Вернувшиеся

Вскоре в церкви остались только пастор с женой и семейство Уилсонов, которое, не желая привлекать к себе излишнее внимание, тихо сидело в маленьком флигеле — подальше от глаз и памяти горожан, словно каждый из них вообще не возвращался из чертогов мертвых.

— Я так понял, что Фред честно высказал вам свое мнение, — произнес Харольд, когда Люсиль устроилась в кабине грузовика.

Она, пыхтя и взмахивая руками, сражалась с ремнем безопасности Джейкоба.

— Эти люди… такие… такие непорядочные!

Пряжка ремня щелкнула, акцентируя ее слова. Люсиль нажала на кнопку стеклоподъемника. Механизм сработал только с третьей попытки. Старуха с недовольным видом сложила руки на груди. Харольд включил зажигание. Мотор завелся с грозным ревом.

— Я смотрю, Джейкоб, твоя мама снова прикусила язык. Наверное, отсидела все собрание и рта не раскрыла, верно?

— Да, сэр, — ответил Джейкоб.

На лице мальчика засияла улыбка.

— Замолчите! — огрызнулась Люсиль. — Оба замолчите!

— Наверное, ей не дали возможность использовать ее забавные слова. А ведь ты знаешь, как это злит ее, верно?

— Да, сэр.

— Я не шучу! — сказала Люсиль, хотя ее уже распирало от смеха. — Вот сейчас выйду, и вы больше меня никогда не увидите.

— А кто-нибудь там использовал забавные слова?

— Да, Судный день, — ответил мальчик.

— О, действительно необычная фраза. Судный день! Это то, что случается, когда ты проводишь в церкви слишком много времени. Поэтому я туда не хожу.

— Харольд Харгрейв!

— Как поживает пастор? Он хороший парень, хотя и родился где-то в Миссисипи.

— Он дал мне леденец, — сказал Джейкоб.

— Как мило с его стороны, — фыркнул Харольд.

Грузовик, одолев подъем, помчался по темной дороге к дому.

— Он хороший человек.

Церковь затихла. Пастор Питерс вошел в небольшой кабинет и устроился за темным деревянным столом. Откуда-то издалека донесся приглушенный рев грузовика. Мир снова стал простым и знакомым. И это было хорошо.

Письмо лежало в ящике стола под стопкой документов, ожидавших его подписи. Рядом находились тексты проповедей на различных стадиях готовности. Бумаги и письменные принадлежности, разбросанные на столе, вполне соответствовали тому уровню общего беспорядка, который царил в кабинете. В дальнем углу комнаты стояла старая лампа. Ее тусклый янтарный свет подсвечивал шкафы, заполненные под завязку книгами. К сожалению, в эти дни литература не доставляла ему удовольствия. Одно письмо разрушило работу многих фолиантов, отняв комфорт, который предлагали книги.

Письмо гласило:

Уважаемый мистер Роберт Питерс.

Международное бюро «вернувшихся» информирует вас, что вами активно интересуется одна из наших подопечных. Ее зовут Элизабет Пинч. Обычно мы, руководствуясь нашей политикой, не предоставляем посторонним людям никакой информации о «вернувшихся». Во многих случаях эти персоны ищут свои семьи, в чем мы помогаем им. Но мисс Пинч пытается найти ваш адрес. Для детального ознакомления с нашей нормативной политикой в отношении подобных ситуаций мы просим вас ознакомиться с пунктом 17 статьи 21.

Пастор Питерс посмотрел на письмо и так же, как при первом прочтении, почувствовал глубокую неуверенность в правильности прожитой жизни.

Джин Ридо

— Ты должен развлекаться с молодыми поклонницами, — сказала она. — Хотя бы равными тебе по возрасту.

Она, пыхтя, развернулась на небольшой железной кровати.

— Ты теперь известная личность. А я просто старуха.

Молодой скульптор пересек комнату и опустился перед ней на колени. Он положил голову на бедра возлюбленной и поцеловал ее ладонь, что заставило женщину осознать морщинки и старческие пятна, появившиеся на этой руке в последние годы.

— Всеми достижениями я обязан тебе, — прошептал пылкий скульптор.

Он был ее кумиром тридцать лет. Она следила за его творчеством, сначала обучаясь в колледже, затем работая в музее. Однажды ароматным летним вечером в Париже — в 1921 году — он попал под колеса машины и умер. А теперь он снова был с ней. Она обладала им полностью — его любовью, чувствами и плотью. Это пугало ее.

Наконец, на улице стало тихо. Полицейские разогнали толпу зевак.

— Если бы такая слава пришла ко мне в прошлые годы, то, возможно, моя жизнь была бы другой, — сказал он.

— Великие скульпторы получают признание только после смерти.

Она улыбнулась и пригладила его волосы.

— Никто не ожидал, что вы начнете возвращаться и пользоваться своей известностью.

Она потратила годы, изучая его творения и биографические данные. Она представить себе не могла, что окажется с ним в одной постели, вдыхая его запах и чувствуя колючий подбородок. (Он всегда хотел вырастить бороду, но обстоятельства не позволяли этого.) Они сидели по ночам и говорили обо всем на свете — обо всем, кроме его искусства. Искусство в достатке освещалось прессой. Одним из самых популярных заголовков в газетах стал слоган: «Джин Ридо — «вернувшийся» великий скульптор».

В статьях говорилось, что он был первым из надвигавшейся лавины старых мастеров. «Вернулся гениальный скульптор! Вскоре мы встретим и других маститых корифеев искусства!»

Теперь он стал всемирно известным. Шедевры, созданные им почти столетие назад — работы, которые продавались лишь за несколько сотен франков, — сейчас расходились за миллионы долларов. У него появились фанаты. Но ему была нужна только Марисса.

— Ты сохранила меня для истории, — сказал он, словно кот, прижимаясь щекой к ее коленям. — Ты восхваляла мои скульптуры, когда никто другой не знал меня.

— Считай, что я твоя прислуга, — ответила женщина. — Хранительница твоего творчества.

Она запястьем убрала с лица длинные пряди волос — волос, которые ежедневно становились все более седыми и тонкими.

— Разве это не так?

Он смотрел на нее синими глазами. Даже разглядывая зернистые черно-белые фотографии, которые она собирала годами, Марисса знала, что его глаза были такими синими и прекрасными.

— Меня не волнует наш возраст, — сказал он. — Я всего лишь скульптор среднего уровня. Но теперь я знаю, что мое искусство вело меня к тебе.

Он вновь поцеловал ее.

Глава 5

Все начиналось с малого (хотя большие дела всегда так зарождаются): просто с одной правительственной машины марки «Краун Виктория», одного агента из Бюро, двух юных солдат и мобильного телефона. Затем потребовался только один звонок, и «карусель» завертелась. Беллами разместился в старой школе. Теперь там не было ни учеников, ни классов — практически ничего, кроме потока машин и грузовиков, а также мужчин и женщин из Бюро, которые за несколько дней организовали здесь лагерь временного содержания.

Бюро подготовило для Аркадии особый план развития. Та изоляция, которая все прошлые годы душила городскую экономику, теперь вдруг оказалась ценным плюсом для Бюро. Конечно, в Уайтвилле имелись рестораны и отели и даже фабрики, которые правительство могло использовать для своего замысла. Но там жило много людей. Почти пятнадцать тысяч. А сколько дорог и шоссе пришлось блокировать с обеих сторон? Причем очень быстро!

Тем временем Аркадия и без того уже являлась почти вымершим городом — все так, как хотелось Бюро. Осталась только горстка людей, и среди них не было известных персон. Просто фермеры и мельники, механики и слесари, машинисты и прочие образчики жалкого существования. «Никто о них не будет вспоминать». По крайней мере, так сказал полковник.

Полковник Уиллис. От одной лишь мысли о нем живот Беллами сжимался в тугой узел. Он мало знал о полковнике, и это вызывало у него тревогу. В век информации нельзя доверять людям, которых невозможно найти в «Гугле» или «Твиттере». Но о личных предпочтениях Беллами мог размышлять только в поздние вечерние часы, когда он приходил в свой гостиничный номер. Все его внимание было поглощено повседневными делами на службе, и в частности опросом населения.

Школьный класс был маленьким. Его стены пропахли плесенью, свинцовыми белилами и запахом времени.

— Начнем с главного вопроса, — сказал Беллами, откинувшись на спинку стула и поместив блокнот на колено. — С вами случалось нечто необычное, о чем вы оба хотели бы рассказать?

— Нет, — ответила Люсиль. — Ничего того, что осталось бы в памяти.

Джейкоб кивнул головой, выражая согласие. Он был полностью сосредоточен на лоллипопе[1].

— Но я полагаю, вы найдете в своем перечне такие вопросы, — продолжила Люсиль, — которые помогут мне понять, что со мной случались странные вещи. Вы же опытный следак.

— Мне кажется, вы немного грубовато определили мой статус.

— Возможно, — призналась Люсиль. — Прошу прощения.

Она облизала подушечку большого пальца и вытерла с лица Джейкоба липкое пятно от сладости. Для этой встречи она одела его в красивую одежду: новые черные штаны, ярко-белую рубашку с кружевным воротником, начищенные до блеска туфли и даже новые носки. Он был хорошим мальчиком и старался сохранять свой наряд в приличном состоянии.

— Мне просто нравятся своеобразные слова, — добавила Люсиль. — Иногда они звучат грубовато… Но поверьте, я только хочу разнообразить свою речь.

Закончив вытирать лицо Джейкоба, она быстро провела ревизию собственной внешности. Люсиль пригладила длинные серебристые волосы, проверила ладони на наличие грязи и, не найдя таковой, взглянула на подол платья. Она пригнулась, незаметно опуская локтем край кремового платья еще ниже — не потому, что он был расположен высоко; помилуй Боже, нет! Она просто вела себя как приличная женщина. Люсиль нарочито соблюдала все манеры, поскольку находилась в компании мужчины, а в подобных ситуациях дамам полагалось проявлять пристойность и умеренную скромность. Кстати, пристойность было еще одним словом, которое Люсиль хотела бы использовать в беседе.

— Пристойность, — чуть слышно прошептала она, поправляя свой воротник.

— Люди часто сообщают нам о том, что «вернувшиеся» имеют затруднения со сном, — произнес Беллами.

Агент поднял блокнот с колена и переместил его на стол. Он не переставал удивляться тому, что школьный учитель маленького городка имел такое большое рабочее место — хотя, если немного подумать, подобное отношение к вещам было здесь вполне уместным. Беллами придвинулся к столу и убедился, что устройство звукозаписи работало. Он сделал пометку в блокноте и посмотрел на Люсиль, ожидая, когда она отреагирует на его заявление. Вскоре стало ясно, что без уточнений она не даст ему ни одного ответа. Первым, что он записал в блокноте, было слово яйца. Со стороны это выглядело бы занятно.

— Точнее, речь идет не о затруднениях, — продолжил Беллами, пытаясь говорить сонно и медленно, как южане, а не как янки. — Просто «вернувшиеся» мало спят. Они не жалуются на усталость и недомогание, но, по словам родственников, проводят без сна по нескольку дней и отдыхают всего два-три часа.

Он откинулся на спинку, оценивая удобство деревянного кресла. Качество мебели было отменным.

— Возможно, мы хватаемся за соломинку, — сказал агент. — Благодаря таким опросам населения мы пытаемся найти какие-то аномалии. Нам интересны странности не только в жизни «вернувшихся», но и… обычных людей.

— Значит, вы спрашиваете обо мне и Джейкобе? — ответила Люсиль, осматривая комнату.

— Да, о вас обоих. Миссис Харгрейв, расскажите пока о себе. Вы имеете какие-то расстройства сна? Вам не докучают кошмары? Или бессонница?

Люсиль поерзала на стуле и посмотрела в окно. День был ярким и солнечным. Все сияло и пахло весной — и даже запахом приближавшегося лета. Женщина вздохнула и потерла ладони. Затем она сложила руки на коленях. Но те не хотели оставаться там, поэтому Люсиль потеребила платье и обняла сына, как делают многие матери в моменты смущения и неловкости.

— Нет, — ответила она. — Я полвека плохо спала. Каждую ночь меня терзала бессонница. Каждый день я ходила, не смыкая глаз. Казалось, что даже дремота сторонилась меня. Я болела от непрерывного бодрствования.

Она улыбнулась.

— Теперь я сплю каждую ночь. Мирно, глубоко и с благозвучным храпом. Я уже и не припомню, когда так спала хорошо.

Люсиль снова переместила руки на колени. На этот раз они остались там.

— Теперь у меня здоровый сон, — продолжила она. — Все, как полагается людям. Я закрываю глаза вечером, а когда они открываются, в окне уже светит солнце. Мне кажется, что именно так и должно быть.

— А что насчет Харольда? Он нормально спит?

— Как убитый. У него со сном никогда особых трудностей не было.

Беллами сделал запись в блокноте. Апельсиновый сок. Мясо (лучше стейк). Затем он вычеркнул слово «стейк» и заменил его жареной говядиной. Через несколько секунд он повернулся к Джейкобу.

— Как ты относишься к нашей беседе?

— Прекрасно, сэр. Я в полном порядке.

— Но ведь все это выглядит странным, не так ли? Вопросы, медицинские анализы, люди, которые суетятся вокруг тебя.

Мальчик пожал плечами.

— О чем ты хотел бы поговорить?

Джейкоб вновь пожал плечами. Его плечи, огибая детское лицо, приподнялись почти до ушей. Он выглядел как милая карикатура, талантливо нарисованная масляными красками. Рубашка рельефно собралась в складки около ушей. Брови опустились вниз, почти закрывая глаза. Он будто ожидал тычок от матери.

— Я в порядке, сэр, — повторил мальчик.

— Я могу задать тебе другой вопрос? Крутой вопрос?

— Лучше говорить «серьезный», а не «крутой». Так учит меня мама.

Джейкоб посмотрел на Люсиль. Та застыла на месте, застигнутая врасплох где-то между удивлением и одобрением.

Беллами усмехнулся.

— Наверное, ты прав, — сказал он. — Так я могу задать тебе сложный вопрос?

— Не знаю, — ответил Джейкоб. — Может, вместо этого послушаете мою шутку?

В его глазах вдруг вспыхнули веселые искорки.

— Я знаю много хороших шуток!

Агент сложил ладони в «ковшик» и пригнулся к столу.