Саваофа, поддерживаемая двумя ангелами. В левой руке Саваофа – держава, символ владычества над миром. Вокруг восьмилепестковых окошек-люкарн пущены пышные лепные гирлянды экзотических плодов и растений. Здесь и лимоны, и хурма, и гранат, бутоны роз, подсолнухи. В самом куполе церкви, где крепилась цепь для паникадила, вылеплены четыре пухлых херувима, похожих скорее на резвящихся купидонов с полотен итальянских художников барокко.
Не раз высказывалось предположение, что внутренние рельефы дубровицкого храма созданы на несколько лет позже, чем наружная белокаменная скульптура. Догадка эта казалась чрезвычайно привлекательной. Она позволяла обосновать гипотезу об участии в работах артели итальянских скульпторов, приехавших в Москву вместе с архитектором Доменико Трезини 31 августа 1703 года. «Мастера резного дела италианцы Петр Джеми, Галене Квадро, Карп Филари, Доменико Руско и Иван Марио Фонтана,- привел имена известный историк начала XIX века А. Ф. Малиновский.- Их работу можно видеть в летней церкви Богоявленского монастыря, а также снаружи и внутри Меншиковой башни и Дубровицкой церкви».
Приняв эту гипотезу, следовало бы считать, что все работы по созданию интерьера Знаменского храма артель выполнила всего за полгода, которые оставались до освящения храма. Бывали, правда, случаи, когда отделка храмов прерывалась для церемонии освящения и потом снова возобновлялась. Но в данном случае этот вариант представляется маловероятным. Очевидно, что лепнина дубровицкой церкви была выполнена раньше, еще до приезда Джеми, Квадро, Филари, Руско и Фонтаны в Москву. Но кем?
Последние открытия реставраторов интерьера церкви позволяют утверждать, что рельефы были выполнены одновременно с возведением храма и наружным убранством, то есть еще до наступления XVIII столетия. Если так, то следует вспомнить уже забытую порядком гипотезу, высказанную большим знатоком русской скульптуры Н. Н. Врангелем в начале нашего столетия. Он считал автором дубровицких рельефов не итальянцев, а работавшего в России с 1697 года южнонемецкого скульптора Конрада Оснера (1669-1747). О его раннем, московском, периоде творчества известно мало, но в Петербурге сохранилась бесспорная работа этого мастера – рельеф на Петровских воротах Петропавловской крепости, выполненный в 1708 году. Врангель приписывал Оснеру и чрезвычайно близкие к дубровицким рельефы монастырского Богоявленского собора в Москве.
Но чем объяснить долгий разрыв между завершением строительства и освящением храма в Дубровицах? Возможно, задержка была вызвана не медлительностью мастеров, а намерениями самого заказчика. Очевидно, что Б. А. Голицын упорно добивался приезда в Дубровицы самого Петра I. Поводом для этого могло быть в то время только освящение необычного храма. Но прежде надо было получить разрешение на это патриарха Адриана. Добиться этого Б. А. Голицыну не удалось при всей его огромной власти. Адриан, ярый противник петровских реформ, был непримирим и ко всем проявлениям католицизма.
Последние свои дни патриарх провел в фактической ссылке в захудалом Перервинском монастыре, где и умер в 1700 году. После его смерти Петр реформировал управление церковью. Патриарший сан был упразднен, а вместо него учреждена должность местоблюстителя патриаршего престола, на которую царь мог назначать наиболее преданных церковных иерархов. После долгих колебаний Петр I утвердил местоблюстителем рязанского митрополита Стефана Яворского, человека, который был в близких отношениях с Б. А. Голицыным.
Стефан получил образование в Киевской духовной академии, где позднее преподавал богословие. Петр, услышав одну из его проповедей, пригласил Яворского заведовать Московской духовной академией. Он содействовал избранию Стефана в митрополиты, а всего два года спустя поставил его во главе русской церкви. Б. А. Голицын, несомненно, находил общий язык со Стефаном в религиозных вопросах. По-европейски образованного церковного владыку не удивляли мировоззрение вельможи, его тяга к иноземцам. Стефан, судя по его богословским трудам, и сам был склонен к католической трактовке некоторых библейских сюжетов, и потому не могли его удивить архитектурные причуды Голицына, вызывавшие порицание покойного Адриана.
Сразу после утверждения Стефана Яворского местоблюстителем Петр не имел возможности выехать в Дубровицы. В 1702 и 1703 годах он почти не бывал в Москве. До октября 1702 года шла усиленная подготовка к штурму шведской крепости Нотебург (переименованной после того в «ключ-город» Шлиссельбург), а 1 мая была взята другая шведская крепость Ниешанц. 16 мая в устье Невы заложили Петропавловскую крепость, и все лето Петр провел на ее строительстве. Осенью на земляных бастионах установили орудия, и Петр I отправился в Москву.
Зимой 1704 года Б. А. Голицын, Петр I в сопровождении свиты и Стефан Яворский отправились в Дубровицы. Итак, новый храм «таким образом приведенный к концу и от толь именитого созидателя всяким благолепием и утварью снабденный, 1704 года, февраля 11 дня, в пятницу, при высочайшем присутствии государя Петра Великого и благоверного государя царевича и великого князя Алексея Петровича, знатнейших духовных и светских особ, освящен первосвященней* шнм митрополитом Стефаном Яворским».
В Дубровицах народу собралось много. «…По высочайшему соизволению, все как окрестные всякого чина и состояния, так и на 50 верст разстоянием от Дубровин вокруг находящиеся жители приглашены были для соторжествования и с удовольствием через 7 дней торжества сделано было угощение…»
Прямо из Дубровиц 18 февраля 1704 года, как сообщает в своем дневнике окольничий И. А. Желябужский, «государь изволил идти в Петербурх».
Вопреки поздним преданиям, Петр I никогда больше не был в Дубровицах. Шла война со Швецией, строился Петербург, и царь редко бывал в старой столице. А сам владелец Дубровиц, уже не имея сил и желания сопровождать бывшего питомца, погрузился в домашние заботы. Утратив прежнюю власть, он люто запил, и с тех пор не интересовал ни новоиспеченную придворную знать, ни иностранных послов.
При освящении Знаменского храма в Дубровицах Петр I и престарелый владелец усадьбы в последний раз стояли вместе на ярусных деревянных хорах. «Трудно представить себе что-либо очаровательнее этого итальянского Louis XIV,- описывал эти хоры поднявшийся на них в 1910 году Сергей Маковский,-этих сочных, бесконечно-разнообразных завитков, бантов, цветочных и фруктовых гирлянд, кронштейнов, балюстрад и кистей, нависших наподобие сталактитов из густого сплетения виноградных и дубовых листьев. Изысканное богатство этих трехъярусных хоров, охватывающих полукругом стены притвора, изумительная резьба, обрамляющая образа иконостаса – шедевры, каких мало».
На эти великолепные хоры ведет каменная лестница, спрятанная в северо-западном пилоне с рельефом Симеона Богоприимца. Первый ярус хоров, куда выводит лестница, охватывает только стены притвора, а второй, кроме того, имеет еще и широкий балкон. Туда ведет деревянная винтовая лестница, по которой при необходимости поднимаются и на крышу нижнего яруса храма, к подножию статуи Василия Великого.
Иконостас церкви и хоры первоначально позолочены не были. По белому фону резьбу покрывала палевая краска. Одновременно с позолотой, положенной в XIX веке, основной фон стал лазоревым. Это колористическое решение намного уступало изначальному, палево-белому.
«В том созидателя таковое было намерение,- указывал вполне справедливо С. И. Романовский в «Географическом словаре»,- как одна сама собою архитектура способна усладить и удовольствовать зрение каждого, почему и зрителева мысль одною б здания занималась красотою: ибо столь она превосходна, что ежели живо и подробно описать и в существенном виде на хартии представить здание очам любопытствующего, то потребна к тому Архимедова трость и Апеллесова кисть».
Другими словами, чтобы повторить этот шедевр, надо знать геометрию, как Архимед, и быть художником, как Апеллес, легендарный живописец, влюбившийся в написанный им портрет наложницы Александра Македонского и получивший в награду за свое искусство саму натурщицу.
«Не гербы предков, блеску тень…»
Когда пришло время позаботиться о будущем семьи, Борис Алексеевич решил поделить свое огромное состояние между детьми. Он установил доли наследства, оговорив при этом право пожизненно распоряжаться всеми вотчинами. Согласно завещанию, Дубровицы, как основное голицынское имение, предназначались старшему сыну – Алексею Борисовичу. Большие Вяземы передавались Василию Борисовичу, а Хотмынки и Марфино -Сергею Борисовичу.
При жизни Бориса Алексеевича все его многочисленное семейство проводило лето чаще всего в Дубровицах. Посещавший это имение Иоганн Корб указывал, что вместе с детьми Голицын воспитывал юного черкеса, неизвестно при каких обстоятельствах похищенного в Кабарде.
При крещении черкесу дали имя Александр Бекович Черкасский. Необычное отчество подтверждало легенду о его происхождении: русскому правительству было известно, что отец похищенного был беком, то есть горским князем. Голицын женил Александра Бековича на одной из своих дочерей – Марфе.
Женихов дочерям князь Борис Алексеевич выбирал из старинных княжеских фамилий – Ромодановских, Черкасских, Хованских, Прозоровских…
Рассматривая родословную потомков князя Б. А. Голицына, нельзя не обратить внимания на то, что роднился он весьма разборчиво – только с самыми родовитыми, по меркам XVII столетия, боярскими семьями, открыто пренебрегая отпрысками худородной аристократии, объявившейся при Петре I.
Старшего сына Алексея Борисовича отец женил в 1684 году на последней представительнице боярского рода Сукиных. Средний сын в 1702 году взял в жены Анну Алексеевну Ржевскую, предки которой происходили от смоленских князей. Женой младшего сына стала дочь боярина, вице-канцлера и адмирала Федора Головина – Прасковья (да и вторым браком С. Б. Голицын, уже после смерти отца, был женат на представительнице древнего боярского рода Милославских).
Вместе с неудачами на служебном поприще одряхлевшего Бориса Алексеевича постигли и семейные невзгоды. Умерла в зрелом возрасте одна из его дочерей. В 1710 году погиб сын Василий с молодой женой. Во время пира в доме князя Я. И. Кольцова-Мосальского их задавил, как и других знатных особ, обрушившийся потолок. В марте 1713 года скончался сорока двух лет от роду старший сын, Алексей Борисович Голицын, так и не успев вступить во владение обещанными Дубровицами.
В «Записках» Куракина А. Б. Голицын назван майором Преображенского полка. В 1706 году он был послан к «черным», армейским, полкам в полуполковники, а вскоре стал и полковником. Не его ли ранняя смерть переполнила скорбью Бориса Алексеевича, заставив удалиться в монастырь? Немного не дожил Б. А. Голицын и до трагедии семьи Бековичей.
С 1707 года А. Б. Черкасский в составе группы петровских пенсионеров изучал за границей морское дело. По возвращении в Россию Петр I определил его в Преображенский полк, рассчитывая использовать происхождение Черкасского в дипломатических и военных сношениях с народностями Северного Кавказа, а затем и в персидских делах. В 1714 году, в год смерти княэя Бориса Алексеевича, Петр направил Бековича в Хиву. На пути из Астрахани в Хиву случилось несчастье: на глазах Бековича утонули в Волге его жена и две малолетние дочери. А в Хиве погиб и сам А. Б. Черкасский.
Усадьба Дубровицы досталась вдове старшего сына Бориса Алексеевича – Анне Ивановне и ее старшему сыну Сергею Алексеевичу Голицыну. Последний женился, как видно, не без волеизъявления знатного деда на последней представительнице старинного служилого рода Толочановых, впавших в опалу еще с В. В. Голицыным. В царствование императрицы Анны Ивановны князь Сергей Алексеевич пребывал в невысоких армейских чинах, так ничем я не отличился и к тому же утратил связь с царский двором.
Императрица Елизавета Петровна вспомнила о внуке воспитателя своего отца, вернула его из дальних городов и в 1753 году назначила московским генерал- губернатором с чином тайного советника. Для престижа рода высокий ранг владельца Дубровиц, наверное, немалая заслуга. Но москвичам С. А. Голицын не запомнился, и его имя прочно забыто. За пять лет управления первопрестольной князь не оставил ни плохой, ни доброй памяти.
Вспоминаются по этому поводу строки державинской «Оды на знатность»:
И в более поздние времена среди сменявших друг друга поколений дубровицкой ветви Голицыных, пожалуй, не было ни одного первостепенного или даже второстепенного исторического деятеля. Словно потомков князя Бориса Алексеевича имел в виду Г. Р. Державин, когда писал:
В соседнем с Дубровицами Лемешове строится по заказу московского генерал-губернатора новая кирпичная церковь. Она занимает место деревянного Ильинского храма, который, если помните, был перенесен сюда из усадьбы Б. А. Голицына. В письменных источниках о Лемешове упоминается одновременно с Дубровицами в 1627 году. В ту пору Лемешово значилось деревней, где было всего четыре двора. Судя по описи, через двадцать лет к ним прибавилось еще шесть. Сперва деревня называлась иначе – Олешкова или Алешкова, йотом была известна как Млешово, и только к концу XVII столетия писцы остановились на современном варианте. В Окладных книгах за 1704 год записано таким образом: «за князем Борисом Алексеевичем село Лемешово, что была деревня Алешкова, а в селе крестьян 15 дворов, в иих 70 человек…»
Кирпичная лемешовская церковь, поставленная на высоком берегу Пахры, удачно вписалась в окрестный пейзаж. Ее скромная архитектура не претендует на соперничество с творением Петровской эпохи в Дубровицах, она привлекательна своей простотой. План сооружения характерен для елизаветинского времени – квадратное основное помещение перекрыто высоким, напоминающим купол, граненым сводом и дополнено прямоугольными помещениями алтаря и притвора. С запада вплотную примыкает приземистая колокольня, которая придает определенное своеобразие силуэту памятника. Плоские фасады оживляют скромные белокаменные вставки в виде угловых пилястр, ленточных наличников и профильных карнизов (эта отделка частично закрыта поздними пристройками). Больше фантазии зодчие вложили в завершение храма, поставив на свод крохотный вычурный барабан и главу, будто приплюснутую сверху невидимой тяжестью.
При подъезде к Дубровицам со стороны Подольска удаленная лемешовская церковь привлечет внимание лишь на короткое время. Взгляд невольно вернется к сверкающей прямо по курсу золотой короне белокаменного дубровицкого столпа.
Рядом со Знаменской церковью усадебный дворец. Он выстроен несколько позже – в середине XVIII века и потом неоднократно перестраивался. Архитектуру дворца некоторые ценители классицизма называли «нелогичной» и даже «курьезной». С точки зрения строгости стиля им казались чрезмерно грузными фронтоны над южными боковыми выступами – ризалитами, а над северными, напротив, весьма легковесными. Конструктивно неоправданной казалась иным несколько завышенная центральная часть здания с полуциркульными окнами под карнизом. Все это нередко рассматривалось вне строительной истории сооружения. Некоторые ревнители классицизма усматривали даже «неумение мастера справиться со всеми сложностями композиции». Однако при более объективном анализе неизбежно следует вывод, что отступление от привычной для классицизма строгой и ясной планировки допущено не случайно. Все дело в том, что в основе дворца было сохранено построенное, очевидно, при С. А. Голицыне здание в стиле барокко. Его центральная часть первоначально не была завышена, с боков же имелись характерные для барокко ризалиты, которые позже надстроили классическими фронтонами.
Сохранились до наших дней возведенные в соответствии с замыслом середины XVIII столетия каменные флигели, которые располагались относительно главного дома на диагональных осях. Утрачен лишь один из четырех флигелей – северо-восточный. Зато хорошо сохранившийся северо-западный флигель дает неплохое представление об изначальной архитектуре дома. Во вкусе елизаветинского времени этот флигель оформлен парными пилястрами, а его окна – ленточными наличниками, позволяющими довольно точно датировать постройку 1750-ми годами.
Флигель состоит из двух одинаковых по величине палат, разделенных сенямн. На западном фасаде, невидимом со стороны дома, исчезли окна с барочным декором, появился новый дверной проем и была пристроена терраса, а вход с южной стороны закрыл деревянный тамбур. Раньше в этом флигеле находилась квартира управляющего усадьбой. Образующие парадный двор одноэтажные южные флигели, возведенные также при С. А. Голицыне, были основательно перестроены в конце XVIII века, получив тогда отделку в стиле классицизма.
К елизаветинским временам относится и устройство в Дубровицах французского парка, ныне почти утратившего признаки регулярности. Парк занимал участок к западу от дворца, в конце его были построены служебные корпуса. Знаменский храм в этот период ни в ремонте, ни в переделках не нуждался. Владелец Дубровиц ограничивался лишь ежегодными указаниями мажордому Татаринову «О довольствии священника Иоанна Семенова».
После смерти С. А. Голицына в 1758 году Дубровицы достались его младшему сыну Алексею Сергеевичу (1723-1765), который, выйдя в отставку в звании полковника, поселился здесь безвыездно. Жизнь этого Голицына завершилась незаметно. Погребли его в родовой усыпальнице московского Богоявленского монастыря. А. С. Голицын оставил после себя долги и расстроенное хозяйство. Его наследник, двадцатипятилетний гвардейский офицер Сергей Алексеевич Голицын (Второй), вынужден был с имением расстаться. Он продал знаменитые и славные Дубровицы своему полковому командиру Григорию Александровичу Потемкину, фавориту императрицы Екатерины II.
Более ста лет Голицыны владели Дубровицами. И какое неуклонное скольжение вниз: от спесивого князя Бориса Алексеевича, который так и не признал себе ровней никого из окружения Петра I, до никому не известных теперь его потомков, вынужденных продать фамильную собственность временщику.
С. А. Голицын (1756-1795), прослужив всю жизнь в лейб-гвардии Преображенском полку, вышел в отставку в чине бригадира. Где, в каком имении закончил он свои дни, неизвестно. Дубровицы к тому времени давно ушли и из рук Потемкина.
В архивах пока не найдено купчей Г. А. Потемкина на Дубровицы. Усадьбой этот вельможа владел недолго- с 1781 по 1789 год. За эти годы занятый ответственными поручениями императрицы на юге России фаворит и светлейший князь мог побывать в Дубро'вицах считанное число раз, да и то проездом.
Григорий Александрович Потемкин (1739-1791), сын небогатого смоленского помещика, появился в Москве в 1746 году. Позже он учился в Московском университете вместе со своим родственником Д. И. Фонвизиным (будущим автором «Недоросля» и «Бригадира») и Н. И. Новиковым, ставшим крупным книгоиздателем.
Вместе с Новиковым Потемкин был отчислен из университета «за леность и нехождение в классы», хотя способности обоих заурядными никак назвать нельзя. В одно время поступили они и в гвардию. Служивший в кавалерии Потемкин был взят ординарцем к принцу Георгу Голштинскому и в чине вахмистра принял участие в дворцовом перевороте 1762 года. Он конвоировал в Ропшу Петра III, где тот был задушен.
В числе других лиц Екатерина II наградила Потемкина за участие в этих событиях. В списке отмеченных «вахмистру Григорьи Патиомкину» следовало два чииа по полку и 400 душ в Куньевской волости Московского уезда.
В первые годы правления Екатерины II Г. А. Потемкин не занимал высокого положения. До 1768года он служил в Синоде, потом был определен камергером ко двору императрицы. В год начала войны с Турцией Потемкин снял придворный мундир и надел военный, отправившись искать удачу в действующие полки. Главнокомандующий русской армией П. А. Румянцев в донесениях Екатерине отмечал личную храбрость ес бывшего камергера, который к концу войны был произведен в генерал-поручики.
Незадолго до Кючук-Кайнарджийского мира последовало неожиданное возвышение Потемкина. В феврале 1774 года он был определен в генерал-адъютанты императрицы, в октябре пожалован подполковником лейб-гвардии Преображенского полка (полковником считалась сама императрица), произведен в генерал- аншефы и назначен вице-президентом Военной коллегии. У героя русско-турецкой войны фельдмаршала Румянцева появился опасный соперник. Впрочем, Екатерина оценила сначала иные качества нового фаворита. В письме к барону ГримМу она объясняла причину своего внезапного расположения к Потемкину, сравнив его с получившим быструю отставку фаворитом Васильчиковым: «Я удалилась от некоего прекрасного, но очень скучнаго гражданина, который тотчас же был замещен, не знаю сама, как это случилось, одним из самых смешных и забавных оригиналов сего железного века».
Среди всех временщиков этот «оригинал», по общему признанию современников и историков, был наиболее выдающейся личностью. Один из его биографов А. Г. Брикнер, должно быть, справедливо отмечал: «В характере Потемкина соединены были совершенно противоположные качества – добро и зло, добродетель в пороки, замечательные умственные способности и большие нравственные недостатки. Он был в одно и то же время замечательным государственным деятелем и легкомысленным сибаритом, представителем всеобъемлющих проектов Екатерины и своенравным, корыстолюбивым аферистом. В нем были соединены гениальность и сила, героизм и фанфаронство, идеализм и цинизм, культурная утонченность и тупое варварство, гуманность и кичливое самолюбие, ум и сумасбродство».
Если рассматривать Потемкина не как государственного деятеля, а как помещика, откроется его неслыханная жадность. Небогатый от рождения, он в короткий срок приобрел величайшее в России состояние. Сначала Екатерина щедро оделяла его, затем он сам стал приобретать земельные владения. В Могилевской губернии ему принадлежал город Кричев и все «староста» Кричевское, в котором насчитывалось 14 тысяч душ. В 1777 году Потемкину были даны псковские деревни и две мызы в Ингерманландии, взятые за долги у графа Ягужинского, с 6 тысячами душ. В том же году ему пожалована была мыза Осиновая роща, принадлежавшая ранее Г. Г. Орлову.
Потемкину не терпелось закрепиться и возле Москвы, на старых боярских землях. Случай помог ему стать обладателем Дубровиц, купленных в 1781 году у задолжавшего кругом поручика С. А. Голицына. Потемкин особо дорожил этим приобретением…
Денег на покупку новых владений князь Потемкин не жалел. В Смоленской губернии его владения тянулись вдоль Днепра на 73 версты; в Могилевской губерния но левому берегу Днепра – на 45 верст; в Екатеринославской губернии, еще полностью не заселенной, прибрежные земли растянулись на 18 верст; около Херсова фавориту императрицы принадлежало 20 тысяч десятин земли и два лесистых острова. Золотой дождь пожалований сыпался ва Потемкина, даже когда при дворе замелькали новые фавориты. Всего Григорий Александрович, ставший в конце концов президентом Военной коллегии и генерал-фельдмаршалом, получил в подарок около 22 тысяч душ.
Конечно, сам Потемкин не вел хозяйственных дел. В Дубровнцах, как и в других его многочисленных имениях, распоряжались всем управляющие, которых он назначал, как правило, из своих офицеров. Власть управляющего Дубровнцамн не распространялась, однако, на строительные дела. На всякое новое дело требовалось распоряжение самого хозяина, а сделать это Потемкину было непросто. Ему никак не удавалось объехать свои владения.
В 1781 году князь Г. А. Потемкин отправляется в Поволжье учреждать Саратовское наместничество. В следующем году надолго уезжает в свою ставку Кременчуг, чтобы выполнить секретнейший рескрипт Екатерины II о присоединении Крыма к России «при первом к тому поводе». Следствием усилий Потемкина стала присяга крымских мурз на верность России, подписанная в июле 1783 года.
В войну за Крым вступила Турция, и Потемкин, заменив старого П. А. Румянцева, принимает командование русскими войсками. Деятельность фаворита на посту главнокомандующего противоречива. В недалеком прошлом кавалерийский унтер-офицер, он хорошо знал солдатскую жизнь, и это помогло ему провести правильную реорганизацию армии. Потемкин издал новый устав, переменил солдатам форму, велел обрезать косы, бросить пудру. Военными же успехами он был обязан чужому таланту, и прежде всего служившему под его началом А. В. Суворову.
На юге России Г. А. Потемкин прославился больше как деятельный администратор, устроитель новых губерний. По его инициативе были заложены Херсон, Николаев, Севастополь, Екатеринослав (ныне Днепропетровск) и другие города-крепости. В 1786 году Екатерина официально назначила Григория Александровича генерал-губернатором Новороссийского и Таврического края… При обширных обязанностях Потемкину редко удавалось бывать даже в Петербурге и еще реже в Москве.
Потерял Дубровицы могущественный владелец неожиданно. Имение захотела приобрести сама Екатерина II. Она заехала в подмосковные Дубровицы на обратном пути из Крыма. В путешествие императрица отправилась из Петербурга 2 января 1787 года. Путь ее лежал через Смоленск, Киев, Кременчуг. Из Херсона и Николаева царский поезд возвращался через Харьков (там императрица рассталась с Потемкиным, пожаловав его титулом князя Таврического), Белгород, Тулу и Москву.
«Журнал высочайшего путешествия», изданный в тот же год Н. И. Новиковым, извещал, что Екатерина II в сопровождении главнокомандующего Москвы и Московской губернии П. Д. Еропкина, предводителя московского губернского дворянства М. М. Измайлова и воинского генералитета «в половине дня 23 июня 1787 года въехала в Дубровицы, где изволила иметь обеденный стол». К семи часам вечера императрицу встречали уже в Коломенском.
Не для себя заприметила Екатерина это подмосковное имение с великолепной церковью. Среди сопровождавших ее лиц был новый фаворит, флигель- адъютант Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, родовитый молодой человек, которого хотелось отличить особой милостью, даже за счет верного Потемкина.
«За счастие поруки нету…»
В конце 1780-х годов настолько ощущался недостаток в имениях, пригодных для пожалования фаворитам, что иной раз Екатерине II приходилось покупать поместья у разных лиц, чтобы немедленно после того отдать их в пожалование. Так поступила она и с Дубровицами.
В век Екатерины случалось немало курьезных историй. Одна из них – возвышение Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова, которому уготовано было прожить в этой подмосковной усадьбе несколько лет.
Род Дмитриевых-Мамоновых вел начало от самого Рюрика, чем, бывало, кичились даже не глупые и образованные его потомки. Киевские князья до Владимира Мономаха были как бы корнями родословного древа Дмитриевых. Ствол его составляли князья смоленские, и от одного из них, Дмитрия Александровича, отходила ветвь собственно Дмитриевых. Были они в чести у первых московских князей, а один из Дмитриевых, боярин Григорий Андреевич, получил тогда прозвище Мамон. Его дети и стали писаться Дмитриевыми-Мамоновыми, дабы отличаться от прочих родственников. Но и эта ветвь дала несколько крепких отростков.
Дед нового фаворита Василий Афанасьевич Дмитриев-Мамонов обучался за границей морскому делу. При Анне Ивановне стал командиром Кронштадтского порта и главнокомандующим морскими силами на Черном море.
Его сын Матвей Васильевич, отец фаворита, при императрице Елизавете дослужился до полковника, а в 1763 году с пожалованием чина сухопутного бригадира назначен был вице-президентом Вотчинной коллегии. Никакими личными достоинствами М. В. Дмитрнев-Мамонов не обладал и дальнейшим продвижением по службе всецело обязан был обласканному императрицей сыну.
За год до возвышения Александра Матвеевича Матвей Васильевич был перемещен из Москвы в Смоленск на должность наместника губернии. При возвышении сына его поспешили возвратить в Москву, где он становится уже президентом оставленной на время Вотчинной коллегии. Одновременно он являлся и директором Межевой канцелярии, решавшей все вопросы дворянского землевладения. Тесные родственные отношения связывали Дмитриевых-Мамоновых с Потемкиным, а также и с Фонвизиными. Матвей Васильевич на несколько лет пережил сына и некоторое время был фактическим хозяином Дубровиц, ставших собственностью фаворита в 1787 году.
Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов родился в 1758 году. Он получил хорошее домашнее образование и поступил в гвардию. Карьера его складывалась обычно для людей этого круга. Сначала он по протекции отца в чине поручика гвардии был определен адъютантом к всесильному тогда Г. А. Потемкину. Благодаря его покровительству Александр Матвеевич оказался при дворе императрицы.
Находясь вдали от Петербурга, Потемкин для ограждения своих интересов желал иметь при особе государыни преданного флигель-адъютанта. Подходящим для такой роли человеком ему представлялся молодой Мамонов, и поэтому он рекомендовал Александра Матвеевича Екатерине, относившейся к самому Григорию Александровичу все более прохладно.
По отзыву современников, А. М. Дмитриев-Мамонов произвел при дворе благоприятное впечатление. Датский посланник Остен-Сакен писал о нем, что «он хорошо воспитан, наружность у него степенная, н, кажется, он обладает большим умом и живостью, чем Ермолов». По отзыву саксонского посланника Гельбига, дававшего обычно беспощадные характеристики русским придворным, Дмитриев-Мамонов «был очень умен, проницателен и обладал такими познаниями… в некоторых научных отраслях, особенно же во французской и итальянской литературах, что его можно было назвать ученым; он понимал несколько живых языков, а на французском говорил и писал в совершенстве».
Поделиться книгой: