Помоги проекту - поделись книгой:
— Что?
А ведь он прекрасно расслышал вопрос.
— Разреши мне выйти наружу. Пожалуйста!
Из всех щелей старой памяти к нему пришли напоминания о том, каким мягкотелым и беззащитным он становился, когда ему говорили «пожалуйста».
— Твоя мать рухнет в обморок, — ответил он.
— Ну хотя бы чуть-чуть.
Харольд фыркнул, едва удержавшись от смеха. Он потянулся за сигаретой, но не нашел ее, хотя мог поклясться, что у него была еще одна. Он похлопал себя по груди и по бедрам. В нагрудном кармане, где не оказалось сигареты, старик вдруг обнаружил маленький серебряный крестик — наверное, чей-то подарок. Все воспоминания о нем почему-то стерлись из памяти. Харольд даже не помнил, что носил его. Но почему он тогда смотрел на него, как на орудие убийства?
На распятье когда-то были выгравированы слова: «Бог любит тебя». Теперь они стерлись. Остались только «о» и половина буквы «т». Глядя на крестик, он вдруг начал потирать его большим пальцем — как будто вся рука принадлежала не ему, а какому-то другому человеку.
Джейкоб стоял на кухне за сеточной дверью. Он прислонился к косяку, скрестив ноги и убрав руки за спину. С задумчивым видом мальчик рассматривал линию горизонта, затуманенную косым дождем. Затем его взгляд перешел на отца. Он печально вздохнул и прочистил горло.
— Как, наверное, было бы здорово выйти наружу, — драматичным тоном произнес ребенок.
Харольд рассмеялся.
На кухне что-то жарилось. Люсиль напевала веселую песню.
— Ладно, иди сюда, — сказал старик.
Джейкоб вышел и сел у ног Харольда. Словно в ответ, дождь превратился в ливень. Вместо того чтобы падать с небес, он буквально вонзался в землю. Его струи хлестали по ограде веранды, разбрасывая брызги во все стороны. Но отец и сын не замечали этого. Какое-то время старик и некогда мертвый мальчик смотрели друг на друга. Округлое и гладкое лицо ребенка было покрыто веснушками. Волосы песчаного цвета, немного длинноватые руки и юное тело, отрицавшее свои пятьдесят лет. Он выглядел крепким и здоровым.
Старик смущенно облизал губы. Его большой палец по-прежнему полировал серебряный крестик. Мальчик не двигался. Если бы время от времени он не моргал, его можно было бы спутать с мертвым.
— Вы хотите оставить его у себя?
Голос Мартина Беллами все еще звучал в голове Харольда.
— Не мне об этом говорить, — ответил старый Харгрейв. — Пусть Люсиль вам скажет. Спросите у нее. Я соглашусь с любым ее решением.
Агент кивнул головой.
— Я понимаю вас, мистер Харгрейв. Однако мне необходимо выслушать и ваше мнение. Все сказанные вами слова останутся между нами. Я даже не буду ничего записывать. Мне нужен ваш ответ. Я должен знать правду. Так вы хотите оставить Джейкоба в своей семье?
— Нет! Ни за что на свете! Но разве у меня есть выбор?
Глава 3
Подобно другим небольшим городкам на юге Америки, Аркадия располагалась в сельской местности. Она начиналась с маленьких деревянных коттеджей, которые дремали на широких участках по обе стороны двухполосного шоссе, петлявшего среди сосен, кедров и белых дубов. Весной и летом здесь и там виднелись поля кукурузы и сои. Зимой тут оставалась только голая земля.
Через пару миль поля редели, а дома попадались все чаще. На территории города заезжие путники находили только два уличных фонаря, неуклюже спроектированную транспортную сеть и множество тупиков со старыми обветшалыми домами. Единственными новостройками были здания, восстановленные после мощных ураганов. Они блестели свежей краской и внушали людям мысль, что в этом старом городе можно было встретить нечто новое. Однако ничего нового в Аркадии не происходило — до тех пор, пока не появились «вернувшиеся».
Домов и улиц было немного. В центре города стояла школа: старое кирпичное здание с маленькими окнами и узкими дверьми. Установленная там система воздушного кондиционирования не работала. Чуть дальше на север — на вершине небольшого холма у самой границы города — располагалась церковь. Построенная из толстых бревен и обитая вагонкой, она походила на маяк, и этот духовный светоч напоминал горожанам о верховной власти, которая всегда была над ними.
Церковь никогда не посещало столько людей — по крайней мере, с 1972 года, когда в город приезжала «Соул Стиррерс» — та бродячая группа исполнителей спиричуэлс, в которой на басу играл еврей из Арканзаса. Посетители едва не стояли на головах друг у друга. Церковную лужайку заполнили автомобили и грузовики. Чей-то ржавый пикап, нагруженный поленьями, припарковался под распятием в центре газона. Казалось, что Иисус, спустившись с небес, решил сходить в скобяную лавку. Свет задних фар подсвечивал небольшую доску объявлений, которая гласила: «Бог любит вас! 31 мая состоится вечеринка с жареной рыбой». Машины стояли до самого изгиба шоссе, а такое было только в 63-м (или в 64-м году?), когда хоронили троих Бенсонов, погибших в ужасной аварии — в тот дождливый день весь город съехался, чтобы оплакать их гибель.
— Ты должен пойти с нами, — сказала Люсиль. — Что подумают люди, если не увидят тебя в церкви?
Харольд остановил грузовик на обочине дороги и похлопал рукой по нагрудному карману рубашки, в котором находились сигареты. Люсиль, расстегнув ремень безопасности, пригладила волосы Джейкоба.
— Они подумают так, — ответил ее муж. — «О, старый Харгрейв не пришел на вечернюю службу! Слава Богу! Хоть кто-то в эти времена безумия остается таким, каким был всегда!»
— Строптивый язычник! Сегодня здесь проводится не служба, а городское собрание. Так что мог бы и сходить для разнообразия.
Люсиль вышла из грузовика и поправила платье. Это была ее любимая вещь, которую она носила по особым случаям. Ткань собирала пыль с любой поверхности. Ее первоначально блестящий оттенок потускнел до пастельного зеленоватого тона. Небольшие кружевные цветочки, пришитые вдоль воротника, соответствовали узору по канту тонких рукавов.
— И что я о тебе так беспокоюсь? — сказала она, отряхивая от пыли подол платья. — Ненавижу этот грузовик!
— Ты ненавидела все грузовики, которыми я владел.
— Но ты все равно продолжал их покупать.
— А я могу остаться здесь? — спросил Джейкоб, вертя в пальцах пуговицу на воротнике рубашки.
Каким-то таинственным образом пуговицы всегда имели власть над ним.
— Я с папочкой мог бы…
— Мы с папой могли бы, — поправила его Люсиль.
— Нет, — едва не рассмеявшись, ответил Харольд. — Иди со своей мамой.
Он сунул сигарету в рот и почесал подбородок.
— Табачный дым вредит детям. У тебя появятся морщины и плохое дыхание. От дыма ты можешь стать волосатым.
— И упрямым, как твой папа, — добавила Люсиль, помогая мальчику выйти из машины.
— Мне кажется, они не захотят меня там видеть, — сказал Джейкоб.
— Иди со своей мамой, — командным тоном велел Харольд.
Он прикурил сигарету и втянул в себя столько никотина, сколько позволяли его старые изношенные легкие.
Когда его жена и существо, которое могло быть или не быть их сыном (он все еще не определился в этом вопросе) растворились в вечерней мгле, Харольд сделал еще одну затяжку и выпустил дым в открытое окно. Какое-то время он задумчиво смотрел на зажатую между пальцами сигарету, а затем, почесав подбородок, перевел взгляд на церковь. Та нуждалась в покраске. Глядя на шелушившиеся стены, трудно было сказать, в какой первоначальный цвет они были выкрашены. Но любой человек понимал, что раньше здание выглядело более величественным. Старик попытался вспомнить цвет церкви, когда краска была свежей. Он не сомневался, что находился где-то рядом во время ремонта. Харольд даже помнил, что работу проводила какая-то компания из Саутпорта. Но ее название забылось, как и первоначальный цвет краски. В памяти остался только нынешний поблекший вид.
Впрочем, память всегда функционировала так. С ходом времени она стиралась или покрывалась патиной тревог и упущений. Разве можно было доверять воспоминаниям?
Джейкоб казался живым фейерверком — быстрым и ярким огнем. Харольд помнил, как мальчишка попадал в неприятности, бегая по церкви или приходя домой после заката. Однажды он едва не довел Люсиль до истерики, забравшись на грушу Генриетты Уильямс. Они выкрикивали его имя и просили слезть с дерева, а он сидел наверху, затуманенный листьями, среди спелых груш и пестрых пятен солнечного света. Наверное, паренек неплохо посмеялся над напуганными женщинами.
В свете уличных огней Харольд заметил птицу, слетевшую с церковной колокольни — серия взмахов маленьких и сильных крыльев. Она поднялась вверх и пролетела мимо, словно снежинка в ночи, подсвеченная фарами машины. Одно мгновение, и она исчезла, чтобы никогда не возвратиться вновь.
— Это не он, — прошептал Харольд.
Старик бросил сигарету на землю и откинулся назад на старое заплесневевшее сиденье. Он опустил голову на подголовник и попросил свое тело дать ему покой без сновидений и воспоминаний.
— Это не он…
Крепко сжимая руку Джейкоба и морщась от боли в бедре, Люсиль с трудом протискивалась сквозь толпу, собравшуюся перед церковью.
— Прошу прощения. Эй, Мэкон, как поживаешь? Простите. Извините. О, Вэнис, привет! Я не видела тебя веками. Как твои детки? Хорошо? Приятно это слышать. Аминь. Береги себя. Извините. Простите. Эй, там, подвиньтесь. Я прошу прощения.
В ответ на ее просьбы толпа расступалась в стороны, озадачивая Люсиль такой снисходительностью. Неужели в мире еще оставались приличия и манеры или люди просто относились к ней как к немощной старухе? Или, возможно, они поступали так из-за мальчика, который шел рядом с ней. Предполагалось, что этим вечером здесь не будет никого из «вернувшихся». Но Джейкоб был ее сыном, первым и последним. И ничто, и никто — даже смерть или ее внезапное отсутствие — не могли заставить Люсиль относиться к нему как-либо иначе.
Мать и сын нашли места на передней скамье рядом с Хелен Хейс. Посадив Джейкоба между ними, Люсиль настроилась на облако шепота, которое, будто утренний туман, накрывало собой все пространство.
— Как много людей, — сложив руки на груди и покачав головой, сказала она.
— Я давно уже не видела многих из них на воскресных службах, — ответила Хелен Хейс.
Почти все жители Аркадии и ближайших окрестностей были связаны друг с другом родственными отношениями. Например, Хелен и Люсиль являлись кузинами. Люсиль выделялась чертами, присущими семейству Дэниелсов: высокий рост, длинные руки и тонкие запястья, нос, создававший острую прямую линию под карими глазами. С другой стороны, Хелен состояла из округлостей, толстых запястий и широких скул на лунообразном лице. Только ее волосы, прямые и серебристые — хотя когда-то черные, как креозот, — доказывали, что обе женщины действительно имели родственные связи.
Хелен была пугающе бледной. Она говорила сквозь сжатые губы, что придавало ей серьезный и немного подавленный вид.
— Ты думаешь, что когда эти люди наконец пришли в церковь, они сделали это ради Господа? Нет! Иисус был первым, который вернулся из мертвых, но подобные факты не заботят язычников.
— Мама? — прошептал Джейкоб, все еще покручивая пуговицу, болтавшуюся на его рубашке.
— Они пришли сюда славить Христа? — продолжила Хелен. — Они решили помолиться? Но когда кто-то из них платил десятину? Когда они приходили сюда на Пасху? Скажи мне, Люсиль. Вон там стоит мальчик Томпсон…
Она указала пухлым пальцем на группу подростков, толкавшуюся в заднем углу церкви.
— Когда в последний раз ты видела его в церкви?
Она насмешливо хрюкнула.
— Его так долго не было, что я подумала, будто он умер.
— Он действительно умер, — тихо ответила Люсиль. — Ты знаешь это, как и все остальные, кто сейчас глазеет на него.
— Мне казалось, что это собрание замышлялось только для нас. Ну, ты меня понимаешь.
— Каждый здравый человек осознает, что такого не должно происходить, — ответила Люсиль. — И, честно говоря, они здесь чужие. Но это собрание затрагивает их интересы. Почему им здесь не место?
— Я слышала, Джим и Конни живут в церковном флигеле, — сказала Хелен. — Ты можешь в такое поверить?
— Правда? Я не знала. Но почему они не могут жить под сенью церкви? Они наши сограждане.
— Они были нашими согражданами, — поправила ее Хелен без какого-либо намека на симпатию.
— Мама? — прервал их Джейкоб.
— Да? — ответила Люсиль. — Что такое?
— Я голоден.
Люсиль засмеялась. Напоминание о том, что у нее был оживший сын, который вновь проголодался, принесло ей огромную радость.
— Ты только что ел!
В конце концов, Джейкобу удалось оторвать от рубашки висевшую пуговицу. Он держал ее в маленькой белой руке и внимательно изучал, словно задачу по арифметике.
— Я голоден.
— Аминь, — сказала Люсиль.
Она похлопала его по колену и поцеловала в лоб.
— Когда вернемся домой, я найду для тебя что-нибудь вкусненькое.
— Персики?
— Если ты так хочешь.
— Глазированные?
— Хорошо.
— Папа и я могли бы… — с улыбкой начал Джейкоб.
— Мы с папой, — поправила его Люсиль.
Несмотря на середину мая, старая церковь раскалилась до кипения. Она никогда не имела системы воздушного кондиционирования, и при таком количестве людей, спрессованных, как осадочные отложения, застоявшийся воздух вызывал у прихожан тревожное чувство, что в любой момент могло случиться нечто драматическое.
Поделиться книгой: