Гайдзин. Том 2

– Не переживайте, Анжелика, это всего лишь игра, ясно, что никакого гола не было, – с уверенностью произнес генерал. «Бедняга» был моряком, поэтому его судьба мало его интересовала.

Сэр Уильям, сидевший от девушки по другую руку, был возбужден не меньше остальных, право, ничто так не поднимает настроение, как хорошая драка. Однако, учитывая присутствие Анжелики, он наклонился к генералу.

– Думаю, нам следует продолжить игру, Томас, что скажете?

– Совершенно с вами согласен. – Генерал сделал знак Паллидару. – Будьте добры, разнимите их всех – поговорите с ними.

Паллидар в мундире драгунского офицера вышел на поле, достал револьвер и выпалил в воздух. Все замерли и посмотрели на него.

– Так, ребята, – крикнул он, – все с поля, кроме игроков. Приказ генерала: еще одна подобная выходка, и матч будет отменен, а виновные – призваны к порядку. Шевелитесь! – Толпа на поле стала редеть, многие уходили хромая, особенно пострадавших соратники относили на руках. – Теперь, мистер судья, засчитывается этот гол или нет?

– Ну-у, капитан, и да и нет, видите ли…

– Гол или нет?

Настала гнетущая тишина. Ланкчерч понимал: что бы он сейчас ни ответил, он будет неправ. Он решил, что лучше сказать правду:

– Гол в пользу флота!

Посреди криков одобрения и протеста, угроз, сыпавшихся с обеих сторон, Паллидар прошагал назад, высокий и очень довольный собой.

– О, Сеттри, какая храбрость! – произнесла Анжелика с таким явным одобрением, что Марлоу и остальные едва не умерли от ревности.

– Неплохо сработанно, старина, – выдавил из себя Марлоу, когда игра-драка возобновилась с прежним пылом под радостные крики, быстро утонувшие в негодующем свисте, ругательствах и воплях «долой».

– Отличная игра, Томас, а, что скажете? – произнес сэр Уильям.

– Ясно, как день, что никакого гола не было, этот судья просто…

– Чепуха! Ставлю пять гиней на то, что флот победит.

Красная шея генерала побагровела еще больше, это доставило сэру Уильяму удовольствие и помогло ему забыть о своем скверном настроении. В Поселении и Пьяном Городе одни лишь нескончаемые ссоры, не прекращается поток раздражающих писем и жалоб от бакуфу и таможенников, и он еще не забыл, как глупо вел себя генерал во время недавних беспорядков.

В добавление ко всем этим горестям с последней почтой он получил еще одну порцию тревожных новостей и прогнозов из министерства: ожидалось, что недостаточная финансовая поддержка со стороны парламента повлечет за собой крупные сокращения в дипломатическом корпусе «даже хотя сундуки империи и ломятся от богатств, в этом году прибавки к жалованью не будет. Американская война обещает быть самой кровопролитной в истории из-за недавно изобретенных снарядов, латунных патронов, ружей и пушек, заряжающихся с казенной части, и пулеметов: после поражения северян у Шайло и во втором сражении у Булл-Рана теперь ожидается, что войну выиграют конфедераты, большинство «сведущих умов» в Сити уже списали президента Линкольна со счетов как человека слабого и недалекого, однако, дорогой Вилли, политика Ее Величества остается неизменной: поддерживать обе стороны, не высовываться и, черт подери, не дать втянуть себя в эту бойню…»

Новости из Европы были столь же безрадостны: русские казаки снова вырезали в Варшаве тысячи поляков, протестовавших против русского господства; князь фон Бисмарк стал министром-президентом Пруссии и, по слухам, готовился к войне против Франции, которая не оставила попыток расширить свои владения; Австро-Венгрия и Россия вновь балансировали на грани войны; новые неизбежные стычки на Балканах…

И так далее, и так далее, до тошноты, угрюмо подумал сэр Уильям. Ничего не меняется! И будь я проклят, если действительно верю в то, что бакуфу сдержат данные нам обещания, а сие означает, что мне придется показать здесь флаг. Придется преподать япошкам урок, они должны усвоить, что обещание есть обещание, если оно дается британскому радже, клянусь Богом; да и Сергееву, Сератару и остальным не мешает напомнить о том же.

Обстрелять Эдо было бы самым простым и легким решением, это быстро привело бы их в чувство. Правда, есть еще Кеттерер – возможно, он переменится, когда под грохот пушек и барабанный бой войдет в книги по истории. Брр! Надеяться на это…

– Да вы, сэр Уильям, не на пенни, а на целый рубль задумались, – с улыбкой произнес граф Сергеев и протянул ему плоскую серебряную фляжку с золотым фамильным гербом. – Водка помогает мыслям.

– Спасибо. – Сэр Уильям сделал глоток и почувствовал, как жидкий огонь скользнул в желудок, напомнив ему о тех чудесных временах, которые он знавал в Санкт-Петербурге. Ему тогда шел третий десяток, и он находился в центре власти, не на ее задворках, как здесь, в Иокогаме, пиры и веселые попойки, балы, балет, дачи, ночная жизнь и роскошь – для избранных, – огонь в крови, волнующие интриги, восхитительные ужины и Вертинская, мысли о ней никогда надолго не оставляли его.

Пять из семи лет, что он провел там, она была его любовницей – младшая дочь осыпаемого милостями придворного ювелира, благосклонно относившегося к их связи, натура творческая, как и ее отец. Собственная мать Уильяма, русская по происхождению, в ней души не чаяла и хотела, чтобы он женился на ней. «Извини, дорогая мама, об этом нечего и думать, как бы мне самому не хотелось, министерство никогда не одобрит этот брак. Моей женой станет дочь сэра Роджера, Дафна. Извини…»

Он еще раз приложился к фляжке: боль их расставания не притупилась с годами.

– Я думал о Вертинской, – сказал он по-русски.

– А! Да, таких девушек, как в матушке-России, больше нигде не встретишь, – сочувственно ответил Сергеев на том же языке. – Их любовь, если на вас проливается это благословение, длится вечность, и потом начинается снова. – Эта связь долго вызывала снисходительные улыбки в дипломатических кругах и была подробно задокументирована тайной царской полицией, то есть являлась частью досье на сэра Уильяма, с которым Сергеев, разумеется, был хорошо знаком. Девушка поступила глупо, покончив с собой, подумал он, так до конца и не уверенный в том, что сэр Уильям узнал о ее самоубийстве после того, как вернулся в Лондон. Это никогда не было частью большого плана и он не чувствовал себя обязанным рассказывать ему об этом. Почему она это сделала? Из-за этого мужлана? Нет, это, конечно, невозможно, но, какова бы ни была причина, жаль, она была бы полезна нам обоим еще много лет. – Может быть, ваше министерство вновь вас туда назначит – есть и другие Вертинские.

– Боюсь, шансов на это немного.

– Не будем терять надежды. Я также надеюсь, mon ami, что ваш лорд Палмерстон увидит логику в наших претензиях на Курилы. Как и Дарданеллы – и то и другое должно принадлежать России.

Сэр Уильям заметил блеск в его странных, чуть раскосых глазах.

– Боюсь, шансов на это немного.

Прозвучал свисток, возвестивший об окончании первого тайма, счет остался прежним: два – два; резкий звук потонул в буре упреков, похвал, подбадриваний и обещаний жестокой расправы для тех, кто проиграет. Марлоу тут же подошел к Джейми.

– Как вы думаете, мистер Струан и… э… мисс Анжелика не согласятся отобедать со мной днем на «Жемчужине» и совершить небольшую морскую прогулку? – спросил он, делая вид, что это только что пришло ему в голову. – Мне необходимо несколько раз опробовать корабль на море, сразу же как только вернется флот, и я буду рад, если они присоединятся ко мне.

– Думаю, они с удовольствием примут ваше приглашение, почему бы вам не спросить его самого?

– Какое время было бы на ваш взгляд подходящим?

– Любой день часов в одиннадцать или перед самым ужином.

– Спасибо, спасибо огромное. – Марлоу просиял, и только тут заметил, как Джейми бледен. – О, с вами все в порядке?

– Да, спасибо. – Джейми натянуто улыбнулся и отошел.

Последнее время он думал о своем будущем. Несколько недель назад он написал в Шотландию Морин Росс, своей невесте. Написал, чтобы она больше не ждала его – почти три года с их последней встречи, пять лет после помолвки, – что ему очень жаль, что он осознает, как ужасно поступает, заставив ее прождать так долго, но он абсолютно, окончательно уверился в том, что Восток не место для леди, и в равной степени убедился, что Азия была его домом, Иокогама, Гонконг, Шанхай, где-угодно, но здесь, и он не имеет намерения уезжать. Да, он понимает, что вел себя нечестно по отношению к ней, но их помолвка подошла к концу. Это письмо будет его последним.

Целыми днями его мутило от омерзения к самому себе, до того, как он написал это письмо, после его написания и после того, как он проводил взглядом вышедший в море пакетбот. Но он был уверен. Эта глава его жизни закончена. А теперь и глава со Струаном, которая казалась такой многообещающей, сулила несомненное повышение в следующем году, тоже заканчивается. Господь Всемогущий! Малкольм ни за что не уступит, поэтому у меня остается всего лишь несколько недель на то, чтобы решить, что делать дальше – и не забывай, что Норберт вернется до того времени. Что тогда? Они действительно будут драться? Если будут, значит, таков их йосс, но ты по-прежнему должен оберегать Малкольма в полную меру своих сил.

Стало быть, новая работа! Где? Я бы предпочел остаться здесь, здесь у меня есть Неми, здесь хорошая жизнь, широкие возможности строить свое будущее. Гонконг и Шанхай большей частью застроены, там всем заправляют «старики» – здорово, если ты Струан, Брок, Купер и так далее, но самому наверх прорваться трудно.

Предпочтительнее всего здесь. С кем? С Дмитрием у Купера-Тиллмана? Нужен ли я им? Да, но не как первое лицо. Компания Брока? О да, я думал об этом, когда измерил глубину ее несправедливости, но у меня никаких шансов встать наверху, пока жив Норберт, однако если бы Малкольм убил его, какой бы это был удар, какая месть! Ланкчерч? Да, несомненно, но кому захочется работать на этого неотесанного ублюдка? Как насчет того, чтобы открыть свое дело? Это было бы лучше всего, но крайне рискованно, и кто согласится поддержать тебя на первых порах? Мне понадобятся деньги; кое-что у меня отложено, но этого недостаточно. Мне сразу будут нужны большие суммы: чтобы начать, чтобы покрыть расходы за то время, которое уйдет на становление и расширение дела, на аккредитивы и страхование, время на поиск агентов в Лондоне, Сан-Франциско, Гонконге, Шанхае и по всей Азии – и в Санкт-Петербурге. Не забывай, русские покупают чай в огромных количествах и будут обменивать его на соболей и другую пушнину с великой выгодой для тебя, и потом у тебя есть свои люди на Русской Аляске и в их торговых форпостах на юге западного побережья Америки. Идея хорошая, но рискованная, слишком много времени проходит между закупкой и продажей с прибылью, столько опасностей подстерегают корабли, так много их тонет или попадает в лапы пиратов…

Немного дальше него стоял Филип Тайрер и тоже невидящими глазами смотрел в пространство. Он думал о Фудзико и едва не стонал вслух. Вчера вечером, взяв себе в помощники своего друга Накаму – Хирагу, он попробовал начать переговоры об исключительном для себя праве на ее услуги. Мама-сан Райко закатила глаза и затрясла головой, бормоча, что, пожалуйста, извините, но она, дескать сомневается, что это возможно, девушка слишком ценна для нее и ее постоянно спрашивают столь многие высокопоставленные гайдзины, высокопоставленные гайдзины, намекая, что даже сэр Уильям иногда бывал ее клиентом, хотя она и не называла его по имени, что обеспокоило Тайрера и сделало его еще более нетерпеливым.

Райко сказала, что даже, прежде чем начать обсуждение финансовых и других деталей, сначала спросит у Фудзико, согласится ли та подумать о его предложении, добавив, что ему вообще лучше всего не встречаться с ней до тех пор, пока не будет составлен контракт, чем совершенно ошеломила и расстроила Тайрера. Целый час ушел у него на то, чтобы добиться компромисса, который предложил Накама: за этот промежуточный период, встречаясь с Фудзико, он не станет упоминать об этом деле или обсуждать его с ней напрямую, это была обязанность мамы-сан.

Слава богу, что у меня есть Накама, сказал он себе, вновь покрываясь потом, я едва все не испортил. Не будь его…

Предметы вокруг обрели четкие контуры, и он увидел Сератара и Андре Понсена, погруженных в приватную беседу; неподалеку от них Эрлихер, швейцарский министр, так же уединенно разговаривал с Йоганном, Йоганн сосредоточенно слушал его, ловя каждое слово. Что за важные и срочные дела могу быть у этих людей, спросил он себя, что они не могут оставить их даже на время футбольного матча. И он напомнил себе, что должен быть взрослым, не мечтать среди бела дня, не забывать, что не все в Японии благополучно, и выполнять свой долг перед короной и сэром Уильямом – Фудзико может подождать до вечера, может быть, вечером он получит ответ.

Черт бы побрал Йоганна! Теперь, когда этот скользкий швейцарец оставлял свою должность переводчика, на его плечи ложился дополнительный груз, оставляя ему все меньше времени на сон или развлечения. Не далее как сегодня утром сэр Уильям накричал на него, незаслуженно, подумал он с горечью. «Ради всех святых, Филип, сидите над тетрадями подольше. Чем скорее вы свободно заговорите на их языке, тем лучше для короны, чем скорее Накама до конца выучит английский, тем лучше для короны. Отрабатывайте хлеб свой, не давайте себе расслабляться, нажмите на Накаму, заставьте его отрабатывать свой хлеб или пусть убирается!»

Хирага находился в миссии. Он читал вслух письмо, которое Тайрер написал для сэра Уильяма и с его помощью перевел на японский; завтра это письмо должны были доставить бакуфу. Хотя многие из слов были ему непонятны, чтение его раз от раза становилось все лучше. «У вас способности к английскому, Накама, старина», – постоянно слышал он от Тайрера. Это доставляло ему удовольствие, хотя, как правило, похвала или порицание со стороны гайдзина значения не имели. За эти недели большую часть времени он проводил запоминая бесконечные слова и фразы, повторяя их снова и снова до тех пор, пока язык его снов не стал наполовину английским.

– Зачем так напрягать голову, брат? – спросил его Акимото.

– Я должен выучить английский как можно быстрее. Времени слишком мало, этот вождь гайдзинов груб и нетерпелив, и я не знаю, как долго еще мне будет позволено оставаться с ними. Но, Акимото, если бы я мог читать, кто знает, какие сведения я мог бы раздобыть. Ты не поверишь, как они глупы во всем, что касается их секретов. Сотни книг, пособий, документов валяются повсюду, я до всего могу добраться, все могу прочесть, а этот Тайра отвечает на мои самые очевидные вопросы.

Этот разговор случился прошлой ночью в их тайном убежище в деревне. Он сидел, повязав голову холодным полотенцем. Его больше не держали взаперти в миссии. Теперь при желании он мог ночевать в деревне, хотя часто к вечеру он настолько уставал, что уже сил не было идти куда-то, и он ложился спать на свободной койке в домике, который Тайрер делил с Бэбкоттом. По необходимости Джордж Бэбкотт был посвящен во все его секреты. «Изумительно! Накама будет и мне помогать с японским, и с моим словарем тоже! Изумительно, я организую занятия и ускоренный курс!»

Подход Бэбкотта оказался весьма радикальным. В его представлении учеба должна была доставлять удовольствие, и скоро она превратилась почти что в игру, уморительно веселую игру, в которой они состязались друг с другом, кто быстрее и правильнее все запомнит. Это был совершенно новый стиль преподавания для Тайрера и Хираги, школа для них была делом серьезным и образование вживлялось в сознание с помощью зубрежки, повторения и березовых розог.

– Как быстро проходят уроки, Акимото. И с каждым днем учиться все легче – мы введем в наших школах то же самое, когда сонно-дзёи одержит победу.

Акимото рассмеялся.

– Добрые и мягкие учителя? Ни затрещин, ни палок? Никогда! Ладно, есть вещи поважнее, как насчет фрегата?

Он рассказал Акимото, что Тайрер пообещал ему поговорить со своим другом-капитаном, чтобы их двоих пустили на борт, представив Акимото сыном богатого корабела из Тёсю, который приехал к нему погостить на несколько дней и мог оказаться в будущем полезным другом.

Через открытое окно до Хираги доносились крики с футбольного матча. Он вздохнул, потом с благоговением раскрыл рукописный словарь Бэбкотта. Это был первый словарь, который он видел в своей жизни, и первый англо-японский и японско-английский словарь вообще. Бэбкотт составил его из списков слов и фраз, собранных им самим, торговцами и священниками, как католическими, так и протестантскими, часть слов была переведена с голландско-японских эквивалентов. На данный момент книга была короткой. Но с каждым днем она становилась все полнее, и это поражало его.

В преданиях говорилось, что лет двести тому назад некий священник-иезуит по прозванию Цукку-сан составил что-то вроде португальско-японского словаря. До этого словарей как таковых просто не существовало. Со временем появилось несколько голландско-японских, их тщательно охраняли и берегли от чужого глаза.

– Не нужно его запирать, Накама, – сказал накануне Бэбкотт к его огромному удивлению, – британцы так не делают. Несите слово людям, пусть все учатся, чем образованнее каждый, тем лучше для страны. – Он улыбнулся. – Конечно, не все со мной согласятся. Как бы то ни было, на следующей неделе с помощью наших печатных прессов я…

– «Печатный пресс», прошу прощения?

Бэбкотт объяснил:

– Скоро мы начнем печатать, и если ты пообещаешь мне написать историю Тёсю, я пообещаю отдать один экземпляр моего словаря в твое личное пользование.

Неделю или около того назад изумленный Хирага показал Акимото номер «Иокогама гардиан».

– Это новости дня, со всего света, и они готовят новый выпуск каждый день, столько экземпляров, сколько хотят, – тысячи, если потребуется…

– Невозможно! – возразил Акимото. – Наши лучшие печатники не могут…

– Я своими глазами видел, как они это делают! Это делают машины, Акимото. Они показали мне свои машины! Они располагают все слова в том, что называется у них набором, по строчкам, читают они слева направо, не как мы, справа налево и сверху вниз в наших колонках иероглифов, колонку за колонкой. Невероятно. Я видел, как человек, работающий с машиной, составляет слова из отдельных значков, которые называются «'ратинский шрифт» – они утверждают, что все слова любого языка можно написать всего двадцатью шестью такими значками и…

– Невозможно.

– Слушай! Каждая буква или значок всегда имеет один и тот же звук, поэтому другой человек может прочитать отдельные буквы или слова, составленные из них. Чтобы сделать эту «газету», печатник использует маленькие кусочки железа с вырезанной на конце буквой – прости, не железа, а такой штуки вроде железа, называется «ста'рь» или как-то так. Этот человек вставляет буквы в коробку, которая каким-то образом оказывается намазанной тушью, по ней прокатывают бумагу и вот получилась свежая отпечатанная страница, на которой было то, что я написал за минуту до этого. Тайра прочитал ее вслух, все совпало слово в слово! Чудо.

– Ииии, но как мы можем сделать то же самое на нашем языке, каждое слово – это отдельный иероглиф и произнести его иной раз можно пятью, а то и семью разными способами, и письмо у нас совсем другое, и…

– Этот Врачующий Великан слушает, когда я произношу японское слово, записывает его на бумагу этими их 'ратинскими буквами, потом Тайра произносит это же слово, просто глядя на бумагу!

Хираге потребовалось еще долго все это объяснять, чтобы убедить Акимото.

– Ииии, – обессиленно протянул он, – столько новых вещей, новых мыслей, так трудно их самому понять, не говоря уже о том, чтобы объяснить другому. Ори был таким дураком, что не хотел учиться.

– Для нас хорошо, что он умер, похоронен, и гайдзины забыли о нем. Мне тогда несколько дней казалось, что нам конец.

– Мне тоже.

Хирага нашел английское слово, которое искал «репарации». Японский перевод гласил: «деньги, которые должны быть выплачены за совершенное преступление». Это его озадачило. Бакуфу никакого преступления не совершали. Двое сацума, Ори и Сёрин, всего лишь убили гайдзина, оба они теперь мертвы, два японца за смерть одного гайдзина было, без сомнения, более чем справедливо. С какой стати им требовать «’ре-па-’ра-сии», произнес он вслух, стараясь выговорить длинное слово как можно лучше.

Он поднялся из-за стола, чтобы размять колени, – трудно сидеть весь день как гайдзины – и подошел к окну. Он был одет в европейское платье, но на ногах носил мягкие таб[е], потому что все еще никак не мог привыкнуть к английским сапогам. Погода не испортилась, корабли стояли на якоре, рыбацкие лодки и другие суденышки сновали во все стороны. Фрегат манил к себе. Его охватило возбуждение. Скоро они заглянут в его утробу, увидят огромные паровые машины, о которых рассказывал ему Тайра. На глаза ему попалась вырезанная из журнала и приклеенная на стену фотография великого корабля, гигантского железного корабля, строившегося в главном городе британцев Лондоне, самого большого из всех, какие видел свет, в двадцать раз больше, чем фрегат, стоявший в заливе. Такой огромный, что невозможно даже представить себе – сама «фо-то-гра-фия» была непостижима для его разума, от нее веяло чем-то зловещим, словно это было какое-то злое колдовство. Он вздрогнул всем телом и тут заметил, что дверь в коридор приоткрыта и напротив видна дверь сэра Уильяма. Насколько он знал, в миссии никого не было, все отправились на футбол и должны были вернуться только позже днем.

Бесшумно он открыл дверь в кабинет сэра Уильяма. На изящном столе лежало много бумаг, полсотни книг расположились на неопрятных полках, на стенах портрет их королевы и другие картины. На буфете появилось что-то новое. Фотография в серебряной рамке. Он увидел одно лишь уродство, причудливо одетую женщину-гайдзин с тремя детьми, и понял, что это, должно быть, семья сэра Уильяма, Тайрер как-то говорил, что их прибытия ожидали в скором времени.

Как мне повезло, что я японец, цивилизованный, культурный человек, что у меня красивые отец, и мать, и братья, и сестры, и Сумомо, на которой я женюсь, если моя карма иметь семью. Он подумал, что она сейчас дома, в безопасности, и на сердце у него потеплело, но потом, стоя там, как раз напротив стола, он почувствовал, как им быстро овладевает досада и гнев. Он вспомнил, сколько раз, замирая и мучаясь, он стоял здесь перед сидящим в кресле вождем гайдзинов, отвечая на вопросы о Тёсю, Сацуме, бакуфу, Торанага, вопросы, затрагивающие все стороны его жизни и жизни Ниппон – теперь такие беседы происходили почти ежедневно, – вспомнил рыбьи глаза, которые вытягивали из него всю правду, как ни хотелось ему лгать и путать.

Он был осторожен и ни к чему не прикоснулся, подозревая, что ему подстроена ловушка, как он сам непременно подстроил бы ее, случись ему оставить гайдзина одного в столь важном месте. Его ухо уловило сердитый голос снаружи, и он заторопился назад, чтобы выглянуть в окно комнаты Тайрера. С огромным удивлением он увидел у ворот Акимото, кланяющегося часовому, который держал его на мушке ружья с примкнутым штыком и орал на него. Его двоюродный брат был в рабочей одежде гайдзинов и явно сильно нервничал.

Он поспешил к воротам, нацепил на лицо улыбку и поднял шляпу.

– Добрый день, господин часовой, это мой друг.

Часовой знал Хирагу в лицо, знал, что он был здесь чем-то вроде переводчика и что у него есть постоянный пропуск в миссию. Он язвительно заговорил непонятными словами, прогоняя Акимото взмахом руки и приказывая Хираге сказать «ентой вот обезьяне, шоб катилась отседова, покуда ей ейную чертову башку-то не отстрелили».

Улыбка осталась на лице Хираги, будто приклеенная.

– Я уводить его, прошу прощения. – Он взял Акимото под руку и быстро повел его по улочке, которая вела в деревню. – Ты с ума сошел? Прийти сюда…

– Я согласен. – Акимото еще не оправился от страха, который испытал, когда штык заплясал в дюйме от его горла. – Я согласен с тобой, но сёя, деревенский староста, попросил меня разыскать тебя. Срочно.

Сёя знаком пригласил Хирагу сесть по другую сторону низкого столика. Эти личные покои позади нарочито бедной и заваленной хламом лавки были безукоризненно чистыми и аккуратными, татами и бумага, которой оклеили сёдзи, лучшего качества. Полосатая кошка удобно устроилась у него на коленях, ее глаза злобно взирали на незваного пришельца. Вокруг небольшого железного чайника стояли бело-зеленые фарфоровые чашки.

– Пожалуйста, чаю, Отами-сама, прошу извинить, что причинил вам неудобство, – произнес сёя, наливая чай и называя Хирагу именем, которое он себе выбрал, потом погладил кошку. Ее уши нервно дернулись несколько раз. – Пожалуйста, извините, что я оторвал вас от дел.

Чай был ароматным и отменно приготовленным. Хирага вежливо упомянул об этом, чувствуя себя неловко перед сёей в европейской одежде, сидеть в которой на коленях было трудно, и остро ощущая отсутствие мечей за поясом. После обязательных любезностей, сёя кивнул, наполовину сам себе, и посмотрел на своего гостя. Лицо являло собой маску благорасположенности, но глаза поблескивали холодно, как осколки кремня.

– Только что прибыли вести из Киото. Я подумал, что вам немедленно следует узнать о них.

Тревога Хираги возросла.

– Слушаю.

– Похоже, что десять сиси из Тёсю, Сацумы и Тосы напали на Сёгуна Нобусаду в Оцу. Попытка покушения не удалась, и их всех убили.

Хирага изобразил безразличие, но внутри у него все сжалось. Кто эти десять и почему у них ничего не получилось?

– Когда это было?

Сея не увидел ничего, что подсказало бы ему, знал Хирага об этом нападении или нет.

– Восемь дней назад.

– Как это возможно, что вы узнали об этом за такой короткий срок?

К его изумлению, сёя опустил руку в рукав и достал оттуда крошечный цилиндр. Внутри оказался скрученный в трубочку лист очень тонкой бумаги.