Помоги проекту - поделись книгой:
Как вели себя французы в Москве?
Первыми в Москву вошли вечером 2 сентября передовые части корпуса Мюрата, который красовался перед своими всадниками в расшитом золотом мундире из фиолетового бархата, белых штанах, жёлтых сапогах и в шляпе с огромным белым плюмажем.
2 сентября в два часа дня штаб императора достиг великого города, превосходившего тогда своими размерами Париж. Раздались крики: «Москва! Ура! Да здравствует Наполеон, да здравствует император!» В едином порыве французы запели «Марсельезу».
Наполеон долго любовался панорамой огромного города с Воробьевых гор. Под лучами осеннего солнца среди зелени садов сверкали купола сотен церквей. «Так вот, наконец, этот знаменитый город! — воскликнул он. — Теперь война окончена!»
Переправившись через реку на белой арабской лошади, он остановился на Поклонной горе в ожидании «делегации бояр», которые должны были поднести ему ключи от города, как ранее — от Брюсселя, Берлина, Вены и других городов Европы. Бежавший король Пруссии даже прислал письмо, спрашивая, всё ли удобно ему в королевском дворце. Император принимал поздравления от своих офицеров. Ему передали письмо от австрийского министра иностранных дел Меттерниха, который писал: «России больше нет!..»
Однако бояре всё не шли. За ними отправили Мюрата с кавалеристами, но напрасно. «Эти канальи попряталась, но мы их найдем! — раздражённо воскликнул Наполеон. — Они приползут к нам на коленях!» Понял ли он, что старая русская столица не сдалась ему? Это стало ясно ему уже на следующий день.
Завоеватель отправился в Кремль и расположился в Большом дворце. Погода стояла настолько хорошая, что немногочисленные москвичи удивлялись. Наполеон ездил верхом и с удовольствием повторял: «В Москве осень лучше и даже теплее, чем в Фонтенбло [пригород Парижа]». Он продолжал руководить своей империей и всей Европой, получая сотни депеш и рассылая десятки писем и указов по самым разным вопросам.
Его солдаты разбрелись по городу — голодные, многие оборванные и босые. Дорвавшись до Москвы, они пустились промышлять себе, кому что нужно. Мародёры бродили по городу и отнимали у оставшихся жителей кур, уводили лошадей и коров, заходили в опустевшие дома и брали, что хотели.
Московские власти и купечество не успели вывезти всё. Остались арсеналы с оружием, склады съестных припасов, горы сахара, муки, тысячи литров водки и вина, склады с суконными, полотняными, меховыми изделиями. Женщины убегали так поспешно, что оставляли бриллианты на туалетном столике. Во многих домах мерно тикали стенные часы. Всё стало добычей захватчиков.
Военный интендант Анри Бейль (позднее ставший известным писателем Стендалем) писал 4 октября из Москвы: «Я пошёл с Луи посмотреть на пожар. Мы увидели, как некий Совуа, конный артиллерист, пьяный, бьёт саблей плашмя гвардейского офицера и ругает его ни за что ни про что. Один из его товарищей по грабежу углубился в пылающую улицу, где он, вероятно, изжарился… Маленький г-н Ж. пришёл, чтобы маленько пограбить вместе с нами, начал предлагать нам в подарок всё, что мы брали и без него. Мой слуга был совершенно пьян, он свалил в коляску скатерти, вино, скрипку, которую взял для себя, и ещё всякую всячину».
Кто-то сказал им, что большой крест на кремлёвской колокольне Ивана Великого сделан из чистого золота. Выломали крест и сбросили на землю, уже потом при отступлении казаки нашли его во французском обозе. В кремлёвском Успенском соборе сняли огромное серебряное паникадило, и на его место подвесили весы для взвешивания похищенного в церквах.
Французы надругались над православными святынями: они заходили в церкви, обдирали золотые и серебряные оклады с икон, всего награбили 320 пудов серебра и около 20 пудов золота (все это потом у них отбили казаки). Было разграблено и разгромлено 127 церквей. Церковные престолы они превратили в обеденные столы, священные одежды использовались в качестве попон для лошадей. Маршал Даву спал в алтаре Пудового монастыря, а в Архангельском соборе дохлая лошадь валялась в алтаре. Кощунство европейских варваров поражало: они кололи иконы на дрова, святые мощи святителя Алексия и святителя Филиппа выбросили на пол, многие церкви превратили в конюшни, они всячески ругались над всем священным, забывая, что Господь поругаем не бывает…
Московский пожар
Пожар начался уже 3 сентября в центре города. Слуга разбудил Наполеона. Тот подошел к окну и обомлел: Кремль был окружён огненным морем, Москва горела!
Огонь свирепствовал на Красной площади, на Арбате, в Замоскворечье. В ночь на 4 сентября поднялся сильнейший ветер, продолжавшийся более суток, он превратил локальные пожары во всеобщую огненную бурю.
Адъютанты сумели вывести своего императора из Кремля, но оставаться в городе становилось опасно. Наполеон укрылся в загородном Петровском дворце, но и оттуда было видно огненное зарево, стоявшее над городом. Зарево московского пожара наблюдали в радиусе 100 км от Москвы. К 6 сентября ветер утих, пошёл дождь, постепенно прекративший пожары.
«Что за люди! Какие варвары! — воскликнул Наполеон. — Чтобы причинить мне временное зло, они разрушают созидание веков!»
Позднее было много споров, подожгли ли Москву по приказу её губернатора графа Ростопчина, или это произошло случайно, а может, причиной стали ненависть москвичей к захватчикам или, напротив, презрение французов к чужой столице. Вероятнее, что все эти причины основательны.
Москва в основном была деревянным городом. Оставленная без присмотра, в сухую и ветреную погоду она оказалась добычей могучей огненной стихии, и спасти её оказалось невозможно. Сгорели сплошь районы Арбата и Замоскворечья, огромные здания Гостиного двора и Университета, более 200 церквей и многое-многое другое. Ущерб, нанесённый пожаром, оценивался в ценах того времени в 300 миллионов рублей.
7 сентября Наполеон писал Александру I: «Прекрасный, великолепный город Москва более не существует. Ростопчин его сжёг. Четыреста поджигателей были застигнуты на месте преступления; они все заявили, что поджигали дома по приказу губернатора и начальника полиции». В тот же день он писал жене, императрице Марии-Луизе: «Я не имел представления об этом городе. В нём было 500 дворцов, столь же прекрасных, как Елисейский, обставленных французской мебелью с невероятной роскошью, много царских дворцов, казарм, великолепных больниц. Всё исчезло, уже четыре дня огонь пожирает город. Так как все небольшие дома горожан из дерева, они вспыхивают как спички. Это губернатор и русские, взбешённые тем, что они побеждены, предали огню этот прекрасный город. Эти мерзавцы были даже настолько предусмотрительны, что увезли или испортили пожарные насосы».
Представляется, что для пожара существовало несколько причин. Это и отсутствие присмотра за деревянными зданиями, и бесчинства французских мародёров, и главная — приказ русских властей. Кутузов при оставлении Москвы указал сжечь все склады и магазины с припасами и оружием, а также вывезти все «огнегасительные снаряды». Утром 2 сентября Ростопчин приказал полицейскому приставу П. Вороненко «стараться истреблять всё огнём», и пристав с вверенными ему людьми исполнял этот приказ «в разных местах по мере возможности до 10 часов вечера». Впоследствии открылось, что немалой частью поджигали свои дома сами хозяева. Москвичи рассуждали: «Пропадай всё моё имущество, сгори мой дом, да не оставайся окаянным собакам, будь ничьё, чего я взять не могу, только не попадайся в руки этих проклятых французов».
По данным русских историков, из 9 тысяч строений в огне погибло более 6 тысяч, в том числе ценнейшие памятники истории и культуры.
Захватив Москву, Наполеон видел себя хозяином положения и отправил к Александру I послание с предложением о мире. Пожар сразу всё изменил. То, что он сулил своим солдатам — «изобилие и хорошие зимние квартиры», — превратилось в пепел. Он думал, что вхождение в Москву станет высшей точкой его величия, а это стало началом его конца.
Из безлюдной и догорающей Москвы он писал в Париж министру иностранных дел Маре: «Мы преследуем противника, который отступает к пределам Волги. Мы нашли огромные богатства в Москве — городе исключительной красоты. В течение двухсот лет Россия не оправится от понесённых ею потерь». Он распорядился оповестить весь мир об одержанной победе, но себя обмануть не мог. Позже, на острове Св. Елены, у Наполеона вырвалось признание: «Я должен был бы умереть сразу же после вступления в Москву…» Видимо, тогда он понял окончательно, что не он управляет ходом этой войны, что он не в состоянии направлять её течение, которое оказалось сильнее его воли, талантов и гордыни.
Почему Наполеон не сумел заключить мир?
Уже 5 сентября Наполеон вызвал к себе оставшегося в Москве генерала И. В. Тутолмина, начальника Московского воспитательного дома, где проживали сотни сирот, и попросил: «Напишите императору Александру, которого я уважаю по-прежнему, что я хочу мира». Письмо было отправлено с одним чиновником, но ответа не последовало.
Наполеон вызвал к себе московского дворянина Ивана Алексеевича Яковлева (отца А. И. Герцена) и дал ему то же поручение, снабдив пропуском через французские посты. Яковлев добрался до Петербурга, письмо передал в Зимний дворец, но ответа Наполеон не получил.
Тогда Наполеон посылает в лагерь Кутузова маркиза Лористона, бывшего послом в России перед войной, с третьим предложением о мире. Кутузов сообщил царю о намерении императора, но Александр I ответил ему, что отказывается от мирных переговоров, и сделал выговор фельдмаршалу за встречу с Лористоном.
Между тем в ближайшем окружении на царя оказывалось сильнейшее давление в пользу немедленного заключения мира на любых условиях. К этому его подталкивал брат, великий князь Константин Павлович, и мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, доверенные сановники — А. А. Аракчеев, Н. П. Румянцев, А. Д. Балашов. Брат Константин умолял заключить мир, дабы избежать гражданской войны и гибели династии. Царский двор охватила паника. Укрепляли в царе намерение бороться до победы его жена, императрица Елизавета Алексеевна, и его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна.
В письме к сестре царь писал: «Я далёк от того, чтобы упасть духом под гнётом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более чем когда-либо я полон решимости упорствовать в борьбе, и к этой цели направлены все мои заботы». Принцу Бернадоту он писал: «Однажды вынужденный начать эту войну, я твёрдо решил продолжать её годы, хотя бы мне пришлось драться на берегах Волги».
Армия решительно выступала за продолжение войны. Когда один из адъютантов царя в начале сентября выразил опасение, не пойдёт ли он на заключение сейчас мира с Наполеоном, Александр I воскликнул: «Я отращу себе бороду вот до сих пор и буду есть картофель с последним из моих крестьян в глубине Сибири скорее, чем подпишу стыд моего Отечества».
Тем больнее оказались для него упрёки великой княгини Екатерины Павловны: «Москва взята. Это необъяснимо, — писала сестра императора 3 сентября. — Не забывайте Вашего решения: никакого мира, и тогда у Вас ещё остаётся надежда восстановить Вашу честь». В письме, написанном три дня спустя, тон более резкий: «Взятие Москвы вызвало крайнее раздражение умов; недовольство достигло самой высокой степени, и Вашу особу далеко не щадят… Вас громко обвиняют в несчастий Вашей империи, в разорении — всеобщем и частных лиц, наконец, в потере чести страны и Вашей собственной чести».
В ответном письме Александр Павлович оправдывался и объяснял обстоятельства, оказавшиеся сильнее их воли, и свои действия: «Принеся в жертву пользе моё самолюбие, покинув армию, ибо утверждали, что там я приношу вред, что я освободил генералов от всякой ответственности, что я не внушаю никакого доверия войскам, что неудачи, вменяемые в вину мне, более неприятны, чем те, что вменяются в вину моим генералам, посудите сами, мой добрый друг, как больно после этого было мне слышать, что моя честь оказалась задета, когда я лишь сделал то, чего от меня хотели… Я далёк от того, чтобы впадать в отчаяние, несмотря на всю пропитывающую меня горечь, я твёрдо решил более чем когда-либо быть настойчивым в борьбе, и все мои помыслы стремятся к той цели».
Следует особо отметить, что Наполеон в ходе своей борьбы против России не только открыто действовал на поле боя. В обозах Великой армии были завезены специально отпечатанные в Париже фальшивые русские ассигнации. В Москве он отдал приказ найти бумаги по делу Пугачёва, возможно рассчитывая поднять мужицкий бунт, а может быть — татар и башкир против русских. С близкими людьми он обсуждал планы разделения России на удельные княжества, планируя в Москве посадить на престол кого-нибудь из Долгоруких. В этих тайных планах немалое место занимало желание внести раскол в царскую семью, дабы сместить упрямого Александра, В Петербурге был отдан под суд некто Шебалкин, распространявший слух, будто Наполеон — сын Екатерины II и идёт отнять у Александра свою законную корону, после чего освободит крестьян.
Александр Павлович знал, что тайные наполеоновские агенты прилагают все усилия для раздувания в стране недовольства против правительства и его лично, что операция по перевороту приурочивается к падению одной из столиц. Поговаривали и о возведении на трон его сестры под именем Екатерины III.
Вот почему своё письмо к ней Александр I закончил откровенно и многозначительно: «Будете ли Вы удивлены, если я Вам скажу, что я был уведомлён, что операцию начнут именно с Вас и что будут приложены все усилия, чтобы представить меня в самом непривлекательном свете в Ваших глазах?..» Великая княгиня поспешила уверить августейшего брата, что он не должен иметь никакого беспокойства на её счёт: «Вы можете проверить моё поведение и все мои отношения; они ничего не докажут, что шло бы мне в ущерб». Вот какой остроты достиг кризис внутри царской семьи после оставления Москвы по вопросам войны и мира.
Наполеон, уверенный, что Александр Павлович ответит согласием на его послания, терпеливо ждал ответа в Москве. Он повторял: «Московский мир положит конец моим военным экспедициям. Европа станет единым народом. Каждый человек, путешествуя повсюду, будет всегда находиться на своей родине. Покинуть Москву, не подписав предварительных условий мира, равнозначно политическому поражению».
Если бы царь согласился на мир с Наполеоном, занявшим Москву, то поход 1812 года стал бы для французского завоевателя триумфом. Наполеон это хорошо понимал, поэтому так долго — 36 дней — оставался в Москве. Он надеялся на ответ из Зимнего дворца.
В чём состоял план Кутузова?
Русский главнокомандующий только для виду отдал приказ двигаться по Рязанской дороге. Сразу по выходе из Москвы армия скрытно повернула на Калужскую дорогу и 21 сентября расположилась лагерем у села Тарутино в 80 км от Москвы.
Наполеон был обманут донесениями своих разведчиков, которые уверяли его, что русские уходят через Коломну на Рязань, а туда послали всего несколько эскадронов.
Знаменитый тарутинский марш-маневр позволил Кутузову добиться нескольких целей: прикрыть города Тула и Калуга, откуда поступали к русской армии вооружение, продовольствие и откуда открывался путь в богатые южные губернии, и поставить под угрозу главную дорогу французской армии Москва-Смоленск. Тарутинский лагерь стал базой подготовки русского контрнаступления. Сюда шли боевые части с других концов России и отряды ополченцев. Уже через две недели у Кутузова было 240 тысяч солдат и ополченцев, а у Наполеона осталось 116 тысяч человек.
Кутузов был уверен, что французы сами уйдут из холодной и голодной Москвы, и не хотел тратить солдатских жизней для достижения этой цели. А вот когда ослабевшая французская армия двинется обратно, тогда можно будет нанести по ней удар… как и было предусмотрено стратегическим планом Барклая-де-Толли.
Кто такие партизаны?
Само слово «партизан» — французское. Так называли испанских борцов против наполеоновского владычества. В августе, еще до Бородинского сражения, подполковник Денис Давыдов направил своему начальнику князю Багратиону рапорт с предложением: дать в его распоряжение тысячу казаков для партизанских действий в тылу французской армии. Багратион предложение одобрил. Правда, вместо тысячи Давыдову дали чуть более ста гусар и казаков, но лиха беда начало!
Небольшой отряд двинулся в тыл врага. Давыдов надеялся на помощь крестьян, но поначалу её не получил. В деревнях не различали французской и русской военной формы. Завидя офицера в гусарском мундире, мужики либо бросались на него с вилами, либо бежали в лес. Тогда он сменил форму на мужицкий армяк, убрал орден св. Анны и надел на шею образок с иконой Николая Чудотворца, отпустил бороду. Теперь установилось взаимопонимание. Крестьяне помогали партизанам продовольствием и сообщали им все новости о передвижениях французских частей, они стали проводниками партизан.
В первых же боях отряд добился успехов: разгромил несколько отрядов французов, отбил обозы с боеприпасами. Командование направило на укрепление отряда конников-башкир. Теперь Давыдов мог решиться на крупные операции.
В середине сентября отряд совершил нападение на транспорт у Вязьмы. «Успех превзошел все мои ожидания», — сообщал он русскому командованию. В плен были взяты 276 французских солдат и офицеров, захвачено 20 провиантских и 12 артиллерийских повозок.
Французский губернатор Вязьмы отдал приказ истребить партизан. Был послан двухтысячный отряд. Давыдова было приказано доставить живым или мёртвым. Но отряд Давыдова был неуловим для противника. Нанеся удар, он тут же рассыпался на мелкие группы, которые собирались в условленном месте.
Так же действовали отряды И. С. Дорохова, А. С. Фигнера, А. Н. Сеславина, крестьянские отряды Герасима Курина, Ермолая Четвертакова и других командиров. Партизаны сжигали склады врага, добывали важную информацию о передвижениях французских частей, перехватывали курьеров, освобождали русских пленных, уничтожали мелкие гарнизоны.
Наполеона вынудили направить крупные части для охраны дорог. Через маркиза Лористона он передал Кутузову своё недовольство, что «война ведётся не по правилам». «Крестьяне войну сию почитают равно как бы нашествие татар, — ответил Кутузов, — и я не в состоянии переменить их воспитание».
В марте 1813 года граф Ф. В. Ростопчин напечатал в петербургской газете «Северная пчела» несколько сообщений о деятельности партизанских отрядов против наполеоновской армии в Московской губернии: «По Богородскому уезду. Сельца Ганусова крестьянин Павел Прохоров, усмотря ехавших навстречу к нему 5 человек французов, пустился к ним верхом в казачьем платье и, не имев при себе огнестрельного оружия, с одною токмо пикою взял их в плен и доставил к казакам для отсылки по команде. В сёлах Велине, Кривцах и Софьине крестьяне, вооружась против французов, прибывших в довольном числе для грабежа святых церквей и для обольщения живущих в сих местах, не только не допустили их до того, но, преодолев, истребили. При сём случае от выстрелов со стороны неприятеля в селе Софьине сожжены 62 двора со всем строением и имуществом…
По Звенигородскому уезду. Когда сей уезд почти весь уже занят был неприятелем, городские и окрестные жители, соединяясь, положили единодушно защищать город Воскресенск. Они вооружились чем только могли, учредили стражу и условились между собою, чтоб по колокольному от ней звону немедленно туда собираться верхами и пешком… Часто сражались они под самим городом и далеко от онаго, иногда одни, иногда с казаками, множество убивали, брали в полон и доставляли в казацкие команды, так что по одному Звенигородскому уезду и одними обывателями истреблено неприятелей более 2 тысяч человек. Таким образом спасены от нашествия и разорения город Воскресенск, некоторые селения и монастырь, Новым Иерусалимом именуемый…»
Были ли среди русских предатели?
14 сентября Денису Давыдову крестьяне рассказали, что Ефим Никифоров и Сергей Мартынов из деревни Городище наводили французских мародёров на богатых поселян, приняли участие в убийстве помещика Вешнева, разграбили церковь. Давыдов послал казаков захватить предателей, но Никифоров бежал, схватили одного Мартынова. «Эта добыча была для меня важнее двухсот французов! — вспоминал позднее партизанский командир. — Я немедленно рапортовал о том начальнику ополчения и приготовил примерное наказание».
21 сентября пришло повеление расстрелять преступника. Мартынова исповедали, надели на него белую рубашку и привели к той самой церкви, которую он грабил. Из всех ближних деревень собрался народ, в молчании смотревший на казнь.
А в Москве в день вступления в неё Наполеона одна московская барыня Загряжская с несколькими подругами встретила французского императора на Волхонке и поднесла ему на бархатной подушке ключи. Ключи-то были от её амбара, но она сказала, что это ключи от Кремля. Наполеону было обидно увидеть вместо «московских бояр» нескольких жеманных барынь, но, как воспитанный человек, он поблагодарил и распорядился подарить ей село Кузьминки с загородным домом князя С. М. Голицына. Уже после освобождения Москвы Загряжская и в ус не дула — продолжала себе жить-поживать в Кузьминках. Возвратился Голицын и послал осмотреть своё поместье. Слугам отвечают: «Здесь живет новая помещица Загряжская». Голицын удивился и приказал гнать в шею самозваную хозяйку. Загряжская важно ответила посланным: «Знать не знаю Голицына. Кузьминки мои — мне их сам император Наполеон подарил». Сергей Михайлович Голицын послал за полицией — только так и смогли вывести расходившуюся барыню из поместья.
Кавалерист-девица
Первая женщина в русской армии — Надежда Дурова — поступила в её ряды под именем Александра Александрова ещё до войны 1812 года. В то время военное дело считалось исключительно мужским поприщем, даже женщины-санитарки появились в армии спустя полвека.
Надежда Дурова родилась в семье гусарского ротмистра, рано осталась сиротой и воспитывалась отцовским денщиком-гусаром. Смелая и решительная, ловкая и отважная, она отлично ездила верхом, умела стрелять и владела саблей. Рассказы отца и своего воспитателя-денщика о славных победах русского оружия во времена Суворова воспламенили её воображение. Она любила танцевать и петь, с удовольствием наряжалась в красивые платья, играла в куклы, но скучно было ей.
Скучно было играть на клавесине, читать французские романы и мечтать о замужестве. Тем не менее в 1801 году в восемнадцать лет её выдали замуж за мелкопоместного дворянина, но она вскоре вернулась к родителям. Армия виделась ей единственным призванием. Но как быть, она — женщина! И тогда в двадцать три года Надежда переодевается в мужскую одежду, под именем Александра Соколова поступает рядовым в Конно-польский уланский полк и участвует в нескольких походах. В декабре 1807 года после прошения отца о розыске дочери и возвращении её домой Дурову вызвали в Петербург для свидания с императором. Она получила разрешение на продолжение военной службы и за храбрость была произведена Александром I в офицеры. Под именем Александра Александрова её зачислили в Мариупольский гусарский полк. В войну 1812 года служила в Литовском уланском полку. Участвовала в Бородинском сражении и была там контужена в ногу.
В то время её произвели в поручики с исполнением обязанности ординарца у фельдмаршала Кутузова. Служба была с раннего утра до позднего вечера. Генералы Ермолов и Коновницын ценили «поручика Александрова» и старались давать ему важные поручения.
Дурова отвозила приказы, узнавала о передвижениях русских частей, о путях и переправах, о передовых позициях противника. «Носясь весь день по полям от одного полка к другому, я измучилась, — вспоминала она позднее, — устала и совсем не была рада славе исправного ординарца».
В начале октября Кутузов заметил, что она хромает, и спросил отчего. «Контузия». — «Контузия от ядра! — воскликнул фельдмаршал. — И вы не лечитесь! Сейчас же идите к доктору!» Доктор настаивал на длительном лечении, но Дурова не хотела оставлять армию. «Поезжай домой! — сказал Кутузов. — Мы, может быть, долго ещё будем стоять здесь».
Со слезами на глазах кавалерист-девица поехала на лечение.
Поделиться книгой: