Тэлия не нашлась что сказать и предпочла промолчать. Вместо ответа она сама подошла к ограде, поставила обутую в сапог ногу на нижнюю перекладину и сложила руки на верхней, подражая позе, в которой стоял Дирк, когда она его заметила.

— Тэлия… — Дирк сделал шаг в ее сторону — она слышала, как чавкнула под его сапогом мокрая трава — потом остановился. — Я… Крис… он мой очень дорогой друг. Больше, чем друг. Я…

Тэлия ждала, когда он скажет, что у него на душе, надеясь, что уж на сей-то раз он договорит до конца. Может быть, если она не будет смотреть на него, ему это удастся.

— Да? — подтолкнула она Дирка, когда молчание затянулось настолько, что Тэлия даже заподозрила, что он уже улизнул. Она повернулась и встретила беспомощный взгляд его синих-пресиних глаз прежде, чем Дирк успел торопливо их отвести.

— Я… Мне надо идти… — выдохнул он и сбежал. Тэлия готова была завизжать от досады. Вот уже четвертый раз Дирк разыгрывал этот фокус — начинал что-то говорить, а потом убегал. А поскольку Тэлия с Крисом находились в раздрае, ей не очень-то хотелось обращаться за помощью к Крису. Кроме того, после той последней размолвки они почти не виделись.

С сердитым вздохом она мысленно позвала Ролана. Им обоим требовалось поразмяться… и он, по крайней мере, сможет выслушать ее с сочувствием.

Крис намеренно избегал Тэлии.

Сразу после того, как он вернулся, его дядюшка выкроил время, чтобы по-родственному поприветствовать его — как и следовало ожидать. Но в последнее время Орталлен, казалось, прилагал все усилия, чтобы два-три раза в неделю поговорить с племянником, и как-то так получалось, что разговор всякий раз сворачивал на Тэлию.

Причем не случайно. Крис мог бы голову дать на отсечение.

И приятными их разговоры не были, хоть и казались поверхностными. У Криса начинало складываться впечатление, что Орталлен что-то выведывает — быть может, о слабостях Личного Герольда Королевы. И уж конечно, когда бы он, Крис, ни говорил о Тэлии что-нибудь похвальное, его дядюшка непременно вставлял «да, но, безусловно…» каким-то странным доверительным тоном.

Вот как в последний раз.

Он возвращался с консультации у Элкарта об одном из своих новеньких учеников-Дальновидцев, когда его «случайно» перехватил Орталлен.

— Племянник! — приветствовал его Орталлен, — У меня весточка от твоего брата…

— Что-нибудь случилось? — с беспокойством спросил Крис. Владения их семьи находились в центре самого сильного за целое поколение наводнения. — Я нужен ему дома? Я освобожусь через несколько недель…

— Нет-нет; дела далеко не блестящи, но пока ничего неотложного. Мелкие арендаторы потеряли в общей сложности десятую часть полей; конечно, кому-то пришлось хуже, чем другим. Скота пало столько, что весенний приплод едва покроет убыль… да, и еще твой брат лишился одного из своих жеребцов Шинаинской породы.

— Проклятье, он нескоро найдет другого. Посторонняя помощь не требуется?

— Пока нет. В хранилищах достаточно зерна, чтобы компенсировать потери. Но твой брат хотел, чтобы ты точно знал, как обстоят дела, и не волновался.

— Спасибо, дядя. Я признателен вам за то, что вы нашли время передать мне известие.

— А твоя юная протеже осваивается, как ты думаешь? — ровным голосом спросил затем Орталлен. — Учитывая все чрезвычайные происшествия, что случились за последнее время, я иногда спрашиваю себя, не свалилось ли на ее плечи больше, чем ей под силу.

— Гавани, дядя, меня о Тэлии следует спрашивать в последнюю очередь, — несколько нетерпеливо сказал Крис. — Я ее теперь почти не вижу. У нас у обоих есть обязанности, так что наши дорожки сейчас редко пересекаются.

— Вот как? У меня почему-то было впечатление, что вы, Герольды, всегда знаете, что происходит в жизни друг друга.

Крис просто не нашелся, что ответить — во всяком случае, вежливо.

— Я спросил только потому, что мне показалось, что она выглядит немного переутомленной, и мне подумалось, что она, может быть, что-то говорила тебе, — продолжал Орталлен, впиваясь холодными глазами в лицо Криса. — Ей выпало тяжкое бремя ответственности для столь юного существа.

— Оно ей по плечу, дядя. Я уже говорил вам это. В противном случае Ролан не Избрал бы ее.

— Что ж, уверен, что ты не ошибаешься, — сказал Орталлен таким тоном, словно подразумевал совершенно противоположное. — А слухи о том, что она использует свой Дар, чтобы манипулировать…

— Совершенно необоснованны. Я уже вам говорил. Она настолько щепетильно относится даже к тому, чтобы читать лица, что ее практически приходится заставлять… — Крис осекся, спрашивая себя, не сказал ли он лишнего.

— А, — спустя мгновение сказал Орталлен, — Весьма утешительно. Девочка, по-видимому, обладает мудростью, обычно несвойственной ее возрасту. И все же, если случится так, что она почувствует, что находится в затруднении, я был бы признателен, если бы ты сказал мне об этом. В конце концов, как старший советник королевы, я должен знать о возможных осложнениях. Я был бы только счастлив помочь ей всем, чем смогу, но она, похоже, все еще не забыла той студенческой обиды, и сомневаюсь, чтобы она сказала мне правильное время, если я спрошу, не то что доверила что-то важное.

Крис пробормотал нечто неопределенное, и его дядюшка удалился, внешне довольный — но встреча оставила в душе Криса очень неприятный осадок. Он уже жалел, что в одном из предыдущих разговоров рассказал дяде, что уверен, что между Тэлией и Дирком — любовь-судьба: Орталлен вцепился в пикантную новость жадно, словно ястреб в мышь. Но в то же время Крису не хотелось встречаться с самой Тэлией сейчас, когда в нем проснулись подозрения: без сомнения, она вытянула бы из него все. И хотя вслух не сказала бы: «Я же тебе говорила», но умела делать лицо, которое говорило лучше всяких слов — полуопустив веки и оттянув угол рта; Крис пребывал не в том настроении, когда хочется такое увидеть.

Кроме того, очень возможно, что Тэлия просто заразила его своей паранойей.

Если бы только Крис мог быть в этом уверен… но он не мог. Поэтому избегал Тэлии.

Дирк сидел верхом на старом обшарпанном стуле у себя в комнате, глядя в мрак за окном. Скоро рассвет, а снаружи темно, как в полночь. Он чувствовал себя так, словно его разрывали на мелкие кусочки.

Дирк не мог решить, чего хочет: одна часть его души хотела бороться за Тэлию всеми средствами — будь то благородными или низкими, другая же считала, что он не должен быть себялюбцем и обязан уступить Тэлию Крису, еще одна боялась выяснить, что обо всем думает сама Тэлия, а четвертая утверждала, что на самом деле ему вообще не нужны никакие связи с женщинами — достаточно посмотреть, что с ним сотворила последняя.

Последняя. Леди Нэрил… о боги.

Он смотрел на угрюмые вспышки молний в толще туч над деревьями. Это случилось так давно… давно — но недостаточно.

Боги, я свалял такою дурака.

Они с Крисом получили назначение в Коллегию, где преподавали свои специальности — Доставание и Дальновидение. Дирк тогда впервые оказался при дворе и в Коллегии в качестве Полного Герольда.

Я вел себя, как глупый баран, ищущий волка.

Не то чтобы с ним никто никогда не флиртовал, хотя ему и приходилось всегда быть вторым после Криса. Дирк в общем-то не возражал. Но чувствовал себя немного растерянным: Крис родился, чтобы вращаться в придворных кругах, и без всякого усилия вновь окунулся в них. Дирк же остался в стороне.

Потом с ним заговорила Нэрил…

Я считал ее такой чистой, такой невинной. Казалась, она одинока, нуждается в друге. И она была так молода… так прекрасна.

Откуда ему было знать, что за свои короткие шестнадцать лет она успела обратить в рабство больше мужчин, чем шипов на розовом кусте?

И как он мог догадаться, что Нэрил намерена использовать его, чтобы заарканить Криса?

Боги, я был полубезумен от любви к ней.

Дирк, нахохлившись, смотрел на свое отражение в оконном стекле.

Я видел только то, что хотел видеть, это точно. Растерял большую часть своих скудных мозгов.

Но у него осталось ровно столько соображения, чтобы, когда Нэрил попросила его устроить ей встречу наедине с его другом, спрятаться там, откуда он мог все слышать. Искусственный грот в саду, который она выбрала, находился в уединенном месте, но в кустах по обе стороны от входа можно было отлично укрыться.

Дирк прикоснулся к мучительному воспоминанию, как трогают больной зуб, получая извращенное удовольствие от боли.

Я едва мог поверить своим ушам, когда услышал, как она предъявляет Крису ультиматум: или он станет ее любовником и останется им до тех пор, пока она им не пресытится, или она превратит мою жизнь в ад.

Дирк набросился на них, обезумев от гнева и боли, требуя объяснить, что она имела в виду.

Крис смылся. А Нэрил повернулась к нему с лютой ненавистью в огромных фиалковых глазах. Когда она закончила то, что соизволила ему сказать, Дирку хотелось убить себя.

Он снова уставился на свое отражение.

Не все, что она сказала, было неверно… — грустно сказал он себе. Какая женщина, находясь в здравом уме, захотела бы иметь дело со мной? Особенно когда рядом Крис…

Прошло немало времени, прежде чем он перестал желать смерти — и еще больше, прежде чем он снова стал получать удовольствие от жизни, а не терпеть ее.

А теперь… неужели все повторяется?

Дирк из кожи вон лез, чтобы как-то поладить с самим собой, но то, что он торчал в Коллегии, где самое меньшее раз в день видел Тэлию, ничуть тому не способствовало. Вся ситуация выглядела комично, но почему-то, когда он пытался посмеяться над ней, смех звучал глухо даже на его слух. Он с головой зарылся в работу — только для того, чтобы обнаружить, что непрерывно уголком глаза смотрит, не идет ли Тэлия. Он ничего не мог с собой поделать: это было как расчесывание зудящей сыпи. Дирк знал, что должен прекратить, но все равно продолжал, и получал от того извращенное удовлетворение. И хотя ему становилось плохо, когда он видел Тэлию, не видеть ее было еще хуже.

Боги, боги, что же мне делать?

Отражение не ответило.

После трех недель дождей ненадолго распогодилось. К огромному облегчению Тэлии, страсти тоже слегка улеглись, во всяком случае, в том, что касалось двора и Коллегии. Вечер выдался настолько теплый, что можно было не закрывать окна, и свежий воздух произвел отрадную перемену в духоте ее жилища. Тэлия крепко спала, когда спокойствие ночи разорвал своим медным звоном Колокол Смерти.

Она проснулась, вынырнув из кошмара, где царили пламя, страх и мука.

Кошмар так завладел ею, что Тэлия ожидала, открыв глаза, увидеть, что ее собственная комната превратилась в огненное пекло. Она прижала одеяло к груди, медленно приходя в себя и начиная осознавать, что воздух, который она вдыхает, прохладен и пахнет ночным туманом, а не полон дыма и удушлив. Тэлии потребовалось несколько секунд, чтобы освободиться от сна настолько, чтобы снова смочь ясно мыслить, и когда наконец смогла, поняла, что у ее кошмара и звона Колокола Смерти одна и та же причина.

Огонь… она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Когда дело касается огня, Герольд, который скорее всего с ним связан… Гриффон! Благие боги, пусть это будет не Гриффон, ее однокурсник, ее друг…

Но в тот самый момент, когда она невидяще уставилась в темноту и заставила себя немного успокоиться, Тэлия узнала совершенно точно, что погиб все-таки не Гриффон. Имя и лицо, всплывшие в ее ставшем восприимчивым мозгу, принадлежали студентке на курс младше нее — Кристе, которую Тэлия запомнила, как одну из учениц Дирка: она обладала Даром Доставания.

И во многих отношениях трагедия была еще большей, потому что Криста еще проходила стажировку.

Когда удалось сложить воедино все обрывки сведений, полученные Герольдами Коллегии в тот момент, когда зазвонил Колокол Смерти, результат оказался почти столь же обескураживающим, как и полное отсутствие сведений. Они узнали лишь, что Криста погибла, а Герольд, назначенный быть ее руководителем, веселая и чувственная Дестрия, сильно пострадала, и все происшедшее было связано с разбойниками и страшным пожаром.

Информация, полученная от Герольдов, приписанных к Храму Исцеления, в который доставили Дестрию, оказалась почти столь же обрывочной. Их Дар Мысленной Речи далеко уступал по силе Дару Кирилла или Шерил.

Но они ясно дали понять, что Дестрия нуждается в помощи, которую на месте оказать невозможно — и что ей срочно требуется также помощь иного рода. Дестрию отправляли обратно в столицу, в Коллегию Целителей, и вместе с ней должно было прибыть объяснение.

Спустя неделю они прибыли: один невредимый Герольд, Дестрия (жалкое нечто, лежащее в люльке, подвешенной между двумя Спутниками — одна из них Софи, Спутник Дестрии), и покрытый синяками и ссадинами крестьянин, одежда которого все еще носила следы копоти и пепла. Всем троим пришлось ехать день и ночь, почти не останавливаясь на отдых, чтобы так быстро добраться до столицы.

Селенэй немедленно созвала чрезвычайное заседание Совета, и проситель предстал перед ним.

Крестьянин устало опустился в поставленное для него кресло; глаза его глубоко ввалились, в волосы набилось столько пепла, что трудно стало определить их цвет. Было очевидно, что он, не теряя ни часу, пустился в путь, не заботясь о собственных удобствах. А от его рассказа о хорошо вооруженных и организованных грабителях и почти поголовном истреблении жителей его селения кровь стыла в жилах.

Просителю позволили сесть, поскольку он явно слишком устал, чтобы долго стоять на ногах, и, сидя перед Столом Совета с обеими руками, обмотанными повязками по локоть, он казался знамением рока. Запах дыма настолько пропитал его одежду, что доносился даже до советников, придавая словам рассказчика страшную силу.

— То была резня, просто-напросто резня, — сказал он Совету охрипшим от дыма голосом, — И мы напоролись на нее, как глупые овцы. До нынешней весны у нас было столько хлопот с разбойниками, маленькими шайками, которые клевали нас, что мы приучились ждать их, как весеннего паводка. Потом, когда нынешней зимой они все пропали… о боги, вы, наверно, думаете, что у нас хватило ума понять, что что-то не так. Ничего подобного: мы просто решили, что они отправились искать добычу побогаче. Ох, дураки, слепые дураки!

Он на мгновение спрятал лицо в ладонях, а когда поднял, на щеках блеснули слезы, текущие из и без того красных глаз.

— Понимаете, они объединились: один из волков в конце концов оказался самым сильным, и они сбились в стаю. Мы тешили себя тем, что деревня стоит в неприступной долине: сзади и по бокам голая скала, и есть всего одна узкая тропка, по которой можно подняться. Ни голодом, ни жаждой нас уморить не могли: у нас были свои колодцы и хороший запас пищи. Что ж, они придумали способ. Кучка бандитов убила часовых и отравила собак, которые сторожили высоты, а потом ночью закидала деревню горящими стрелами. Мы строим все больше из дерева и соломы, так что дома вспыхнули, как смоляные факелы. Остальные гады поджидали у тропы и подстреливали тех из нас, кто добирался до расщелины. Вы когда-нибудь видали, как кролики удирают от степного пожара? Вот так побежали и мы, а они, будто голодные волки, ждали, когда обед сам прыгнет им в зубы. У меня на глазах людей, которых я знал с рожденья, подшибали, стреляя по ногам. И детишек, едва доросших до того, чтобы носить нож… даже дедов и старух. Всех, кто мог держать оружие. Они стреляли, чтобы покалечить, а не убить: понимаете, покойники ведь не скажут, где спрятали кубышки. Половина тех, кого они подстрелили, никогда уж не сможет нормально ходить. Добрая четверть истекла кровью на месте. И не меньше четверти ребятишек сгорело в домах, которые они подожгли.

Вокруг стола пробежал приглушенный ропот ужаса; леди Кестер закрыла лицо руками.

Луч предвечернего солнца проник сквозь высокие окна и осветил говорившего, отчего его глаза стали еще больше похожи на выжженные в лице дыры.

— Неподалеку оказались ваши Герольды: думаю, ночевали в Путевом Приюте. Не знаю уж, как они проведали о нашей беде — наверно, опять волшебство ваше помогло. Они ударили бандитам в спину и вдвоем дрались, будто целая армия. Эти ваши белые кони, Спутники, они сами по себе стоят войска, чтоб мне пропасть. Они ворвались в засаду у тропы и рассеяли бандюг по лесам. Потом старшая из Герольдов стала командовать нами, и мы взялись за стрелков, что били сверху, а младшая побежала к горящим домам — услышала крики и искала, кого можно спасти, я так думаю. Старшая и не заметила, что ее нет… а потом…

Он с трудом глотнул; руки его тряслись.

— Я услышал вопль, страшней, чем раньше; старшая Герольд, та дернулась, будто ее подстрелили. Закричала на нас, чтобы мы брали разбойников, пока те не очухались от страха, а сама бросилась туда, где горело; я побежал следом — руки у меня так обожгло, что я не мог держать оружие, но я подумал, может, смогу ей помочь на пожаре. Младшую отрезало огнем в одном из домов на втором этаже: я бежал вплотную за старшей и видел ее на фоне пламени. Она спокойно, как ни в чем не бывало, перебрасывала ребятишек наружу, родителям. Во всяком случае, кажется, что перебрасывала: глядишь, малыш у нее на руках, а через миг его уже держит мамаша или отец. Старшая подбежала, стала кричать ей, чтоб прыгала. Она только головой покачала и еще раз повернулась назад — и тут провалился пол. Ее проклятая лошадь проломила стену и кинулась за ней, старшая Герольд следом. Только не успела она вбежать в дверь, как рухнула вся крыша. Ее мы вытащили, но вот другую…

Один из пажей Селенэй принес рассказчику вина, и он с благодарностью выпил, стуча зубами о край кружки.

— Вот как все случилось. А их, их-то мы отбросили, да уложили всего горсточку по сравнению с тем, сколько их всего. Они вернутся, мы знаем. Тем более сейчас, когда им наверняка известно, что Герольдов… нету. Мы потеряли полселения — большинство боеспособных. Я едва ли не единственный, кто мог выдержать дорогу сюда. Нам нужна помощь, ваше величество, господа… очень нужна.

— И вы ее получите, — заверила его Селенэй, поднимаясь; глаза ее потемнели от гнева. — Это уже не первая вылазка этих ублюдков, о которой мы слышим, но она не идет ни в какое сравнение с предыдущими. Для меня очевидно, что мы не можем рассчитывать на то, что ваши люди сами справятся со столь организованными бандитами. Лорд-маршал, сударь, если вы согласны, мы пошлем роту Стражи. — Она вопросительно посмотрела на остальных членов Совета. Леди Кэтан ответила за всех:

— Все, что потребуется, ваше величество. Вы с лордом-маршалом — лучшие судьи в таком вопросе. Мы поддержим все, что вы решите.

Тэлия кивнула вместе со всеми советниками. Селенэй сказала вестнику правду: последние несколько месяцев ходили рассказы о разбойниках, собирающихся в Пределе Кружащего Сокола. Набеги время от времени случались и раньше — но никогда еще бандиты не осмеливались предать мечу целое селение! Такое явно было не под силу местному ополчению — с этим согласился весь Совет.

Тут Тэлия улизнула, зная наверняка, что Селенэй она в данную минуту не нужна, а вот кому-то другому — позарез. Тягу, которую она ощущала, Тэлия не перепутала бы ни с чем. Она отворила дверь залы Совета ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу, и, оказавшись в прохладном темном коридоре, пустилась бежать.

Она пробежала через старый дворец, миновала двустворчатые двери Коллегии Герольдов, проскочила главный вестибюль с его гулким эхом, направляясь к боковой двери, выходящей в сторону здания Коллегии Целителей. Тэлия чувствовала притяжение корчащейся в муке души так отчетливо, словно ее звали криками. Она едва не налетела на Девана, который шел искать ее.

— Я мог бы догадаться, что ты поймешь, — благодарно сказал Целитель, подбирая полы своего зеленого одеяния, чтобы бежать вместе с ней. — Тэлия, она борется с нами, и мы не можем пробиться сквозь ее щиты, чтобы установить хотя бы простейшие блоки для смягчения боли. Она винит себя в гибели Кристы и хочет только одного — умереть. Райни ничего не может с ней сделать.

— Так я и думала; Господь и Владычица, чувство вины такое острое, что я почти вижу ее. Что же, посмотрим, смогу ли я прорваться к ней.

Дестрии оказали первую помощь прямо на поле боя, пока она лежала без сознания — ее хватило, чтобы пострадавшую можно было перевозить. Она по-прежнему представляла собой крайне малопривлекательное зрелище, лежа на специальном коврике в одной из палат, предназначенных для ожоговых больных. Сама комната оставалась совершенно голой — каменные стены и потолок, дважды в день драившиеся до идеальной чистоты, когда палата пустовала: здесь не дозволялось сесть и пылинке. Единственное окно было плотно закрыто, чтобы ничто не могло залететь с улицы. Все, что приносилось сюда, убиралось, как только становилось ненужным, и ошпаривалось кипятком.

То, что Дестрия все еще оставалась в живых, являлось заслугой Целителей ее сектора. Последний раз Тэлия видела такие ожоги у Востела, бренная плоть которого приняла на себя всю ярость рассерженной жар-птицы. Там, где ожоги оказались сравнительно легкими «— хотя кожа выглядела красной, вздувшейся и покрытой пузырями — повязок Дестрии не наложили. Но ее руки до плеч обернули травами и дубленой кроличьей и ягнячьей кожей, тончайшей и мягчайшей из всех, и Тэлия знала, что под этими повязками кожи нет, осталось только голое мясо. Дестрию положили на одеяло из каракуля, дубленного вместе с шерстью: волоски будут пружинить и смягчат давление на обожженную кожу. Тэлия опустилась на колени у изголовья и положила обе руки на лоб пострадавшей. Лицо и голова Дестрии были единственной частью тела, оставшейся сравнительно нетронутой. Потянувшись с помощью Дара в смерч боли, бреда и вины, Тэлия поняла, что сейчас, наверно, предстоит тяжелейшая из всех схваток подобного рода, которые ей довелось выдержать.

Вина, черная и полная отчаяния, окружила Тэлию со всех сторон. Вину, словно красные молнии, пронизывала боль. Тэлия знала, что прежде всего нужно выяснить, почему вина стоит на первом месте и откуда она идет…

Это оказалось достаточно легко: она просто еще чуточку опустила щиты и позволила затянуть себя туда, где мрак негативных эмоций был особенно густым.

Тающее ядро — Дестрия — плело вокруг себя все туже стягивающийся кокон тоски. Тэлия потянулась к нему чуть мерцающей мысленной» рукой» и разматывала его, пока перед ней не предстало съежившееся нечто, что было Дестрией.

Не обращая внимания на ее попытки ускользнуть, Тэлия установила с ней раппорт, при котором ничто не могло остаться скрытым — ни от нее, ни от Дестрии. Стремясь начать борьбу за исцеление душевных ран другого Герольда, она позволила Дестрии «читать» ее саму.

Я не смогла — доминировало над всем. Они надеялись на меня, л я подвела.

Но там крылось и еще что-то, что-то, что заставляло вину все усиливаться до тех пор, пока Дестрия не почувствовала отвращение к самой себе. И Тэлия нашла эту прячущуюся в глубине, терзающую мысль. А подвела я потому, что хотела чего-то для себя. Подвела, потому что себялюбива; я не заслуживаю Белого, я заслуживаю смерти.