Мехеви указал старику на место между нами и попросил его осмотреть мою ногу. Знахарь начал щипать и бить ее так, что я заревел от боли. Я попытался сопротивляться, но это было не так-то легко. Старик, бормоча заклинания, продолжал свое дело. Мехеви же удерживал меня и подбодрял злодея продолжать пытку.
Почти обезумев от ярости и боли, я оглашал криками всю хижину, и Тоби всеми способами пытался прекратить мои мучения. Наконец лекарь закончил лечение, и я упал навзничь почти без чувств. Знахарь взял из сумки, висевшей у него на груди, какие-то травы, смочил их в воде и приложил к больной ноге, шепча заклинания. Затем он перевязал ногу и удалился.
Мехеви ушел, и к закату солнца с нами осталась всего дюжина островитян, постоянно живших в хижине. Я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить больную ногу, и рассматривал наше новое жилище. Хижина стояла на помосте из больших камней, примерно восьми футов в высоту. Спереди оставалась узкая полоса, где дом не доходил до края каменной кладки (туземцы называли ее пай-пай); огороженная тростниковым плетнем, она напоминала веранду. Хижину выстроили из бамбуковых стволов, поставленных вертикально и скрепленных поперечными балками, перевязанными ремнями из коры. Задняя ее сторона, из поставленных в ряд кокосовых ветвей, переплетенных тонкими листьями, отклонялась от вертикали и возвышалась футов на двадцать от каменной кладки; покатая крыша из пальмовых листьев круто спускалась, не доходя до земли футов на пять. С карниза свешивались кисти. Фасад был сделан из легкого тростника, украшенного пестрыми перевязками.
Длина хижины составляла почти двенадцать ярдов, а ширина не достигала и двенадцати футов. Чтобы войти в нее, приходилось нагибаться. В комнате лежали два длинных, хорошо отполированных ствола кокосовой пальмы; один из них прилегал вплотную к задней стене, а другой лежал на расстоянии приблизительно двух ярдов; пространство между ними было застлано множеством красивых циновок. Это пространство было общим ложем.
Под крышей висело несколько больших тюков, завернутых в грубую таппу; там хранились праздничные костюмы и предметы одежды. Вдоль стены были расставлены копья, дротики и другое оружие. Перед хижиной был небольшой навес, где хранилась домашняя утварь. В большом сарае из кокосовых ветвей готовили пищу.
Главой семейства, жившего в хижине, был Кори-Кори. Мехеви поручил меня его заботам. На вид Кори-Кори было лет двадцать пять; он был шести футов ростом, крепкий, хорошо сложенный. Голова его была обрита, оставались только два круглых местечка на темени, где волосы завязывались в два узла, напоминавших рога. Борода и усы свисали небольшими кисточками с верхней губы и с подбородка.
На лице Кори-Кори было три широкие полосы татуировки: одна шла по линии глаз, другая через нос, третья вдоль губ – от уха до уха. Тело же его было покрыто изображениями птиц, рыб и бесчисленного множества неизвестных существ.
С Кори-Кори жили его родители: старик отец, Мархейо, почти выживший из ума, и мать, добрая Тайнор, бойкая и хлопотливая старуха, всегда занятая хозяйством; трое юношей, занятых ухаживанием за девушками, питьем арвы и курением табака; несколько девушек, занимавшихся изготовлением таппы и часто убегавших пошалить и поболтать с подругами.
Моей любимицей стала Файавэй. Она была воплощением женской красоты. Легкая гибкая фигура, оливковая кожа, безупречный овал лица, полные губы, темные волосы, мягкие нежные руки… Ее странные синие глаза, в задумчивости спокойные и непроницаемые, излучали сияние, как звезды.
У Файавэй было мало татуировок, всего три маленькие точки, не больше булавочной головки, над губой, и две параллельные линии на плече, на расстоянии трех сантиметров одна от другой и примерно девяти сантиметров в длину – промежуток между ними был заполнен тонко вычерченными фигурками.
Домашняя одежда Файавэй и остальных девушек состояла из пояса, сделанного из древесной коры с висящими листьями или куска таппы. Для прогулок они надевали туники из белой таппы, спускающиеся от груди до колен, а от солнца защищались плащами из той же ткани.
Файавэй и ее подруги любили украшать себя драгоценностями: и в ушах, и вокруг шеи, и на кистях. Но их драгоценностями были цветы. Иногда девушки надевали ожерелья из мелких красных цветочков, нанизанных на волокна таппы, или втыкали белый бутон в дырочку в мочке, и нежные лепестки были похожи на жемчужину.
Кори-Кори принес нам еды и настоял на том, чтобы кормить меня из рук. Я, конечно, воспротивился, но пришлось смириться. После ужина Кори-Кори разложил циновки для ночлега, приказал мне лечь, укрыл плащом из таппы. Лишенный сна в течение предыдущих ночей, я стремился скорее воспользоваться возможностью уснуть, к тому же боль в ноге утихла.
На следующее утро я нашел Кори-Кори лежащим рядом со мной с одной стороны, а Тоби – с другой. Я чувствовал себя значительно лучше и согласился на предложение Кори-Кори помыться, хотя боялся, что ходьба причинит мне боль. Кори-Кори, пригнувшись, как носильщик, дикими выкриками и жестами дал понять, что я должен влезть к нему на спину, а он отнесет меня к ручью.
Наше появление собрало целую толпу зрителей. Как только я обхватил руками шею Кори-Кори и он потащил меня, толпа последовала за нами, крича и прыгая. Достигнув ручья, Кори-Кори прошел вброд до середины и посадил меня на гладкий черный камень. Он помогал мне мыться, окуная в воду, как нянька окунает маленького ребенка в ванну.
В тот же день после обеда Мехеви еще раз нанес нам визит. Благородный островитянин, казалось, был все в том же приятном расположении духа и был так же сердечен. Пробыв с нами около часу, он поднялся и, показывая, что хочет уйти, пригласил Тоби и меня последовать за ним. Я взглянул на ногу, но Мехеви указал на Кори-Кори. Взобравшись на спину туземца, я последовал за вождем.
Мы прошли некоторое расстояние, и Кори-Кори начал задыхаться под тяжестью. Я слез и, опираясь на копье Мехеви, стал сам переправляться через многочисленные препятствия, обходя обломки скал и карабкаясь по узким проходам над обрывами.
Взобравшись на значительную высоту, мы пришли к месту назначения. Здесь были расположены священные рощи – место празднеств и религиозных обрядов. Под густой тенью священных хлебных деревьев царствовал сумрак. Языческие божества, казалось, властвовали над местностью. Тут и там высились святилища, полускрытые ветвями. Они были построены из огромных глыб черного полированного камня, положенных одна на другую, без цемента, высотой в двенадцать или пятнадцать футов. На них покоился открытый храм, обнесенный частоколом из тростника, внутри которого виднелись остатки приношений: плоды хлебного дерева и кокосовой пальмы.
Здесь находилось священное место «Хула-хула», обширное продолговатое возвышение, сложенное из камней и кончающееся с двух сторон высокими алтарями, охраняемыми целым строем деревянных идолов; по двум другим сторонам были построены бамбуковые навесы, отверстиями внутрь. Большие деревья, стоящие в середине, были обнесены вокруг стволов легкими помостами, приподнятыми на несколько футов над землей, и опоясаны перильцами из тростника: с них жрецы обычно произносили проповеди.
Это священное место было защищено строжайшим табу, обрекавшим на немедленную смерть любую женщину, которая коснулась бы его границ или хотя бы ступила на эту землю.
Невдалеке виднелось довольно большое строение, где жили жрецы. По соседству было другое здание, построенное на каменной кладке по крайней мере в двести футов длиной, но не больше двадцати шириной. Фасад был открыт, и от одного конца до другого тянулась узенькая терраса, огражденная камышовым плетнем. Внутри пол был устлан циновками, лежащими между стволами кокосовой пальмы.
Сюда Мехеви и повел нас. Как только мы приблизились к строению, женщины отделились от толпы, следовавшей за нами, и, стоя в стороне, позволили нам пройти вперед.
Войдя в дом, я был удивлен, увидев шесть мушкетов, прислоненных к бамбуковой стене, на стволах которых висело по мешочку с порохом. Вокруг мушкетов было множество копий, весел, дротиков и дубинок.
Когда мы шли вдоль строения, нас поразили четыре или пять уродливых стариков. Тела их были того тускло-зеленого цвета, который со временем приобретает татуировка. Их кожа имела ужасный чешуйчатый вид, местами висела крупными складками. Головы их были совершенно лысы, а безбородые лица очень морщинисты. Пальцы на ногах, как линии морского компаса, указывали на все стороны света. Это, вероятно, происходило оттого, что в течение почти столетия существования пальцы на ногах никогда не были как-нибудь сжаты обувью и в старости, не желая близкого соседства друг с другом, устремились в разные стороны.
Старики, казалось, потеряли способность двигаться и сидели на полу, скрестив ноги, словно в оцепенении. Они почти не обращали на нас внимания, кажется, не сознавая нашего присутствия, пока Мехеви усаживал нас на циновки.
Через несколько минут вошел мальчик с деревянным блюдом, наполненным пои-пои; я снова вынужден был принять заботы своего усердного слуги. Последовали и другие блюда, и Мехеви гостеприимно приглашал нас есть и подавал достойный пример.
Когда пиршество было окончено, я закурил трубку, которая переходила от одного к другому. Под влиянием ее действия, тишины и теней приближающейся ночи мы с Тоби задремали. Вождь и Кори-Кори заснули рядом с нами.
Я очнулся от тревожного сна около полуночи и, приподнявшись, увидел, что мы одни. Тоби спал, но наши спутники исчезли. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было дыхание стариков. Кроме них, в хижине никого не было.
Предчувствуя недоброе, я разбудил Тоби, и мы стали шепотом совещаться. Вдруг из глубины рощи показались высокие языки пламени, в одно мгновение осветившие ближайшие деревья и погрузившие в еще больший мрак то, что нас окружало. Темные фигуры двигались вперед и назад перед пламенем, танцевали и прыгали вокруг костра; они казались демонами.
– Что это может значить, Тоби? – спросил я с ужасом.
– Ничего, – ответил он, – разводят огонь, я думаю.
– Огонь! – воскликнул я, и сердце мое отчаянно забилось. – Какой огонь?
– Огонь, чтобы зажарить нас. Ради чего еще людоеды поднимут такой переполох?
– Прекрати так шутить, Тоби!
– А ты когда-нибудь слышал, чтоб я шутил? Для чего же они кормили нас так три дня? Будь спокоен, нас съедят в эту прекрасную ночь. Вот и огонь готов… Они идут за нами! – воскликнул он, когда четверо островитян поднялись на ступени и стали приближаться к нам.
Они вошли бесшумно, даже крадучись. Холодный пот выступил у меня на лбу, и, онемев от ужаса, я ждал, что с нами будет.
Внезапно тишину нарушил голос Мехеви.
– Томмо, Тоби, кай-кай (кушать)! – обратился он к нам.
– Кай-кай! – сказал Тоби угрюмо. – Хорошо, зажарь нас. Но что это? – добавил он, когда появился еще один дикарь, несший большое деревянное блюдо с дымящимся мясом; дикарь поставил блюдо у ног Мехеви. – А, зажаренный младенец! Но я не хочу этого! Я был бы порядочным дураком, если бы дал себя разбудить среди ночи, накормить и напоить, для того чтобы стать обедом для шайки людоедов! Я лучше уморю себя голодом! Не ешь ни кусочка из того, что они тебе дают! Откуда мы знаем, что это?
– Попробую, чтобы узнать, – сказал я, разжевывая кусок, который Кори-Кори положил мне в рот. – Превосходно! Очень похоже на телятину.
– Это жареный младенец, клянусь! – вскричал Тоби. – Телятина! Почему же мы не видели на острове ни одного теленка?
Действительно, откуда они могли достать это мясо? Я решил выяснить: повернувшись к Мехеви, я скоро дал ему понять, что хочу, чтобы принесли свет. Я внимательно вгляделся в миску, но увидел только куски самого обыкновенного поросенка.
– Пуарки! – воскликнул Кори-Кори.
Так мы узнали, как называется на языке тайпи свинья.
На следующее утро, после того как нас снова угощал гостеприимный Мехеви, Тоби и я встали, чтобы уйти. Но вождь просил нас отложить уход.
– Або, або! (Подождите, подождите!) – сказал он.
Мы уселись. Кори-Kори рьяно распоряжался среди туземцев, занимавшихся непонятными нам делами.
Но мы не остались в неведении долго, через несколько минут вождь подозвал нас, и мы поняли, что он отбирал своего рода почетный караул, для того чтобы сопровождать нас обратно в дом Мархейо.
Шествие возглавлялось двумя внушительного вила дикарями, каждый из которых был снабжен копьем, с конца которого струился вымпел молочно-белой таппы. После них шли несколько молодых людей, несущих сосуды с пои-пои, а за ними – четыре дюжих парня, поддерживая на длинных бамбуковых шестах, на высоте по крайней мере двадцати футов от земли, большие корзины фруктов и печеных плодов хлебного дерева. Следом мальчики несли гроздья спелых бананов и очищенных кокосовых орехов в корзинах, изготовленных из листьев и ветвей кокосовых пальм. Последним шел здоровяк, державший над головой деревянную лопату, с помощью которой надлежало утилизировать остатки нашего полуночного праздника, скрытые от глаз, однако, листьями хлебного дерева.
Удивленный, я не мог скрыть улыбку. Мехеви, казалось, собирался пополнить кладовую старика Мархейо и, возможно, опасался, что без его предосторожности гости могут чувствовать себя не так хорошо, как только можно мечтать.
Как только я сошел со спины Кори-Кори, процессия сформировалась заново, мы оказались в ее центре. Иногда я освобождал от себя Кори-Кори, опираясь на копье.
Когда мы двинулись в указанном порядке, туземцы завели какой-то речитатив, который продолжали, пока мы не прибыли на место назначения.
Пока мы шли, молодые девушки бросались к нам от окружающих деревьев, цеплялись за нашу одежду и сопровождали нас криками веселья и радости, которые чуть не тонули в речитативе. Когда мы приблизились к хижине старого Мархейо, обитатели долины вышли приветствовать нас; дары Мехеви были приняты, воинам оказали почести и проявили самое теплое гостеприимство, словно английский сквайр угощал друзей в прекрасном старом родовом особняке.
Неделя прошла незаметно. Туземцы относились к нам все внимательнее, обращались с нами безупречно.
– Ведь они людоеды! – сказал Тоби, когда я их хвалил.
– Конечно, – ответил я, – но более гуманных и любезных каннибалов не существует, вероятно, в Тихом океане.
Но я слишком хорошо знал изменчивость настроений островитян, чтобы не мечтать о бегстве из долины и не чувствовать угрозы смерти. Однако я все еще хромал. Я не понимал ни причины, ни характера заболевания, отказался от надежды на выздоровление и предался унынию.
Несмотря на доброе отношение к себе, я слишком хорошо помнил о переменчивом нраве дикарей и не мог не беспокоиться о том, как покинуть долину и обезопасить себя от страшной смерти, которая, несмотря на улыбчивость туземцев, могла все еще угрожать нам. Но сначала я должен был оправиться от хромоты, поразившей меня; действительно, моя болезнь начала всерьез тревожить; несмотря на травяные лекарства, нога распухала все больше. Мягкие повязки, хотя и успокаивали боль, не устраняли заболевание, и я был убежден, что без лучшей помощи меня ожидают ужасные и долгие страдания.
Но как получить эту помощь? От хирургов французского флота, который, вероятно, по-прежнему стоит в бухте Нукухивы, их можно легко получить. Но как это сделать?
Наконец я предложил Тоби поехать на Нукухиву, и, если он не может добиться успеха в возвращении в долину водным путем, в одной из лодок эскадры, он, возможно, достанет для меня некоторые лекарства и вернется по суше.
Мой товарищ слушал меня молча и поначалу, кажется, не одобрил идею. Правда, он горел нетерпением сбежать отсюда, но не мог оставить меня в беспомощном положении и умолял сохранять хорошее настроение; он заверил меня, что я скоро поправлюсь и через несколько дней отправлюсь с ним в Нукухиву.
К тому же он не мог вынести мысль о том, чтобы вернуться в это опасное место. А что касается того, чтобы убедить французов выделить нам экипаж шлюпки, то от этого он сразу отказался.
– Даже если они согласятся, – сказал Тоби, – они только произведут шум в долине, в которой мы могли бы оба быть принесены в жертву этими свирепыми островитянами.
Возразить было нечего, но все-таки я цеплялся за мысль, что он может добиться успеха в осуществлении моего плана; и, наконец, он согласился попытаться.
Местные жители яростно воспротивились нашему намерению, и я почти отчаялся получить их согласие. Горе и ужас Кори-Kори были безграничны; он выдавал такие жесты, которые были предназначены донести до нас не только его отвращение к Нукухиве и ее нецивилизованным обитателям, но и изумление, что после знакомства с просвещенными тайпи мы хотим уйти, не дорожа их приятным обществом.
Тем не менее я возражал, намекая на свою хромоту. Я заверил обитателей долины, что смогу быстро поправиться, если Тоби разрешат принести все, что нужно.
Было решено, что на следующее утро мой товарищ отбудет в сопровождении одного или двух туземцев, которые укажут ему легкий путь, по которому бухты можно достичь до захода солнца.
На рассвете следующего дня в нашей хижине царило оживление. Тоби дали запас фруктов и кокосовых орехов.
Мы попрощались, Тоби обещал вернуться самое большее через три дня. Велев мне держаться, он скрылся из виду под руководством почтенного Мархейо. Мной овладела тоска, и в отчаянии я бросился на циновку.
Через два часа старый воин вернулся и дал мне понять, что показал ему дорогу и оставил его путешествовать.
Было уже около полудня того же дня, время, которое эти люди имеют обыкновение проводить во сне, и я лежал в окружении своих спящих соседей, мучительно страдая от странной тишины, царившей в хижине.
Я услышал слабый крик, как будто из глубины рощи, которая простиралась возле нашего жилища.
Звуки становились все громче и ближе, и постепенно вся долина проснулась с дикими воплями. Я поспешил выяснить причину волнения. Кори-Кори, который появился первым, вскоре вернулся, почти задыхаясь и почти обезумев от волнения. Все, что я мог понять, – с Тоби случилась беда. В волнении я выбежал из хижины и увидел толпу, которая с визгом и причитаниями выходила из рощи.
Когда они подошли ближе, люди удвоили свои крики, а кто-то из девушек воскликнул жалобно:
– Авха! Авха! Тоби муки мои! (Увы! Увы! Тоби убить!)
Толпа расступилась, и открылось, по-видимому, безжизненное тело моего спутника. Все лицо, шея, спина и грудь были залиты кровью, которая все еще сочилась из раны. В разгар наибольшего шума и неразберихи тело отнесли в дом и положили на коврик. Разгоняя туземцев, чтобы предоставить место и воздух, я с нетерпением склонился над Тоби и, положив руку ему на грудь, установил, что сердце бьется. Обрадованный, я схватил тыквенный сосуд с водой и обрызгал лицо товарища, а затем, вытирая кровь, с тревогой осмотрел рану. Она была около трех дюймов в длину.
Через несколько минут Тоби пришел в себя, и, открыв глаза, вновь закрыл их, не издав ни звука. Кори-Кори, который стоял на коленях рядом со мной, держал его руки в ладони, а молодая девушка поддерживала голову, я же продолжал увлажнять товарищу губы и брови. Вскоре бедняга Тоби подал признаки жизни, и мне удалось заставить его сделать несколько глотков воды из скорлупки кокоса.
Старая Тайнор появилась, держа в руке несколько простейших трав, сок которых, как она показала знаками, поможет ране затянуться. Я подумал, что лучше оставить Тоби в покое. Несколько раз он открыл рот, но, опасаясь за нашу безопасность, я велел ему молчать. В течение двух или трех часов, однако, он смог сесть и достаточно оправился, чтобы рассказать мне, что произошло.
– Выйдя из хижины с Мархейо, – сказал Тоби, – мы пошли по долине и достигли противоположной горы. Сразу за ней, как сообщил мой проводник, лежала долина Гаппар, а по вершинам гор лежал мой путь в Нукухиву. После небольшого подъема Мархейо остановился и сказал, что не может сопровождать меня дальше, и различными знаками дал понять, что он боится подойти ближе к территории врагов своего племени. Вместе с тем он отметил, что мой путь теперь лежит прямо передо мной, и, сказав «прощай», поспешно спустился с горы.
В довольно хорошем и радостном настроении я поднялся к вершине. С этих хребтов я увидел враждебные долины. Здесь я сел и немного отдохнул, освежаясь кокосовыми орехами.
Вскоре я продолжил свой путь по горам и вдруг увидел троих островитян, которые, должно быть, только что вышли из Гаппар и преграждали мне путь. Они были вооружены тяжелыми копьями, по внешности одного из них я понял, что это вождь. Они поманили меня к себе.
Без малейшего колебания я приблизился к ним, но вождь, сердито указывая в долину Тайпи и что-то восклицая, взмахнул копьем и поверг меня на землю. Удар причинил эту рану, и я потерял сознание. Как только я пришел в себя, я увидел трех островитян, стоявших на некотором расстоянии.
Мой первый порыв был бежать за ними; но в стремлении подняться я упал и скатился вниз, в пропасть. Шок, казалось, увеличил мои способности – я поднялся и со всех ног побежал по тропинке. Я знал, что враги преследуют меня. Они страшно кричали, и я, не обращая внимания на рану и на то, что сочившаяся из нее кровь почти ослепила меня, бросился вниз по склону горы со скоростью ветра. Скоро я спустился почти на треть расстояния, и дикари прекратили крики, и вдруг потрясающий вопль ворвался в ухо, и в то же время тяжелые копья пролетели мимо меня и застряли в дереве неподалеку. Последовал еще крик, и копья вонзились в землю в нескольких футах от меня. Туземцы издали рев ярости и разочарования; но они боялись, я полагаю, спускаться ниже в долину тайпи и отказались от погони. Я видел, что они возвращались, и продолжил спуск так быстро, как только мог.
Что могло стать причиной этого яростного нападения гаппаров, я не мог себе представить.
Пока я был в опасности, я едва чувствовал рану; но когда погоня прекратилась, я начал страдать от нее. Я потерял шляпу, и солнце жгло непокрытую голову. Я чувствовал себя слабым и легкомысленным; но, опасаясь упасть на землю, я, шатаясь, все-таки спустился в долину и не помню больше ничего до того момента, как обнаружил себя лежащим на циновках, а вас – склонившимися надо мной с водой.
Таков был печальный результат путешествия Тоби. Я понял, что, к счастью, он упал рядом с местом, где местные жители ходили собирать хворост. Его увидели и подняли тревогу, подобрали и поспешили с ним в долину.
Это напомнило нам, что мы были окружены враждебными племенами, на территории которых не могли надеяться пройти на нашем пути к Нукухиве, не столкнувшись с последствиями их дикой обиды.
Наши друзья тайпи воспользовались этим случаем, чтобы призывать нас и дальше наслаждаться жизнью среди них, противопоставляя свой теплый прием враждебности соседей. Они также отмечали склонность гаппаров к каннибализму, но отвергали всякие подозрения в том, что и сами принимали участие в жутком обычае. Они также не преминули подчеркнуть природную прелесть своей долины, а также обилие фруктов, превосходящее богатство всех окружающих мест.
Кори-Кори, казалось, испытывал такое искреннее желание убедить нас, что при почти полном незнании языка заставил нас понять то, что он говорил.
– Гаппар кикино нуи! – воскликнул он. – Нуи, нуи, ки, ки каннака! (Это страшные гаппары! Очень много мужчин!)
До сих пор он сам объяснял различными жестами, выскакивая из хижины и с отвращением указывая на долину Гаппар, возвращаясь к нам и показывая, как захватывает зубами мясистую часть моей руки, что люди, живущие там, ничего не имели бы против того, чтобы полечить меня таким образом.
Убедившись, что мы все поняли, он приступил к остальному.
– Ах! Тайпи муртаки! Нуи, нуи, нуи, вай нуи нуи, вай нуи нуи, нуи пои пои пои, нуи коко! (Ах, тайпи! Это прекрасное место, нет опасности голодать здесь, скажу я вам! Хлеб-фрукты-много воды-много пудинг-а-а! Много всего!)
Все это сопровождалось бурными знаками и жестами, которые невозможно было не понять.
За несколько дней Тоби оправился от последствий своего приключения с воинами-гаппарами. Рана на голове быстро затягивалась благодаря лечению добрейшей Тайнор. Мне повезло меньше, чем товарищу. В нынешнем состоянии я не мог оставить долину и, опасаясь какого-нибудь каприза островитян, возложил все надежды на выздоровление и стал жертвой самых мрачных мыслей.
Мной овладело глубокое уныние, и ни дружеские увещания моего спутника, ни преданное внимание Кори-Kори, ни влияние Файавэй не могло меня успокоить.
Однажды, когда я лежал на циновке, Тоби, который за час до этого ушел, вдруг поспешно вернулся и радостно сказал, чтобы я развеселился и успокоился: он предполагал, судя по поведению туземцев, что к берегу приближаются лодки.