Помоги проекту - поделись книгой:
Утро Богов
Фантастика
Герберт Уэллс
Видение страшного суда
Тра-а-ра-а!
Я прислушивался, ничего не понимая.
Та-ра-ра-ра!
— Боже мой! — пробормотал я спросонья. — Что за дьявольский тарарам!
— Ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра-ра! Та-ра-рра-ра!
— Этого вполне достаточно, — сказал я, чтобы разбудить человека… — и внезапно замолк. — Где же это я?
— Та-рра-рара! — Все громче и громче.
— Это, верно, какое-нибудь новое изобретение или…
Снова оглушительное турра-турра-турра!
— Нет, — сказал я погромче, чтобы расслышать свой собственный голос. — Это трубный глас в день Страшного суда.
— Тууу-рра!
Последний звук выдернул меня из могилы, так рыболов вытаскивает на крючке пескаря.
Я увидел свой надгробный памятник (довольно-таки посредственная штука; хотел бы знать, кто это его соорудил?). Затем старый вяз и расстилавшееся вдали море исчезли, как облако пара, и вокруг меня оказалось великое множество людей, ни один смертный не мог бы их сосчитать, представители всех народов, всех языков и всех стран, дети разного возраста, и все это в необъятном, как небо, амфитеатре. А высоко над нами, на ослепительно белом облаке, служившем ему престолом, восседал господь бог и весь сонм его ангелов. Я сразу узнал Азраила, потому что он был в темном одеянии, Михаила по его мечу, а величавый ангел, издававший трубный глас, все еще стоял с трубою в воздетой руке.
— Быстро орудуют, — проговорил невысокий человечек, стоявший рядом со мной. — Очень даже быстро! Видите вон того ангела с книгой?! — И, чтобы получше рассмотреть, он то приседал, то вытягивал шею, глядя сквозь толпу окружавших нас душ.
— Все здесь, — сказал он. — Решительно все. Теперь-то уж мы узнаем!..
— Вот Дарвин, — прибавил он, перескакивая на другую тему. — Ему здорово достанется! А видите вон того высокого представительного мужчину, — он ловит взгляд господа бога, — это сам герцог… Но здесь пропасть незнакомых людей!
— A-а! Вот и Пригглз, издатель. Чудной народ эти печатники! Пригглз был умный малый… Но мы узнаем и о нем всю подноготную! Уж я буду слушать во все уши, Я еще успею потешиться. Ведь моя фамилия на букву С.
Он со свистом втянул воздух.
— А, вот и исторические личности! Видите? Вон Генрих Восьмой, Уж ему будут перемывать косточки. Черт побери! Ведь он Тюдор! — Он понизил голос. — Обратите внимание на этого парня, прямо перед нами, он с ног до головы оброс волосами. Это, видите ли, человек каменного века. А там опять…
Но я уже не слушал его болтовни, потому что глядел на господа бога.
— Это всё? — спросил господь бог.
Ангел с книгой в руках (перед ним лежало бесчисленное множество таких книг, совсем как в читальне Британского музея) взглянул на нас и, казалось, в одно мгновение всех пересчитал.
— Всё, — отвечал он и добавил: — Это была, О господь, очень маленькая планета.
Бог внимательно оглядел всех нас.
— Итак, начнем, — промолвил он.
Ангел раскрыл книгу и произнес какое-то имя. Там несколько раз повторялся звук «а», и эхо отозвалось со всех сторон, из глубины необозримого пространства. Я не расслышал это имя, потому что человечек, стоявший рядом со мной, отрывисто выкрикнул: «Что такое?!» Мне показалось, что имя прозвучало как «Ахав», но это же не мог быть тот Ахав, о котором говорится в Ветхом завете.
В тот же миг небольшая черная фигурка вознеслась на пушистом облаке к стопам господа бога. Это был осанистый мужчина в богатом чужеземном одеянии, с короной на голове; он сложил руки на груди и мрачно опустил голову.
— Итак? — промолвил бог, глядя на него сверху вниз.
Мы могли ясно расслышать ответ, ибо это пространство обладало прямо замечательной акустикой.
— Я признаю себя виновным, — сказал человечек.
— Поведай им о своих деяниях, — молвил господь бог.
— Я был королем, — начал человечек, — великим королем. Я был похотлив, горд и жесток. Я воевал, опустошая чужие страны; я воздвигал дворцы, но построены они на человеческой крови. Выслушай, о господь, всех этих свидетелей, взывающих к тебе о возмездии. Сотни и тысячи свидетелей. — Он показал на них рукой. — Мало того! Я велел схватить пророка — одного из твоих пророков.
— Одного из моих пророков, — повторил господь бог.
— Он не желал склониться передо мной, и я пытал его четыре дня и четыре ночи, пока он не умер… Более того, о господь! Я богохульствовал. Я присвоил себе твои прерогативы.
— Присвоил себе мои прерогативы, — повторил господь бог.
— Я заставил воздавать себе божественные почести. Нет такого греха, которого бы я не совершил! Нет такого злодеяния, которым я не осквернил бы свою душу. И под конец ты, господь, покарал меня!
Бог слегка повел бровями.
— И я был убит в сражении. И вот я стою перед тобою, достойный самой жестокой кары в твоем аду. Я не дерзаю лгать, не дерзаю оправдываться перед лицом твоего величия и возвещаю о своих беззакониях перед лицом всего рода человеческого.
Он умолк. Я хорошо разглядел его лицо. Оно показалось мне бледным и грозным, гордым и странно величавым. Я невольно вспомнил Сатану Мильтона.
— Большая часть сказанного взята с надписи на его обелиске, — молвил ангел, который следил по книге, водя перстом по странице.
— В самом деле? — не без удивления вымолвил тиран.
Тут бог внезапно наклонился, взял этого человека и посадил его себе на ладонь, словно для того, чтобы получше рассмотреть. Человечек казался лишь темной полоской на середине его длани.
— Он действительно совершил все это? — спросил господь бог.
Ангел провел десницей по книге и молвил как-то небрежно:
— До известной степени это так.
Взглянув опять на человечка, я обнаружил, что его лицо странным образом изменилось Он смотрел на ангела глазами, полными ужаса, схватившись рукой за голову. Куда девались его царственное величие и дерзкий вызов?
— Читай, — промолвил господь бог.
И ангел читал, раскрывая перед нами во всех подробностях жизнь этого злодея. Слушая его, мы испытывали чисто интеллектуальное наслаждение. В его отчете встречались, на мой взгляд, несколько «рискованные» места. Но небеса, конечно, имеют на это право…
Все смеялись. Даже у пророка всевышнего, которого подвергал пыткам этот изверг, появилась на устах улыбка. Великий злодей на поверку оказался смешным, ничтожным человечком!
— И как-то раз, — продолжал ангел с улыбкой, возбудившей наше любопытство, — он объелся и пришел в скверное настроение, — и вот…
— О, только не это! — завопил изверг. — Никто на свете об этом не знает. Этого никогда не было! — визжал он. — Я был дурной человек, можно сказать злодей. Я совершил немало преступлений, но я не способен на такую глупость, на такую чудовищную глупость…
Ангел продолжал читать.
— О господь! — взмолился злодей. — Не надо им об этом говорить! Я готов покаяться! Просить прощения…
И злодей начал неистово прыгать на длани господней, горько плача. Внезапно им овладел стыд. Он кинулся в сторону, собираясь спрыгнуть с господнего мизинца. Но, быстро повернув свою длань, господь остановил его; тогда он бросился к отверстию между большим и указательным пальцем, но большой палец прижался к ладони. А между тем ангел все читал и читал, а злодей метался взад и вперед по ладони, потом вдруг повернулся к нам спиной и юркнул в рукав господень.
Я ждал, что господь выгонит его оттуда, но милость божья беспредельна.
Ангел остановился.
— Да?! — сказал он.
— Следующий, — ответил бог, и, прежде чем ангел успел назвать имя, на ладони уже стояло обросшее волосами существо в грязных лохмотьях.
— Как! Разве ад в рукаве у бога? — спросил мой сосед.
— А существует ли вообще ад? — спросил я в свою очередь.
— Я все глаза проглядел, — сказал он, стараясь, признаться, рассмотреть в просветах между ногами ангелов, — но что-то нигде не вижу небесного града.
— Ш-ш-ш, — прошептала, сердито нахмурившись, маленькая женщина, стоявшая возле нас. — Послушайте, что поведает нам сей великий святой!
— Он был владыкой земли, а я был пророком бога небесного, — вскричал святой, — и, глядя на меня, дивились смертные! Ибо я, о господи, познал всю славу твоей райской обители. Мне наносили удары ножом, загоняли под ногти лучины, сдирали полосами мясо со спины, но все муки, все терзания я с радостью переносил во славу господню!
Бог улыбнулся.
— И под конец я пошел еле прикрытый лохмотьями, весь в язвах, и смрад исходил от меня, но я объят был святым рвением.
У Гавриила вырвался смешок.
— И я лег у ворот тирана, — продолжал святой, — как некое знаменье, как живое чудо…
— Как некая мерзость, — промолвил ангел и начал читать про святого, не обращая внимания, что тот все твердил об отвратительных мучениях, которым он себя подвергал, чтобы обрести блаженство рая.
И представьте, все, что было написано в книге об этом святом, также оказалось откровением и чудом.
Мне кажется, не прошло и десяти секунд, как святой, в свою очередь, стал метаться по великой длани господней. Не прошло и десяти секунд! И вот он тоже завопил, слушая беспощадные разоблачения, и, подобно злодею, спасся бегством под сень рукава господня. И нам дозволено было туда заглянуть. Там, под сенью божьего милосердия, бок о бок, как братья, сидели эти два существа, утратившие все свои иллюзии.
Туда же спасся бегством и я, когда пришел мой черед.
— А теперь, — промолвил бог, вытряхивая нас из своего рукава на планету, где нам предстояло жить, на планету, быстро вращавшуюся вокруг своего солнца, сиявшего зелеными лучами Сириуса.
— Теперь, когда вы стали немного лучше понимать и меня и друг друга… попробуйте-ка снова.
Затем он и окружавшие его ангелы повернулись и внезапно исчезли.
Исчез и престол.
Вокруг меня простиралась прекрасная страна, какая мне и во сне не снилась, — пустынная, суровая и чудесная. И меня окружали просветленные души людей в новых, преображенных телах.
Герберт Уэллс
Дверь в стене
Месяца три назад, как-то вечером, когда все кругом располагало к откровенности, Лионель Уоллес рассказал мне про «дверь в стене». Слушая его, я не сомневался, что он правдиво передает свои впечатления.
Он рассказал мне эту историю так искренне и просто, с такой подкупающей убежденностью, что я не мог ему не поверить. Но утром у себя дома я проснулся совсем в другом настроении. Лежа в постели и припоминая рассказ Уоллеса, я уже не испытывал обаяния его неторопливого, проникновенного голоса, очарования этого обеда с глазу на глаз, в ярком кругу света, отбрасываемого настольной лампой с темным абажуром, когда комната вокруг нас тонула в призрачном полумраке, а перед нами на белоснежной скатерти стояли тарелочки с десертом, сверкало серебро и разноцветные вина в бокалах, и создавалась какая-то особая атмосфера — яркий, уютный мирок, далекий от повседневности. Но теперь, вне этой обстановки, история показалась мне совершенно невероятной.
— Он мистифицировал меня! — воскликнул я. — Но как ловко это у него получалось! От кого другого, а уж от него я никак этого не ожидал.
Потом, сидя в постели и попивая свой утренний чай, я поймал себя на том, что стараюсь доискаться, почему эта столь неправдоподобная история вызвала у меня такое волнующее ощущение живой действительности; мне приходило в голову, что, развертывая передо мной эти образы, он пытался как-то передать, воспроизвести, восстановить (я не нахожу нужного слова) те свои переживания, о которых иначе невозможно было бы поведать.
Но сейчас я уже не нуждаюсь в такого рода объяснениях. Все эти сомнения остались позади. Сейчас я верю, как верил, когда слушал рассказ Уоллеса, что он всеми силами старался приоткрыть мне некую тайну. Но видел ли он на самом деле, или же это ему только казалось, обладал ли он каким-то редкостным драгоценным даром, или был во власти фантазии и мечтаний — не берусь судить. Даже обстоятельства его смерти не пролили свет на этот вопрос, который так и остался неразрешенным.
Пусть судит сам читатель!
Теперь я уже не помню, что вызвало на откровенность этого столь замкнутого человека — случайное ли мое замечание, или упрек. Должно быть, я обвинил его в том, что он не проявил должной инициативы и не поддержал одно серьезное общественное движение, обманув мои надежды.
Поделиться книгой: