Переселенцы

Другой его товарищ казался постарше: это был человек около пятидесяти пяти лет, исполинского роста, атлетического сложения, с черным лицом, как у цыгана, мрачно-нахмуренным и грубым; совершенно открытое темя, исполосанное глубокими морщинами и покрытое загаром, несмотря на только что начинавшуюся весну и длинный промежуток зимы, делалось еще смуглее в соседстве с серовато-желтыми клочками волос, которые закрывали ему уши; его короткие мускулистые руки, пальцы с пучками волос между суставами и могучая шея показывали страшную силу; не только не чувствовал он тяжести полновесной сумы, висевшей у него за спиною, но ничего, казалось, не значило бы ему взвалить на плечи любой мельничный вал. Говорил он отрывисто, и голос его звучал как из бочки.

Третий товарищ был тщедушный, низенький старичок, согбенный годами; ему безошибочно можно было дать восемьдесят лет; на сморщенном лице его все черты как будто прищуривались; оно сохраняло самое жалкое, униженное, полазчивое выражение.

Глаза его видели еще ясно; но, вероятно повинуясь жалкой роли своей, старик закрыл их, как только вошел в избу и увидел при свете лучины постороннего человека.

Весельчак между тем суетливо выступал вперед, держась одной рукой за конец палки, которая находилась в руках худенького, бледного мальчика лет восьми, обутого в такие лапти, что они пришлись бы впору великану; другою рукою весельчак водил по воздуху; ладонь его случайно встретила лицо старичка, и он закричал во все горло:

– Ослеп! ослеп! Братцы-кормильцы, ослеп! Слышь, Верстан[18], смотри-тка: старик-то наш ослеп! а ведь сейчас еще видел; недавно ослеп и ничего уж не видит, сердечный!..

– Молчи, чужой, – шепнул Верстан.

– Свой, – шепнула в свою очередь Грачиха, шедшая, чтоб запереть дверь.

– Что ж ты нам, «масья»[19], ничего не сказала? – крикнул весельчак, – э-эх! купил, значит, корову, привел домой, стал было доить, а тут уж был бык! – добавил он, уперев руки в бока и став козырем.

– Мальчик его? – спросил Верстан, указывая старухе на Степку.

– Мой! – отозвался Филипп, к которому, после первого беглого взгляда, возвратилась уверенность.

Весельчак остановился, внимательно прислушался к голосу незнакомца. Услышь он его хоть десять лет назад, он и тогда не ошибся бы; но голос был ему незнаком; приняв Филиппа за своего брата слепца[20], он повернулся к нему и спросил:

– Откуда, небоже?

– Прохожий…

– Вот это ладно, похвалить можно, – произнес слепой тоном недоверчивым и насмешливым, – отколева ни шел, нас не миновал, к куме в гости зашел – это ладно!..

Но, вероятно не довольствуясь неопределенным ответом Филиппа и побуждаемый подозрительным любопытством, свойственным слепым, весельчак обратился к вожаку своему и сказал ему на своем наречии, чтоб он подвел его к чужому мальчику; поровнявшись со Степкой, слепой неожиданно опустил ему на голову свободную руку свою и так быстро ощупал ему лицо, что тот не успел отвернуться.

– Э-э! курносый какой!.. да и зубы-то заячьи – едоват, должно быть, паренек-то… Мотри, Мишка, близко не подходи: укусит! – произнес слепой. – Эвна… э! ах ты! поди какой, драться еще вздумал! – подхватил он, почувствовав на руке кулак Степки, – ну, давай, давай, когда так… только, чур, мотри, подножки не ставь… давай, берись; кто кого…

– Полно тебе, бешеный… как те звать-то?

– Фуфаев, касатка… Фуфаев!.. Зовут Евдоким, величают Фуфаев…

– Полно, когда так: чего развозился? – продолжала Грачиха, появляясь в маленькой дверце между печью и перегородкой.

Там, за перегородкой, успели уж расположиться мрачный Верстан, старик, Филипп, и слышались расспросы: откуда? куда? – расспросы, на которые Филипп отвечал самым сбивчивым образом.

– Мишка, – сказал слепой, пробираясь ощупью по палке к своему вожаку, получившему от Степки на свой пай несколько ударов, предназначавшихся слепому. – Мишка, – прибавил он, сбрасывая наземь суму, – садись-ка, поужинай… Вишь у нас с тобой сколько корок-то!.. живой человек – проглотишь!.. да и товарища угости. Выбирайте что ни на есть самую сладенькую из всех – гуляем, значит!.. А жестко покажется, хозяйка молочка даст для праздничка… Где нищий не бывал, там, слышь, по две милостыни дают – так ли, «масья», а?..

– Полно, полно балясничать-то! – ворчала Грачиха, – спать ложись; не время с вами возиться.

Оставив вожака своего, который сел, пригорюнясь, на лавку в первой половине избы, слепой ощупью направился к хозяйке.

Войдя за перегородку, он ощупал ладонью каждого из присутствующих, расположился подле Филиппа и, приподняв руку, провел, как бы нечаянно, ладонью по лицу его.

– Дальше, брат; я этого не люблю, – проговорил он грубо, отталкивая руку.

– Экой ты какой!.. как же так?.. Ведь вот товарищи тебя видят… а мне так уж, стало быть, и нельзя… и мне хочется!.. Даром у меня глаза-то глядят, как собаки едят, и ничего не вижу!.. «Перебухи-то у меня в пучки сбежали»[21], там и остались, удержал насилу… Ты этим не обижайся… как те звать-то?

– Евдокимом, – наобум отвечал Филипп.

– Э! ну вот еще и тезка!.. Эка знатная у тебя компания собралась, «масья»! Ты не чаяла, небось, дорогих гостей… оно и все так-то: около проруби и всё слетаются белые голуби! – подхватил Фуфаев, – чем-то нас только угощать станешь?.. Не брезгливый народ! давай хоть «крёса»[22], и то съедим… мы люди заезжие, у тебя добро-то завозное – жалеть, стало, нечего.

– Хлеб ешь, коли голоден…

– Да что хлеб! «Сушак»[23] у нас и свой есть! в своих амбарах много, вишь! – сказал он, похлопывая по суме старика, который жадно ухватился за нее обеими руками, – чего испугался, дядя Мизгирь? уж полно, нет ли у тебя тут денег, в суме-то? – подхватил Фуфаев.

Он остановился, поднял брови, выразительно кивнул головою на старика и продолжал:

– Ты, тетка, может еще не знаешь… и ты, Евдоким, не знаешь… Ведь дядя-то этот у нас богач! Не смотрите, он таким общипанным кажет: он это так, для виду… у него деньги-то и-и! только накопил, сам счет забыл… Нам бы самим невдогад, – под хватил Фуфаев, видимо забавляясь проклятиями, которые посылал ему старик, – сами не ведали, где у него деньги-то спрятаны, да намедни проговорился… во сне выдал: все про какую-то кубышку бормочет… мы давай приставать; что ж? дознались ведь, сказал: у него, слышь, кубышка, с деньгами-то в Журавлинской роще зарыта… Не сойти мне с этого места, коли не так!

– И не сойдешь когда так! не сойдешь, окаянный – злобно проговорил Мизгирь, – ну чего пристал? чего привязался?.. Оставь! – добавил он, огрызаясь, как старый беззубый волк, настигнутый собаками.

– Диковинное дело: кому он только деньги-то копит? – продолжал еще усерднее приставать Фуфаев, для которого не было лучшего увеселения, как дразнить старика, – сам ведь в гроб глядит, а «юсы»[24] копит. Умрешь, ничего ведь с собой не возьмешь… И не умирает-то он, братцы, потому больше, боится: дорого возьмут за похороны… Скупые все в одново: они что «маркуши»[25]: спроси овцу, кому шерсть растит – рази для себя?! другим же достанется… Скажи лучше, дядя Мизгирь, право, скажи, в кое место кубышку зарыл?.. Ой, скажи!

– Экой шут какой! – смеясь, заметил Филипп, – и все-то он у вас такой веселый?

– О чем скучать-то? что глаз-то нету? эвна! да ты: мне назад их отдай – не возьму, право, не возьму! зачем они мне? Глаза человеку неприятели.

– Ну нет, брат, с глазами-то все повеселее! – сказал Филипп, посмеиваясь.

– Тебе, може статься, так; ты, может, богач, вот как наш дядя Мизгирь, все одно; живешь, может, в каменных палатах, ходишь по садам с цветами всякими… есть и жена-красавица, есть, стало, на что и смотреть… А у меня как нет этого ничего, смотреть не на что, так и глаз не надыть… без них лучше. Вот хоть бы теперь: все вы для меня в сапогах, все в пестрых рубахах… Баба какая подвернется, та и красавица… все в обновках на глаза мои, словно кажинный день праздник…

– Ну, а сам-то о себе ничего, не тужишь? Все в обновках, а у самого заплаты одни, – сказал Филипп.

– Что ж, что заплаты? Бедный – что горбатый: что на спину попало, то и носит; нам это ничего… была бы мошна, чтоб краюха вошла, был бы живот, чтоб в него перешло!

– Что ж вы?.. Говорили, за делом пришли; коли за делом, сказывайте, а не то спать ложись… – проворчала Грачиха.

– Стой, тетка, стой, твоя речь впереди! – перебил Фуфаев, – вот ты говоришь: спать пора; твоя речь разумная… только слышь: у нас теперь дело пойдет, о чем, примерно, говорили… так надо, примерно, сперва-наперва винца выпить, ум подкрепить, словеса подобрать такие, примерно, к делу пригодные… как хошь, а без винца уж этого нельзя никаким манером.

– Нет, не уймешь его! что жернов, мелет без устали!.. Вишь его, неугомонный какой, – проговорили Филипп и Верстан, первый с усмешкой, второй с досадой.

– Дай сказать… Чего взаправду лезешь?.. дело есть! – забасил Верстан.

– Ну, говори! – произнес Фуфаев, наклоняя голову, чтоб слушать.

– Вот… – начал Верстан.

– Ну что: вот!.. Вот, да и нет ничего! – перебил Фуфаев. – Тебе, брат, не дождаться… дай я расскажу. Слышь, тетка: был у него, у Верстана, мальчик – вожак, по-нашему; был да сплыл; пришел срок, отец назад взял… Стал он теперь один; скучает, сирота как есть; так вот спросить пришел, не знаешь ли, где бы, примерно, вожака достать…

– Я бы и денег не пожалел, – сказал Верстан, – есть теперь рублев с десяток, все бы отдал, кабы потрафилось найти малого…

– Да на что тебе? – спросил Филипп, – глаза худо видят, что ли?..

– Экой ты, братец! – воскликнул Фуфаев, – видит-то он лучше быть нельзя! брось полушку на траву – его будет, уж это беспременно!.. А все без вожака все нельзя никак. Ну, кто буде его по деревням-то водить?.. ведь уж такая напасть на него: покажись только околица – сейчас ослепнет! Ей-богу, так!.. Вот дядя Мизгирь, так тот еще за версту от околицы ничего уж не видит; сердечный, совсем слепой сделается.

– Эка ягоза, право ягоза! так и шипит, ягоза проклятая! – злобно проворчал старик.

– Теперь вот что, – продолжал Фуфаев, – пришли мы в деревню – ладно; как нет у Верстана малого, волей-неволей с нами идти должон, потому слеп, сердечный, сам идти не может, спотыкается… Вот стали мы у двора – ладно; поем Лазаря… знамо, наше дело такое: горлом, хлеб достаем…! Ладно; всяк примерно и судит: видит, трое: «нате, мол, вам, касатики, ломтик, а больше не просите, нетути»; ну, и делишь ломоть-то натрое… А как малый-то есть у Верстана, идет он с ним по одной стороне деревни, я да Мизгирь по другой – этак больше наберешь…

Тут Верстан толкнул локтем рассказчика, давая ему знать, вероятно, чтоб он не слишком давал волю языку при постороннем.

– Ты всех, тетка, по округе-то знаешь, – оказал он, – нет ли малого на примете? Право, десять рублев есть, не пожалею, все отдам.

Грачиха отвечала, что никого не знает.

– Я знаю! – воскликнул вдруг Филипп, ожидавший с явный нетерпением ответа старухи.

– Говори, когда так! – сказал Верстан.

– Верны ли деньги?

– Вот они. Малого в руки – и деньги в руки…

– Слушай, коли так, – произнес Филипп, оживляясь вдруг до последнего суставчика, – вечор проходил я… тут недалече есть такая деревня, Марьинская прозывается, – начал он, переглянувшись предварительно с Грачихой и обратив потом быстрые, сверкающие глаза к Верстану, – остановился обедать у мужика… не помню, как его звать[26]. Так вот, видел я у него парнишку, во всем тебе с руки, какой надобен… У отца их никак целая дюжина… Кабы переговорить с ним, отдал бы… потому бедность шибко взяла, есть нечего, да и должниками спутался, сказывал. Уж это верно, что отпустит… а паренечек такой… тебе в самый раз… годков десяток; отпустит, говорю – были бы деньги.

– Мы в этом не постоим, – сказал Верстан, – вот и за того, что был у меня, десять рублев в год отцу давал. Где эта деревня-то? в кое сторону?

Филипп, лицо которого все более и более оживлялось, рассказал во всех подробностях дорогу в Марьинское; он сообщил, как сыскать дом, где находился мальчик.

– Дело немудрое, – заключил он, – седьмая изба с краю… войдете в околицу: с левой стороны. Только вот что, брат, как станешь, примерно, разговор вести, не говори, смотри, обо мне, что, дескать, я посылал; от себя, примерно, дело веди, как словно прежде не знал ничего, пришло к случаю.

– Зачем говорить!

– То-то; верно говорю, никакого толку не будет, – подтвердил Филипп, перекидываясь новым взглядом с Грачихой, которая во все это время посматривала на него с любопытством, но как бы не совсем хорошо понимая, к чему клонится разговор.

– Ну, «масья»! – воскликнул Фуфаев, поворачивая смеющееся лицо к хозяйке, – одно дело справили, теперь другое… Слышь: дай винца! Вот и Верстан скажет…

– Что ж! можно, – произнес Верстан.

– И я бы уж, так и быть, выпил, – сказал расходившийся Филипп.

– Много у вас прислужников-то в кабак ходить! Ничаво, и так уснете, – возразила Грачиха с меньшею, однако ж, суровостью, чем когда отказала в той же просьбе Филиппу.

– Зачем в кабак? Э, полно! Поищи-ка, тетка; авось у тебя найдется…

Присутствующим очень хорошо было известно, что в подвале знахарки находится запас штофов, которые достались ей за труд, то есть даром, и она радовалась всегда случаю сбывать провизию за деньги; эта продажа доставшихся ей запасов составляла одну из главных отраслей ее доходов. Нельзя было, однако ж, высказать прямо свою готовность: необходимо было прежде поломаться; основываясь на этом, она повернулась к ним спиною и принялась бормотать что-то сквозь зубы.

– Ну, полно же, тетка, полно! пошевеливайся… на чистые ведь деньги берем… али не веришь? смотри…

Фуфаев торопливо вынул из-за пазухи небольшой кошелек из холстины, болтавшийся на веревке; развязав его зубами, он высыпал на ладонь медные гроши, в числе которых сверкнули серебряные мелкие монеты, и принялся считать их с невообразимою быстротою и ловкостью.

– Давай складчину, ребята… по гривеннику с брата!.. Давай, Верстан.

Верстан вынул из-за пазухи такой же точно мешочек и отсчитал несколько медных пятаков. Ощупав их и убедившись, что счет верен, Фуфаев обратился к старику, который сначала делал вид, будто ничего не слышит, потом начал жалобно уверять, что у него всего два гроша, и наконец решительно объявил, что пить не станет. Филипп между тем привстал с места, отвел старуху в угол и начал с нею шептаться.

– Лучше не проси; не дам без денег. Коли они угостят – пей… я без денег не дам, – оказала она.

– Я ж тебе говорю, ведь это все одно, – возразил Филипп, понижая голос, – уж эти деньги, что брату попадут за мальчика, уж это мои – все одно; к тому, примерно, все дело подвел; отдам, значит. Завтра же вечером схожу… все отдаст до копейки… не впервой мне, сама ведаешь… ну…

Тут голос его совсем понизился. Надо полагать, он нашел, однако ж, способ окончательно убедить старуху; черты ее смягчились, и она утвердительно кивнула головою. Тем не менее она украдкою погрозила ему кулаком и снова замотала головою, когда Филипп, вернувшись к столу, выразительно мигнул ей на деньги, лежавшие на ладони слепого. Пересчитав деньги, старуха зажгла лучину и вышла в сени.

Во время всех этих объяснений никто не обратил внимания на шум, раздававшийся в передней половине избы, где сидели мальчики. Голоса их, прерванные вдруг жалобным воплем, заставили присутствовавших приподнять голову.

– Эй вы, молодцы! али кто кого обидел? – крикнул Фуфаев.

Жалобный вопль, превратившийся в рыдание, остановил его.

– Ну их совсем, – сказал Филипп.

– Пущай обзнакомятся! – подхватил Верстан с глупым смехом.

– Нет, погоди, никак мой Мишутка хлюпает, – вымолвил Фуфаев, прислушиваясь, – точно, он!.. Мишка, подь сюда… подь, глупый, не бойся.

С этими словами в маленькой двери между печью и перегородкой показался худенький мальчик, обутый в исполинские лапти; бледное, изнуренное лицо его, казавшееся еще худощавее, бледнее между длинными прядями черных давно не стриженных волос, искажалось теперь от усилий сдержать рыдания; но усилия были напрасны: длинные ресницы, окружавшие его темные глаза, пропускали потоки слез; прижимая изо всей мочи маленький костлявый кулак к узенькой, впалой груди своей, он все-таки силился подавить наружные признаки горя; но горе было видно слишком сильно, и рыдания, прерываемые кашлем, вырывались одно за другим.

– Вишь нюни-то распустил! – сказал Филипп с суровым презреньем.

– Эка зюзя! – промолвил Верстан, – такой-то уж мокрый: обо всем ревет! Был бы ты у меня, я бы тебя проучил…

– Вот что, Верстан, – перебил Фуфаев, – добудешь малого, вот про которого он тебе сказывал, того и учи; а об моем не сумлевайся. Мишка, подь ко мне… о чем? – спросил он, ощупывая ладонью лицо ребенка.

– Я… я… – начал, всхлипывая, мальчик, – я… я его не трогал…

– Стало, он?

– Он все меня бьет, – продолжал мальчик, заливаясь слезами, – я его не трогал ничем… он давно дерется… Я все ничего не сказывал… да больно уж дерется…

– Что ж это ты, брат, не уймешь его? Я уйму, когда так! – проговорил Фуфаев, и на лице его в первый раз исчезла улыбка. Филипп только рассмеялся.

– Эх, уж эти курносые! Погоди! Подвернешься ко мне в сильные руки, я те отжучу! – сказал Фуфаев, обращая речь к Степке, скрывавшемуся за перегородкой, и, погладив по голове Мишку, прибавил весело: – Полно, Мишутка, придет и его черед; он тебя побил, и его побьют; наскочит!.. Надо, брат, привыкать: мал бывал, корки едал; вырастешь – кашу есть станешь, да еще масляную.

Речь его была прервана появлением старухи, которая несла штоф.

– Ай да тетка! молодца! Ей-богу, женюсь на тебе! право слово, женюсь! – закричал окончательно повеселевший Фуфаев. – Давай я разолью! – присовокупил он, быстро протягивая руки и завладевая штофом. – Ты, Верстан, у тебя руки неверны, как раз солгут, особливо коли себе наливать станешь… Тебя, брат, мы не знаем; каков твой обычай, не ведаем, – подхватил он, повертываясь к Филиппу, – ты, может статься, другим только подливаешь – себя обижаешь… и это неладно… Мизгирь свидетель неверный: полушкой подкупить можно… Тетка невесть чью руку держит… Я разолью! У вас глаза и мера на глаз, у меня мерка настоящая, верная – вот! – заключил он, подымая кверху указательный палец.

Взяв стакан из рук старухи, он опустил в него палец и, налив вино по самый край, подал его Верстану. Таким же порядком налил он и Филиппу.

– Братцы! – сказал он, принимая стакан от Филиппа, – у вас глаза глядят, как собаки едят; погляди-ка на старика: что как он, примерно, с виду-то… хочет винца? Ну, так уж и быть! нальем ему! – На, Мизгирь, бери!.. – заключил Фуфаев, подавая ему стакан.

Старик прикоснулся уже было пальцами к стакану, но Фуфаев этого только, видно, и ждал: он ловко отнял руку, отпил вина, приподнял стакан над головою и прокричал неистово-восторженным голосом:

– Эх, запили заплатки, загуляли лоскутки! Веселись, значит, нищая братия!..

После этого он залпом допил вино, стукнул стаканом по столу, повернулся лицом к старику и, приняв молодецкую позу, залился во все горло…