Главные из моих книг — романы «Небо и земля», «Лена» (в двух томах), «Страна родная» (в четырех томах, вышли в свет только первые два). Лучшие из написанных мною стихов и поэм входят в состав двухтомника, издающегося Гослитиздатом. Немногие из критических статей, написанных мною за последние двадцать пять лет, вошли в книгу «Статьи и воспоминания». Боям за Ленинград посвящен «Ленинградский дневник».
Много места в моей жизни заняла редакционная деятельность. С 1929 года я работал во многих журналах — «Звезде», «Литературной учебе», «Литературном современнике», «Ленинграде». С 1931 года, когда А. М. Горьким была основана «Библиотека поэта», я являюсь членом ее редакции.
С 1941 года я член правления Ленинградского отделения Союза писателей, а с 1954-го — член правления Союза писателей СССР.
Стихи мои переведены на многие иностранные языки. Переводился на иностранные языки и мой роман «Небо и земля».
В настоящее время я усиленно работаю над завершением романа «Страна родная».
Октябрь 1958 г.
В. М. Саянов умер в Ленинграде 22 января 1959 года.
СТИХОТВОРЕНИЯ
1. ВСТРЕЧА С ЗАСТАВОЙ
Ах, сердце, ты не хорохорься, — Смотри, ссутулился, продрог, Пиджак шершавый пообтерся В пыли проселочных дорог. И ночи августовской мгла Туманом на́ плечи легла. Но всё как было онамедни, Огни вечерние горят. Сперва перрон. Перрон последний, И за перроном — Ленинград. Дороги пыльные далече, Совсем далече от меня, Но вот опять легли на плечи Снопы зеленого огня. Не нынче ли Веселый час твой? Качнется сумрак голубой, Эй, Нарвская застава, Здравствуй, Я снова свиделся с тобой. Гудки запели на прокатном, Как прежде, Перед четырьмя. Застава, Я пришел обратно В твои шершавые дома. Вот видишь, Нынче стал постарше, Лицо обветрело мое, Но пусть в груди Грохочет маршем Твое тяжелое литье. Пусть нетерпенье молодое Вставало вечно на пути И с каждой строчкой, Как забоем, Мне было тяжело пройти. Но плечи не боятся груза, Грозой не захлестнуть глаза, Не этот вечер синеблузый На жизнь поставит тормоза. Не нынче ли Веселый час твой? Качнется сумрак голубой, Эй, Нарвская застава, Здравствуй, Я снова свиделся с тобой. 1924 2. С ТОБОЙ
Над городом стыли метели, Горели костры на углу, Баяны рабочей артели Будили вечернюю мглу. Опять загудели моторы, — Не так ли и в те-то года Вздымалася слава, которой Уже не забыть никогда. Ты вспомнишь: туман спозаранку, Огни запричаленных барж, Заставы ведут Варшавянку — Трехкратного мужества марш. Ты вспомнишь знамена над Пресней, Бастующих станций огни… Опять захлебнулися песней Твои пролетевшие дни. Птенцы, что ходили с «Авроры», Когда подымался прибой, В спаленные бурей просторы,— Родимые братья с тобой. Где берег лег узкой полоской, Немало в дыму боевом Парней с бескозыркой матросской, С простым комсомольским значком. Встает молодая эпоха. Походная слава горда. Опять под тальянку, под грохот Идут ветровые года. 1925, 1937 3. ПЕРЕПРАВА
Только снег захрустит под подошвами И подымутся улицы в ряд, — Осуждая смятение прошлое, О былом земляки говорят: «Нам та жизнь была не по нраву, И недаром стоял вдалеке Наш дозор на глухой переправе И флотилия шла по реке». Выйду в даль, где туманные воды Тихо катятся в поле ночном, — Там звенят до утра хороводы За глухим, за медвежьим селом. Там желтеет песок, побережье, Голубые огни на столбах,— То заря нашей юности брезжит, И тальянки гремят на плотах. 1925, 1939 4. ОКТЯБРЬ
…И снова этот город дымный, Грохочущий в стихе моем, Каким он был, когда над Зимним Перекликался Октябрем. Мы выросли в крутые годы, Когда, стряхнувши груз невольный, Сталелитейные заводы Уже равнялися на Смольный. Тогда качалася земля, Покорна радио Кремля. И помним: проходили рядом В просторы трех материков Красногвардейские отряды И эшелоны моряков. Тогда сердца стучали звонче, Дробился грохот батарей, Но ветер был упорным кормчим В распутьях северных морей. Прожектора глядели зорко, За ними шли на поводу Полки, тонувшие в махорке, В густом пороховом чаду. Когда Германия взметнулась, Штыки взъерошились, как шерсть. О, если бы такую юность Еще однажды перенесть. Но на сталелитейном нынче Наш ветер ширится, звеня. Он каждой гайкою привинчен К заботе будничного дня. И так же в полдень полноводный, Охватывая города, Октябрь! врезается сегодня Твоя железная страда. 1925, 1931 5. НАТАЛЬЯ ГОРБАТОВА
1 Шлагбаумам древним Дорога верна, По шпалам не мерили версты, За синим раздольем казалась страна На буре замешенной просто. Над всеми дорогами плавала мгла, Она по тропинкам летела И вот на рассвете уже привела Девчонку из агитотдела. Ах, томик помятый, Ах, старый наган, Ах, годы прославленных странствий! Еще пробираются через туман Огни отдаленные станций. Но буря не медлит, Но жар не остыл, Отряды не ждут пересадки, — Грохочут перроны, И скачут мосты, И лязгают звонко площадки. 2 Любовь, как любому, Была мне дана По спорам, по дням, по гулянкам, Гудела до света Страна, как струна, С тобой по глухим полустанкам. Застыла во льдах Золотая река, Отряд сформирован ударный, И дрогнули плечи, И сжала рука Упрямый приказ командарма. У самого края Холодных степей Горят бесприютные звезды. В сто дальних станиц И лесных волостей Отправлены наши разъезды. А буря не медлит, Визжат буфера, Ревут тендера, беспокоясь. Гляди — на возгорье Три желтых костра, Гремит бронированный поезд. 3 За полустанком Метель бормочет, Ворон ко мне летит. Снова тропинка глухою ночью В темную даль бежит. Горькие губы теперь забудешь. Где-то вблизи поют: «Ты ль за разлуку Меня осудишь? Сердце ль мое пробьют?» Два года проходят под ропот ветров В степях, На заброшенных пожнях, И голос ломается, Стал он суров В боях и дозорах тревожных. 4 Никто показать мне дороги не мог. На поясе бился подсумок. От синих туманов, От горных дорог Входил я в кривой переулок. Прислушался: Чуть проскрипел журавель, Качаясь на ветре студеном, И девушки пели на пыльной траве, А песня была о Буденном. Тропинки бегут От высоких ворот, И молнией сумрак распорот, И каждая Влево немного берет, И скоро я вышел за город. Веселый лесник На пригорке крутом Живет у речной переправы, И медленно ходит по речке паром, Грустят придорожные травы. Он встретил меня, И мы вместе пошли По темному полю ночному. Трубили в крылатую даль журавли, И кони бежали к парому. О почесть погибшим, Ты вечно проста И памятна вечно в походе. Звезда На высокой рогатке шеста И холмики насыпи вроде. «Кто здесь похоронен?» — Его я спросил. Луна над лесами всходила, И надпись на холмике братских могил Внезапно она озарила. «Наталья Горбатова…» Пали в туман Дороги прославленных странствий, — Ах, томик помятый, Ах, старый наган, Огни отдаленные станций. Но жизнь принимаю, Люблю, как тогда, Крутые ее перебранки. Грохочут моторы, Летят поезда, Огни на походной стоянке. И пот, И работа, И рябь кирпича, И песни рабочей артели… Вдали, за рекою, Где филин кричал, Ночные просторы светлели. 1925, 1937 6. «Не говор московских просвирен…»
Не говор московских просвирен, Но сердцем старайся сберечь, Как звездное небо России, Обычную русскую речь. Ее не захватишь в уставы — Звенит, колобродит, поет С частушкой у вербы кудрявой, С тальянкой у Нарвских ворот. Бегут перелеском проселки… У волжских больших переправ Поют на заре комсомолки О девушках наших застав. И светлое очарованье Ты каждому сердцу даешь, И что для тебя расстоянье, — Ты в мире как в песне живешь. Ты рано меня приласкала, Но крепче слова приторочь Под режущим ветром Байкала, В сырую балтийскую ночь! 1925, 1948 7. ВЕЧЕР ЗА НАРВСКОЙ ЗАСТАВОЙ
В город вернулись погодки После поры фронтовой, Старший — в шинели короткой, В кожаной куртке — другой. Снова товарищи вместе. Поздно кончается день. В улицы тихих предместий Туча отбросила тень. Вдаль убегают составы… Кто торопливо поет В доме за Нарвской заставой, Около Нарвских ворот? Путь в проходную контору… Что ж ты задумчив и строг? Сердце ль грустит по простору Ближних и дальних дорог? Или, как старую повесть, Вспомнил ты путь боевой, Нарву, Шестой бронепоезд, Дымную даль за рекой? Нынче припомнишь под вечер Всё, что дарила гроза: Песню, тепло человечье, Верных друзей голоса, Их разговоры, рассказы, Шутки, и слезы, и смех… Входит дружок светлоглазый В старый сверкающий цех… Песню доносит с залива, Плещет в мартенах литье… Здравствуй, старинный Путилов, Молодо сердце твое! 1925, 1952 8. НОЧЬ НА ЛАМАНШЕ
Туманы, как раньше, И пена с боков. Опять над Ламаншем Огни маяков. И песни знакомей, Когда издали Под грохот и гомон Пройдут корабли, Качаясь потом С углем и рудой Под Южным Крестом И Полярной звездой. Во мгле сероватой Стоит человек. Оборваны ванты, И волны в спардек. Проворней кудахтай, Соленая ночь, Матросам над вахтой Качаться невмочь. Туманы, как раньше,— Но грудью крутой Встает над Ламаншем Советский прибой. На мачты, на кубрик, Где плещется мгла, Союзных республик Взойдут вымпела. 1925, 1937,1958 9. «Ах, ребята, ах, друзья родные…»
Ах, ребята, ах, друзья родные, Девушки в малиновых платках, Не для вас ли я слова простые Соберу в мальчишеских стихах? Дни пройдут, — одной мечтой влекомый, Я уйду в далекие края, Вдруг услышу голос незнакомый И скажу: «То молодость моя». 1925, 1937 10. «Как опять закрутиться тальянкам…»
И любови цыганской короче…
А. Блок Как опять закрутиться тальянкам По канавским пивнушкам пора. Ты встречаешь меня на Фонтанке, Где порой шебуршит детвора. И дома вырастают из тьмы там, Бьет копер и грохочут бадьи, Ночь фефелою, рылом немытым Припадает на плечи твои. Ишь ты зюзя, опять пробормочет, Прогрохочет, угрохает прочь, Соловьиного пенья короче Будет эта несытая ночь. Нам сегодня не шлындать с тобою, Поджидает парнишку райком. Может, баской была и грубо́ю, Да растаешь в дыму городском. Ах, голубенькой ленточкой дразнишь, Шеманают кругом вахлаки. Для того ли на подступах Азии Пели пули и меркли штыки. Если облако, сбитое в войлок, И гудки словно ветер поют, Я другую припомню такой ли В тесноте опрокинутых юрт. Нет, не этаким фольтеком надо: Разговорами тут не помочь. Прогремит по торцам Ленинграда Ветровая несытая ночь. По заводам, за Невской, за Нарвской, Где гремит и грохочет литье, По заставам, где шел Володарский, Занимается солнце твое. Разве мало ребят в коллективе? Эй, братишка, по-старому — пять. Снова ветер на Финском заливе И Кронштадтская гавань опять. <1926> 11. СОВРЕМЕННИКИ
Пусть поют под ногами каменья, Высоко зацветают поля, Для людей моего поколенья Верным берегом стала земля. И путиловский парень, и пленник, Полоненный кайеннской тюрьмой,— Всё равно это мой современник И товарищ единственный мой. И расскажут покорные перья, С нетерпеньем, со смехом, с тоской, Всё, чем жил молодой подмастерье В полумраке своей мастерской. Снова стынут снега конспираций, Злой неволи обыденный гнет. В эту полночь друзьям не пробраться К тем садам, где шиповник цветет. Но настанет пора — и внезапно В белом пламени вздрогнет закат, Сразу вспышки далекие залпов Нежилые дома озарят. И пройдут заповедные вести Над морями, над звонами трав, Над смятеньем берлинских предместий И в дыму орлеанских застав. Наши быстрые годы не плохи И верны и грозе и литью, На крутых перекрестках эпохи Снова сверстников я узнаю. 1926, 1937 12. «Броди, сумерничай и пой…»
Броди, сумерничай и пой, Года развеяв на просторе, А если нас во мгле сырой И поджидает крематорий,— За всё, что называл своим, Что передал родному краю, За песенный, за горький дым, Я эту муку принимаю. Летит над белым взморьем чайка, А даль туманная глуха. И замирает балалайка Пред медным грохотом стиха. И всё, что пело и влекло И что росло неодолимо, Отдаст последнее тепло За горсть золы и струйку дыма. И знай, что даже эта плоть Не будет вечной и нетленной, Еще придут перемолоть Ее на жерновах вселенной. Не потому ль в конце пути, Как будет песенка пропета, И я скажу: «Прости, прости, Моя зеленая планета. Увлек меня водоворот Тоской, сумятицею, тленьем, Но день грохочет и живет, Врученный новым поколеньям. За синей россыпью морей Какое грозное блистанье! В нем капля крови есть моей И легкое мое дыханье». 1926 13. ПЕРЕКЛИЧКА
Пылает в заливе туман голубой, Стоцветной прорезанный радугой, Могучие штормы выносит прибой Над морем и старою Ладогой. И штурман заветную карту берет, И видит он синь океанов, Склонился над сетью широт и долгот, Над россыпью меридианов. А море встречает его на заре, Шумит золотая прохлада, За дюнами — берег, и дом на горе, И липы приморского сада. Что грезится сердцу в ночной тишине? По мостику штурман шагает, Морские сигналы при белой луне Как старую книгу читает: «Откуда ты?» — «Я из Кронштадта иду!» — «Откуда?» — «Я с Белого моря!» — Сияние севера пляшет на льду, Борта ледокола узоря. И дальше плывет он в свинцовую тьму, Где грозные штормы бушуют; Из мрака пробившись навстречу, ему Всю ночь корабли салютуют. И штурман одною мечтою томим: Вернувшись на землю родную, Расскажут матросы подругам своим Про ту перекличку ночную. 1926, 1937 14. ШЛЕМ
Есть такие дырявые шлемы, Как вот этот простреленный твой, И мальчишки бормочут поэмы С запрокинутой вверх головой; Ведь, поверь мне, запомнили все мы Шлем зеленый с крылатой звездой. Ты теперь не похож на комбрига, На тебе пиджачок «Москвошвей», Только шлем, как раскрытая книга, Нам расскажет о жизни твоей. Ты расстаться с ним, видно, не хочешь, Ты привык в перестрелках к нему… Расскажи про ненастные ночи, Про дороги, бегущие в тьму, Про сады Бессарабского края! Слава песни на плавнях жива, И проходит теперь по Дунаю Аж до Черного моря молва, Будто шлем этот был заговорен, Переплыв берега и плоты, За лесами, за степью, за морем Будто шлемом спасаешься ты. Невысокий седой молдаванин, Неспокойно ты смолоду жил, — Расскажи, в скольких схватках был ранен И от скольких погонь уходил. Где тебя не видали ребята!.. С самокруткой солдатской в зубах Плыл Красивою Мечью когда-то, Побывал и в донецких степях, Пробирался с бригадой матросской В тыл врага, — да сочтешь ли бои! А любил на привалах Котовский Слушать жаркие песни твои. Ты сегодня проходишь столицей, Стынет старая башня в Кремле… Бьет мороз голубой рукавицей По кострам, что пылают во мгле. Но как будто мелькнули в тумане, Лишь слегка приоткрывшем простор, Паруса на знакомом лимане, Словно гребни заоблачных гор. Далеко до садов Кишинева… Но ты веришь: растопятся льды, В отчий край поведет тебя снова Пятилучье советской звезды. Начинается тропка лесная… Побежит вдоль бахчей колея… На зеленые волны Дуная Еще выплывет лодка твоя. И быть может, в избушке крестьянской, По пути на Красивую Мечь, Я услышу напев молдаванский — Память наших скитаний и встреч. 1926, 1948 15. ПЕСНЯ («Песню партизанью…»)
Песню партизанью Под веселый свист Носит под Казанью, Водит на Симбирск. Возле хаты, около Старого крыльца Сколько грома цокало, Звякало свинца! Сумраку зеленому, Ветру не пройти, Пешему да конному Не видать пути. Сумерки нестройные Из чужой земли, Будто бы конвойные, Песню повели. Идет она, шатается, За наручни хватается И дребезжит — поет. Она идет не попросту — Под стукот да под росторопь, Под росторопь идет. Люблю поход и марши, Я с песнями в ладу. Чем делаюся старше, Спокойней речь веду. И жизнь моя веселая Аж за сердце берет: То грянет «Карманьолою», То маршем заметет. Пускай беспутный малый, А весело пою, Неплохо запевалой Сегодня быть в строю. Да ну-ка, ну-ка гаркнем, Да ну-ка запоем С любым вихрастым парнем, Один, вдвоем, втроем. Чтоб песня шла — не пленница, Не бились кандалы, Покуда звезды кренятся Среди зеленой мглы. И только песню грянули, И только завели, Как сумерки отпрянули От ласковой земли. Я оглянулся: склоном Сползает рыжий мрак, И песню о Буденном Заводит гайдамак. Идет она, шатается, За наручни хватается. Не дребезжит — поет. Она берет не попросту — Под стукот да под росторопь, Под росторопь берет. Гай да гай, отрада — Жить — не помереть! Только песню надо Легким горлом спеть. 1926 16. ЗА ТИХОРЕЖИЦКИМ ВАЛОМ (1920)
…Галькой ссыпается шлях. Пар от казачьих папах Потом и гарью пропах. Там, за седыми горами, Темный нахмурился лес… Всходят сейчас над полками Лучшие звезды небес. За Тихорежицким валом Тихо гундосят слепцы. Песню ведут запевалы, Будто коня под уздцы. Родина гордая наша, Слава тебе и почет! В трубах торжественных марша Быстрое время течет… Снова ведут за лесами Конники песню одну, — Пели ее на Кубани, Пели ее на Дону. По́ ветру — лошади грива… Синий песок разогрет… Видишь — на сабле комдива Лунный задумчивый свет… Шарит прожектора лапа… Гаснет в лесу огонек… Тянутся снова на запад Длинные руки дорог. 1926 17. БРАТИШКЕ
Мы с тобою съели соли куль, Мы с тобою знали столько пуль,— Для чего ж ты нынче позабыл, Как со мной ходил, и пел, и пил? Как заветной тропочкой-тропой Ты за мной ходил полуслепой,— Города, и реки, и мосты Не видать от курьей слепоты. Как в далеком, как в чужом краю Я рубаху отдавал свою, Чтоб однополчанин дорогой Не пошел дорогою другой. Для чего ж ты нынче зафорсил? Или старый друг тебе не мил? Или вовсе вспомнить не хотел, Как со мной ходил, и пил, и пел? Только спорить подолгу не стану: Как проходит лодка по лиману, Как легко проходят облака, Так рассеется моя тоска. Мы с тобою съели соли куль, Мы с тобою знали столько пуль, — Для чего ж ты нынче позабыл, Как со мной ходил, и пел, и пил? 1926 18. ДРУГУ С НАКАТАМЫ
Вот как пили, вот как пели, Как ходили мы с тобой, Мачты на море скрипели, Волны бились вперебой. Дремлют кедры на просторах… Как забыть твои глаза, Если снова на озерах Небывалая гроза? Как весна придет, нежданно Всё исполнится опять. Парус белый из тумана Начинает выплывать. И грустят у скал отвесных, К злому берегу припав, Сто тропинок неизвестных, Сто дорожных переправ. По ветвям мохнатым ели Мы гадали о судьбе,— Друг далекий, неужели Позабуду о тебе? Я ли с первыми плотами, Сбив пороги, смяв траву, Я ли вновь по Накатаме За тобой не поплыву? 1926,1937 19. ПРЕДЧУВСТВИЕ
В тумане, в полумраке Крутые острова, А в черном буераке Не скошена трава. Лесное захолустье, Туманный лес в огне, И странное предчувствие Вдруг сжало сердце мне… …И вот звенят уздечки, Звенят одна к одной, Камыш на тихой речке Шуршит перед бедой. И шорох глуше, глуше… Редеет старый лес… А по тропе скользнувшей Бегут наперерез. Они звенят лопатой, Они ведут коня, И свет зеленоватый Струится на меня. И руки не ослабли, Гремит раскат в лесу… Но бьют с размаху сабли По самому лицу. Не всхлипну на рассвете И губ не закушу, Я никогда на свете Пощады не прошу. Лежу я на поляне, У обгорелых пней, А выстрелы в тумане Гремят сильней, сильней. То пушки полковые По колчаковцам бьют, Дозоры боевые Вперед сквозь ночь идут. А ночь свои ветрила Теряет по пути И над моей могилой Поет: «Прости, прости!» Друг скажет речь такую: «За всё благодарю, Я шашку золотую Другому подарю, Ты не вернешься к дому, Ты не подымешь глаз, Отдам бойцу другому И твой противогаз. Спи, друг, а песню эту, Что пел ты нам любя, Пущу гулять по свету, Бродяжить без тебя. Ее любой подтянет, Ее любой споет, Дружить в строю с ней станет И с нею в бой пойдет». …Лесное захолустье, Туманный лес в огне, Но странное предчувствие Вдруг сжало сердце мне. Что б ни сулил туманный, Грозящий смертью бор, Лети, мой конь буланый, В пылающий простор. В огонь, в лесные чащи Неси судьбу мою: Одно на свете счастье — Идти вперед в бою! 1926, 1948 20. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Сквозь духоту разлуки, Сквозь барабанный бой Я подымаю руки, Я говорю с тобой. Балтийской солью сыто, Срываясь невпопад, Еще звенит копыто Про тихий листопад. Сквозь шорохи и скрипы — Пороша, сумрак, град, И робко жмутся липы На набережной в ряд. Ах, Балтика за дюнами, Как в сумерки веков, Гремит тугими струнами Дорожных проводов. Затейница и спорщица, К чему такой полет! Но буря не топорщится, Кустарник не поет. Одна игра — не выигрыш, Крутые паруса, Зеленые до Вытегры Сосновые леса. Качались глухо плиты, В такую толчею Высоко пели липы Про молодость мою. Такая да сякая, Да этого-того, Иди, не отступая, Не сдавши ничего. Пора! Над рябью старой Сшибаются плоты, Крадутся тротуары, Колеблются мосты. 1927 21. НАРОДНАЯ ЛЕГЕНДА О ШАХТЕРЕ ГУРИИ
1 Год двадцатый… За рекой, С полосатою Верстой, Со стогами На лугах, С фонарями На путях, Полустанок Средь степей… Семь тачанок, Семь коней, Пара бричек С барахлом Встали нынче За селом. Возле хаты, У крыльца, Банда батьки Озерца, А в тачанке Атаман, Спозаранку Батька пьян, В красных бриджах На крючках, В ярко-рыжих Сапогах, И хохочет Громко он: «Пей из бочек Самогон, Пей, ребята, Пей до дна, Три ушата Есть вина. Спой, дружочек, Что-нибудь. Темной ночью Снова в путь. Сыты ль кони? Сам ты сыт? Ведь погоня Вслед спешит. Небо ясно, А гляди, Сколько красных Позади. Что за дело? Стал я хмур…» Загремело Семь бандур… И заныли Что есть сил: «Ты ли, ты ли Загрустил?» 2 Желтый донник, Синий цвет, Скачет конник На рассвет… Он при шашке Голубой И в фуражке Со звездой. Он прищурил Светлый глаз: «Что́-то, Гурий, Встретит нас? Душен вечер Средь долин, Здесь, разведчик, Ты — один, Ты заехал Ко врагу, Слышишь эхо На лугу? В дыме дали, Труден путь, Не пора ли Повернуть, Не пора ли? Даль в дыму…» Прискакали Тут к нему Столько шашек… Что ж? Конец? Рыжий пляшет Жеребец, Выстрел грянул… Погоди. Кровь от раны На груди… Ничего Не видит он, Повели его В полон… 3 «Что ты, малый, Очень хмур?» Слышен шалый Звон бандур. Душный вечер… Перевоз… «Эй, разведчик, На допрос». Он у хаты, У крыльца, Видит батьку Озерца; Снова дурий Разговор: «Ты ли, Гурий, Был шахтер, Ты ли, Гурий, В грозный час С красной бурей Шел на нас?» Гурий смотрит На поля, Встали по три Тополя, Вьюркнул зяблик… «Что сказать? Старых фабрик Не видать… Знаю: в дыме, В мгле ночной Полк родимый За рекой, У стоянки Боя ждет На тачанке Пулемет…» Смотрит Гурий На врагов, Глаз прищурив: «Я — таков, Стала красной Наша Русь, Я и казни Не страшусь, Хоть стреляйте На ветру, Только знайте: Не умру, Хоть рубите Вы меня, Встану — мститель — В свете дня!» Крикнул дико Атаман: «Поднеси-ка Мне стакан…» Как напился Водки с перцем, Распалился Батька сердцем, Дал он сердцу Скорый ход: «На курьерские, В расход! Раз о чуде Говорит, Что не будет Он убит Ни клинками, Ни ружьем, — С тополями Подожжем! Уж в огне-то Он сгорит В ночку эту, Хоть сердит!» 4 Пламя — буря На ветру, Шепчет Гурий: «Не умру! Сто столетий Простою В ярком свете, Как в бою, Вижу ясно Весь простор, Не погаснет Мой костер, Тот, кто умер За народ, В светлой думе Не умрет!» Мчатся птахи Сквозь туман, Смотрит в страхе Атаман: Тополь с края Чист на вид, Не сгорая, Он горит, Нет ни дыма, Ни золы… Нелюдимы, Дико злы, Все бандиты Скачут прочь, Да убиты В ту же ночь… И доныне Свет большой При долине, За рекой, После смерти Жив шахтер, И не меркнет Тот костер… Яркий, ясный, Как звезда, Не погаснет Никогда! 1927, 1948 22. НОЧЬ В «ТРОКАДЕРО»
Как небо расплывчато, сумерки серы, и вот мы подходим с тобой к «Трокадеро». Для тех, кто азартом и темной наживой негаданно бредит душой суетливой, столы расставляли в игорном дому, и громкое дали названье ему. Под лязганье ветра, под говор копыт асфальт под ногами чуть-чуть дребезжит. Сорвались гитары, и старый фагот неспешного вальса порывы ведет. Но вальсу не время, не эта пора, — за каждым столом нарастает игра. Грустя, рассыпаются струны оркестра, и нет за столами свободного места. Ты слышал: сейчас и мазурка сама над карточной бурей сходила с ума. А эти, чьи сужены злобой глаза, срывавшие банки, ходили с туза. Над карточной бурей, путями азарта, тропами зелеными странствует карта. Но карты с наколкой и крапом — игра, в которой весь выигрыш мнут шулера. И скуку зовут игроки — нахлобучка. За грязными картами тянется ручка, последнего козыря козырем бьет, и лысый, задумавшись, к стенке идет. Он к ней примостился, глядит стороной, как банк обрастает на бескозырной. Как будто у бездны на самом краю, он вспомнил нежданно всю жизнь свою: тогда еще не был он злобным пронырой, по узким тропинкам прошел он полмира,— в пустынных степях догорали костры, и шел он с отрядами до Бухары. Он слышал напев, пролетавший над миром, но в новые годы он стал дезертиром, и полночью этой гремела жестянка последней монетой покрытого банка, и долго ссыпался, как прорванный фронт, чужими руками захватанный понт. И лысый бросается к струнам оркестра, он просит: «Играйте, играйте, маэстро…» И скрипка рванулась. От сумрачных стен высоким прибоем выходит Шопен. И другу веселому я говорю: «Ты видишь за стрельчатым скосом зарю? Она для тебя, для меня и для всех, кто синим рассветом торопится в цех. Мы выйдем по лестнице, узкой, как мир, как жизнь растратчиков, жмотов, громил». А лысый, прижавши два пальца к виску, слезами холодными душит тоску… Идем по проходам, где песня сама над карточной бурею сходит с ума,— огни над деревьями дальнего сквера пылают в последние дни «Трокадеро». 1927, 1937 23. ЛЕНИНГРАДСКАЯ ВЕСНА
Шумят на просторе Весенние воды. Широкого моста Последний пролет. Апрельские песни, Пора ледохода, Онежские звезды И ладожский лед. Ушли капитаны В открытое море… До тропиков самых Порою такой Шумят пароходы, Торопятся лодки, Советские флаги Плывут над волной. Пробили куранты, И зорю сыграли, Разводят мосты С четырех до пяти, А ночь не спешит По мостам разведенным В оставленный тучами Город войти. За Охтой застрехи, Синеют проулки, Пустые скворечни, Герани в окне, И ты пробегаешь, Закинувши руки, Махнувши платочком, По той стороне. Неужто не вспомнишь И слова не скажешь, И лишь улыбнешься, Завидев на миг?.. Расскажут об этой Любви небывалой Страницы еще Не написанных книг. Весенние зори С их блеском нерезким Над Охтой твоею Я помню давно И снова увижу Над берегом невским Твое, освещенное В полночь, окно… Хоть нас разлучают Бегущие годы, Немолчно гремящий Весенний поток, Но всё же мечтаю До старости видеть Вот этот в высоком окне Огонек… 1926, 1952 24. ПУТЬ НА СИБИРЬ
Ты морщишься, будто слепит катаракта, До самого полюса свет голубой, И первые версты сибирского тракта, Как горные птицы, летят за тобой. Малиновый сполох ложится, неистов, Сплошною лавиной срываяся с круч На горные скаты, на полымя туч. Так вот где черствела заря декабристов! От горькой воды подымается порск, Нехожены тропы таежные, И тянутся кровли острожные На многие тысячи верст. Но там, где шумит яровое, Ни ночи, ни песни, ни дня, И звезды проходят конвоем, Почти задевая меня. 1927, 1937 25. СИБИРСКИЕ РЕКИ
Таежные тропы, Иргизская топь, Как облако, медленно тая, Попутною ночью Выводят на Обь Последние горы Алтая. Спешит пароход, Натирает бока, Спеша пробирается лодка, Зеленое пламя Качает река От Бийска до бухты Находка. И вот уже гор не осталось, уже Расходятся стены тумана, Тунгусское солнце на вольной меже, Прошли облака с океана. Где берег пустынный И пасмурный лес, Там скоро подымутся штреки, На стыках Проложенных к северу рельс Качнутся сибирские реки. Я знаю: За россыпью сотен дорог Бунтует громада речная, И волны с разбегу Летят на порог, На утреннем солнце пылая,— Как буря, Срываясь с увалов и с гор, Как ливень, рванувшийся косо, Почти что от озера Терио-Нор До самого нижнего плеса. Мы ходим по палубам в синюю тишь, А птицы летят стороною. И черную пену Качает Иртыш, Торопится к морю со мною. 1927, 1937 26. ПРОЖИТЫЙ ДЕНЬ
День прошел от Омска до Тюмени. Сормовский тяжелый паровоз, Привыкая к пестрой перемене Городов, тропинок и селений, Наш состав, отхаркиваясь, вез. С Иртыша не доходили тучи. Вот пришла и отошла гроза. И скучал случайный мой попутчик, Чуть прищурив серые глаза. Делать было нечего; со скуки Дудочку я срезал из ольхи, Походил я молча, вымыл руки, Почитал любимые стихи. Вспомнил я, как за крутым разгоном Шла жара и остывала медь. Грустно было станционным кленам В это небо низкое смотреть. Было душно, горько пахли травы, Стыла медь, и нарастала мгла. Девушка, что пела у заставы, Может быть, сегодня умерла. Смерть придет. Она неотвратимо Простирает руки надо мной. Даже легкий ветер от Ишима Небывалой полон тишиной. День прошел. Груженые составы. Синий дым. Коричневая мгла. Девушка, что пела у заставы, Может быть, сегодня умерла. 1927 27. ЗА КАТУНЬЮ
Железный котелок, старинная берданка, Два ледника, бегущие с горы, Проводников усталых перебранка И за Катунью первые костры — Всё это мне припомнилось вначале. Шли табуны на выбитом корму. Сто раз вокруг кукушки куковали, Медвежий след нас вел на Бухтарму. Покуда шли еще с бухты-барахты, Срываясь вниз, заброшенные тракты,— Вдруг услыхав, как соколы кричат, Встречая утро, я взглянул назад. Кругом скиты — в лесах непроходимых Широкоплечий сумрачный народ. О бородатых строгих нелюдимах Опять беседа медленно идет. Они сюда спасаться приходили, Рубили лес и строили дома, Зимой медведя мелкой дробью били. И стала русским краем Бухтарма. Как в деревнях возвышенности русской, Здесь тихо жил старинный их уклад, И тень зари легла полоской узкой На голубой высокий палисад. Но вновь кипит живая кровь народа, В огне горит неопалимый край, — Седеет склон родного небосвода, Встречает песней странников Алтай. 1927, 1937 28. РАЗЛУКА
Чуть пахну́ло березой карельской, Легким ветром пахну́ло, и вот Над любою дорогою сельской Городская тревога встает. Руку в руку, особенным ладом, Мы скрестили над мордой коня, И товарищ ударил прикладом И украдкой взглянул на меня. Что грустишь ты? Накормлены кони, Легок путь в эту синюю рань. Третьи сутки не слышно погони, Прорезающей путь на Рязань. И пожму я товарищу руку… Отзвенят молодые года, На последний прогон, на разлуку Загрохочут еще поезда. В том краю, по-особому бойкий, Ветер с Ладоги клонится прочь, Там спешат вытегорские тройки В ослепительно белую ночь Мы с тобой разойдемся надолго, Только помни, как в первом бою Партизанская била двустволка И разведчик спускался к ручью. Только помни крутые тропинки, Желтый склон пересохшей реки, Небо, бывшее ярче сарпинки В день, когда вы входили в пески. А за теми песками — бойницы. Половецкие бабы грустят. До утра перелетные птицы На старинных курганах сидят. Падал снег (дальний путь по примете), — Рассказать это сразу нельзя, Как в безвестном лесу на рассвете Фронтовые прощались друзья… 1926,1939 29. СКРИПКА
Мальчишка смеется, мальчишка поет, Мальчишка разбитую скрипку берет. Смычок переломлен, он к струнам прижат, И струны, срываясь, чуть-чуть дребезжат… Какой дребеденью, какою тоской Тревожит мальчишка мой тихий покой. К нему подхожу я — и скрипку беру, И вот затеваю другую игру. И вот уж дороги бегут и спешат, Тропинки в тумане как волны шуршат, И, дрогнув, сорвался последний шлагбаум: Ораниенбаум, Ораниенбаум… Над тихим заливом полуночный дым, И я становлюся совсем молодым. Балтийского флота поют штурмана, Как вымпел — над городом старым луна. Вот Балтика наша — туман голубой, Форты на возморье, огонь над волной. Чем юность была бы без песни твоей, Без вечного плеска свинцовых зыбей? 1926, 1937 30. ИЗ БАЛТИЙСКИХ СТИХОВ
Снова море в огне небывалом, И на Балтике снова весна. В эту тихую ночь над штурвалом Молодые поют штурмана. Тот, кто кепку на лоб нахлобучил, Может быть, не вернется домой, И проходят высокие тучи, Звезды тают над нашей кормой. Я узнаю тебя по затылку, По нашивке на том рукаве, И прижмется твоя бескозырка К запрокинутой вверх голове. Синий вымпел скользнет по канату, Словно с неба сошла синева, Разбросавши костры по закату, Легкой тенью пройдут острова. На зеленый простор вылетая, Ночь разводит мосты, и опять Там, где стынет дорога ночная, Паренька дожидается мать. Спи, товарищ, качавшийся с нами, В море почесть особая есть: Подымается месяц, как знамя, И волна отдает тебе честь. Полотняный мешок над волною… Пусть огни голубые горят, Проплывут облака под луною, Как полки, на последний парад. Спи, товарищ, в краю небывалом, За фарватером меркнет луна. По тебе в эту ночь над штурвалом Молодые грустят штурмана. 1926, 1939 31. В МУЗЕЕ НОВОЙ ЗАПАДНОЙ ЖИВОПИСИ
Мы в комнату входим, — в немыслимом сходстве, Как давняя память о солнце былом, Ложится на стены сиреневый отсвет Зари, прошумевшей за темным окном. Скользит на изгибе крутом колесо, Из кубиков сложены трубы, И негр, что грустит на холсте Пикассо, Кривит лиловатые губы, Покуда синеет, покуда рассвет Просторною краской перебран, Меняясь в наклейках и тая в росе Над фабрикой «Хорто-дель-Эбро». Но всё же люблю я весь этот разор, Угрюмство художников новых, И снег над обрывами черных озер В узорах и пятнах лиловых. Художник, тоскуя, рисунок берет, — Страна ему черная снится И город безвестный. У длинных ворот На ветке качается птица. Растет на пригорке высокий тюльпан, Как шкуры, лежат на дорожках Закаты, и хлопает в полночь толпа Плясунье на маленьких ножках. И штормы ревут у пятнистых бортов, У мачт розоватого цвета, Нежданно скользнувших с Марселя, с Бордо За четверть часа до рассвета. Откуда невнятице взяться такой? Как щедро раскрашено море! И сердце томят непонятной тоской Походные кличи маори. Но где эти люди? Ведь время летит… Один с перерезанным горлом лежит, Другой — белым парусом бредит, А третий под утро, в седеющей тьме, На низеньких дрогах, в дощатой тюрьме, На белое кладбище едет. Я вышел шатаясь, а голос глухой Всё спорил с тоскливой гитарой, Но зорю играет горнист молодой И ходит по площади старой. И дым голубой над домами летит… Качая высокий треножник, С веселым лицом у мольберта сидит Еще неизвестный художник. 1927, 1939 32. «Желтый ветер, должно быть последних времен богдыханов…»
Желтый ветер, должно быть последних времен богдыханов Иль ордынских времен. И в пути несмолкающий шум… Ждут несметные полчища низких тоскливых барханов. И спускается солнце на горькую степь Каракум. Караваны в пути. Вот отходит Аральское море, И пугает пустыня вдруг смертью от вражьей руки. Наших звезд уже нет на знакомом, как песня, просторе. Как прибой, впереди вырастают слепые пески. Бесконечны пути, по которым отряды ходили, Солнце жгло поутру, накаляя песок добела, Но сильнее с тех пор мы родную страну полюбили, Потому что она отвоевана кровью была. 1927, 1937 33. О ЛИТЕРАТУРНОМ ГЕРОЕ
Привычка фамильярничать с героем, Быть с ним на «ты», немного свысока Глядеть на жизнь его, на мелкие заботы, На помыслы, мечтания, свершенья Еще порой встречается в романах. Как тяжело читать сегодня книги, Не греющие сердца! Их герои Приглажены искусно, наведен На них известный лоск, — они решают «Вопросы пола», мечутся на фоне Бушующей над городом метели, И пафос их уходит на любовь. Уныл писчебумажный мир: героя В чернильный ад ввергают за грехи И в картонажный рай его возводят. Но вижу я, как твердою походкой Над паводком равнинных рек России, Над пламенем горящих ярко домен, Над льдами в Северном полярном море Идет советский новый человек. И мой герой — не загрустивший мальчик, Не меланхолик с тростью и плащом, Не продувной гуляка, о котором Кругом шальная песенка бежит. Нет, человек спокойного упорства, Свершающий свой подвиг потому, Что иначе он поступить не может, — Единственный понятный мне герой. Он — у станка в тяжелой индустрии, Он — плуг ведет по всем полям Союза, Он — кочегар, он — летчик, он проходит Сквозь жаркие теснины океана, Сквозь облака ведет он самолет. Строители, умельцы, жизнелюбы, Ваш каждый шаг живет в моем стихе, О вас нельзя поведать по старинке, О вас бездумной песенкой не скажешь, Но, как мечтал один поэт когда-то, Расскажешь в Великанской Книге Дня. Смотри, смотри, как чист и ясен воздух… Хоть труден путь, но радостен, Земля, Земля в цвету! И ветер с Волховстроя В прозрачных электрических цветах… ……………………………………… Слепая ночь дымится над Европой, Заря взошла над нашею страной, Уже идет герой в литературу Сквозь дым и гарь, сквозь корректуры прозы, И пишем мы о нем повествованье В заветной Великанской Книге Дня. 1927, 1948 34. БАЯНИСТ
За Нарвской заставой слепой баянист Живет в переулке безвестном, И вторит ветров пролетающих свист Его нескончаемым песням. Его я узнал по широким плечам, Покрытым матросским бушлатом, По доброй улыбке, по тихим речам, А больше по песням крылатым. Особенно памятна сердцу одна: «В тумане дорога лесная, И старого друга томит тишина Того беззакатного края. Там тополь в саду у любимой цветет, Ветвями тяжелыми машет…» Мою он давнишнюю песню поет Про легкое дружество наше. Ту песню, которую я распевал, Теперь затянули подростки, Она задымилась в губах запевал, Как дым от моей папироски. И если ее вдруг баян заведет — Мне лучшего счастья не надо, Чем то, что за дымной заставой живет Моя молодая отрада. 1927, 1937 35. КОРЧМА НА ЛИТОВСКОЙ ГРАНИЦЕ
Пути, по которым мы ходим с тобой, Пока барабанный ссыпается бой, Пока золотые рассветы кипят От Желтого моря до самых Карпат, — Они нас выводят, мешая страницы, К последней корчме у литовской границы. Лиловые тени — пестрее сарпинки — Ложатся теперь на большие столбы, На узел закрученной в гору тропинки, На тонкую шею высокой трубы. Давно трубачи тут не нянчили зорю, И ветер шумит среди желтой листвы, И снова уходят к прохладному морю Последние жаркие тучи с Литвы. Высокие двери обиты кошмою. Мицкевич, ты слышал народный мотив, И долго мазурка вела за корчмою, Под узкие плечи тебя подхватив… В корчме стеариновый меркнет огарок, Торопится дюжина жбанов и чарок… И ночь оплывает, как свечка из воска… А рядом — отряды советского войска, — Прислушайся: это не ветер, а отзыв Летит через реки, дороги, мосты, Сливая текстильные фабрики Лодзи Со сталелитейною вьюгой Москвы. Народы подымутся в общем единстве, Пусть время пройдет — не забудут века: О славе грядущего Феликс Дзержинский Мечтал по ночам в коридорах ЧК. И вот за корчмой, по тропам незнакомым, Туда, где сейчас разгорается бой, Дзержинский с прославленным польским ревкомом В осеннюю ночь проскакал за рекой. И в тихой корчме вспоминают доныне: Шумит за мостом голубая река, Под пулями скачет вперед по долине В ненастную даль председатель ЧК. 1927, 1937 36. ВЕСЕННЕЕ УТРО
Весеннее небо, качаясь как плот, Плывет, наши крыши узоря, Но летчик торопится в дальний полет, В просторы полярного моря. Республика! Даль голуба и светла До края, до тихого вира, И ветер качает твои вымпела Над шаткими волнами мира. Стоят под ружьем боевые полки, О полночь заседланы кони, Для встречного боя готовы штыки И сабли для конной погони. От низких заливов, от сумрачных гор, От сосен, пригнувшихся утло, Выходит на пепельно-серый простор Зырянское желтое утро. Но в северорусский дорожный ландшафт До края, до тихого вира, Врываются отсветы штолен и шахт, Линейная музыка мира. И снова с далеких сибирских морей В тяжелые волжские воды За юностью, что ли, за песней моей Идут невозвратные годы. 1927 37–38. ИЗ ПОЭМЫ «КАРТОНАЖНАЯ АМЕРИКА»
1. ПРОЛОГ ПОЛЕМИЧЕСКИЙ
Брату-писателю
Изнемогая от пыльных странствий, Ты шлешь по-персидскому пестрый сплав С полустанка первой главы — до станции Кончающих замысел утлых глав. Строку к строке подгоняя ровненько, Глаза, как две гайки, ввинтивши в даль, Ты думаешь: выйдет нескверная хроника В жанре, которым владел Стендаль. Ее занимательность неоспорима: На каждой странице потеет чарльстон. Любовная встреча в глуши Нарыма В наборе прошла не одним листом. А в этот абрис искусно вчерчен Не только оттенок гусиных век — Раскраска манто тороватых женщин И даже чулок их лимонный цвет. Ты повеселел, вытирая пот, Герои идут, мельчась, В искусном романе, сделанном под Романов старинных вязь. И даже пейзаж — художественности для С оттенком таким — сиреневым, В котором раскрашена последняя тля, Как льговское небо Тургеневым. Но — всё же — врагом ты меня не зови, Над темой моей не смейся — Я тоже пускаю стихи свои В большое твое семейство. А если пейзаж не совсем хорош И скажет читатель: «Полноте», — То ты мне поможешь и всё приберешь В поэме, как в пыльной комнате. <1928> 2. ПРОЛОГ РОМАНТИЧЕСКИЙ
