Помоги проекту - поделись книгой:
4. Творческая установка.
У меня сложилось ощущение, что понятие креативности (творческой способности) и понятие здоровой, самоактуализирующейся, полностью человечной личности сходятся все ближе и ближе и, возможно, окажутся одним и тем же.
Другой вывод, к которому я склоняюсь (будучи даже не вполне уверенным в имеющихся в моем распоряжении фактах), состоит в том, что художественное образование или, лучше сказать, образование посредством искусства значимо не столько для появления художников или произведений искусства, сколько для появления лучших людей. Если мы четко ориентируемся на гуманистические цели образования, если надеемся, что наши дети станут в полной мере людьми и будут продвигаться к актуализации своих потенций, то, насколько я могу судить, единственный существующий сегодня вид образования, содержащий хотя бы слабый намек на такие цели, — это художественное образование. Итак, образование посредством искусства интересует меня не потому, что благодаря ему возникают картины, а потому, что не исключено, что при правильном его понимании оно станет парадигмой для всего остального образования. Если вместо того, чтобы рассматривать его как украшение и относиться к нему потребительски, как это сейчас принято, мы подойдем к нему достаточно серьезно и будем работать над ним достаточно упорно, и если оно окажется тем, чем, как предполагают некоторые из нас, оно может быть, — тогда, возможно, мы начнем однажды учить арифметике, чтению и письму в этой парадигме. Вот почему я интересуюсь образованием посредством искусства: оно представляется мне примером правильного образования. Я говорю здесь об образовании в целом.
Еще одним основанием моего интереса к художественному образованию, креативности, психологическому здоровью и т. п. является сильное ощущение изменения ритма истории. Мне кажется, что мы находимся в точке истории, не похожей на что-либо, происходившее раньше. Жизнь движется гораздо быстрее, чем когда-либо. Подумайте, например, о громадном ускорении накопления фактов, знаний, методик, изобретений, достижений в технологии. Кажется вполне очевидным, что это требует изменить наш подход к человеку, к его отношениям с миром. Грубо говоря, требуется иной тип человека. Я чувствую, что должен гораздо серьезнее, чем двадцать лет назад, отнестись к проповедовавшемуся Гераклитом, А. Уайтхедом, А. Бергсоном взгляду на мир как на поток, движение, а не как на статичную вещь. Если этот взгляд верен (а ныне он гораздо более верен, чем в 1900 или даже в 1930 году), то мы нуждаемся в ином типе человека, способном жить в непрерывно изменяющемся мире. Я могу отважиться обратиться к учебным заведениям с вопросом: какой толк в обучении фактам? Ведь они устаревают с бешеной скоростью! Какой смысл учить техникам? Ведь они тоже быстро устаревают! Понимание этого буквально разрывает на части инженерные школы. Массачусетский технологический институт, например, более не сводит инженерное образование к приобретению набора умений, поскольку практически все умения, которые в годы своего учения приобрели тамошние профессора, к настоящему времени устарели. Как говорится, сегодня ни к чему готовить кучеров. Насколько я понимаю, некоторые профессора Массачусетского технологического института отказались от обучения хорошим и испытанным, но устаревшим методам и попытались вместо этого сформировать новый тип человека, который чувствует себя комфортно при переменах, которому перемены нравятся, который способен на импровизацию, на то, чтобы уверенно и смело встретить совершенно непредвиденную ситуацию.
Похоже, что сегодня меняется все, в том числе международное право, политика, вся сцена международной жизни. Изменения происходят очень быстро. В ООН ведут беседы люди, принадлежащие как бы разным столетиям. Один выступает с позиций международного права XIX в. Другой отвечает ему в совершенно ином духе: он стоит на другой платформе, созданной в другом мире.
Возвращаюсь к моей теме. Я говорю о работе, цель которой — люди, не нуждающиеся в неподвижном и устойчивом, "замороженном" мире, в том, чтобы жить так, как жили их отцы. Такие люди будут уверенно смотреть в завтрашний день, даже не зная, что произойдет, но рассчитывая на свою способность импровизировать в ситуации, никогда ранее не возникавшей. Это означает новый тип человека — его можно было бы назвать Гераклитовым. Общество, которое сможет воспитать таких людей, выживет, а те общества, которые с этим не справятся, погибнут.
Можно заметить, что я обращаю внимание главным образом на способность к импровизации и вдохновению, а не на творчество в смысле получения завершенных произведений искусства, больших творческих достижений. По сути, я сегодня вообще не касаюсь завершенных творческих результатов. Почему? Дело в том, что психологический анализ процесса творчества и творческих индивидов свидетельствует о необходимости различать первичную и вторичную креативность. Первичная креативность соответствует фазе вдохновения, а вторичная — фазе разработки. Эта последняя требует не только творческой способности как таковой, но во многом опирается также на простую тяжелую работу, на дисциплину художника, тратящего порой полжизни на овладение инструментами, умениями, материалами, пока он, наконец, не сумеет полно выразить то, что видит. Я уверен, что очень многие люди просыпаются среди ночи, полные вдохновения по поводу романа, который они напишут, или поэмы, или пьесы, или еще чего-либо. Однако большинство этих актов вдохновения так ни к чему и не приводит. В этом смысле вдохновению грош цена. Между вдохновением и конечным продуктом, например "Войной и миром" Л. Толстого, лежит ужасающее количество тяжелой работы, дисциплины, тренировки, упражнений, практики, повторений, выбрасывания первых черновиков и т. д. Вторичная креативность, находящая выражение в реальных продуктах, в том числе в великих произведениях живописи, в великих романах, в мостах, в изобретениях, в той же мере, что и на творческих данных личности, основывается на других добродетелях: упорстве, терпении и тяжелой работе. Поэтому для чистоты рассуждении мне кажется необходимым сосредоточиться на импровизации при первой вспышке вдохновения и пока что не думать о конечных результатах, понимая, что многие такие вспышки не приводят ни к чему. Отчасти по этой причине, в число лучших испытуемых для изучения фазы вдохновения входят маленькие дети, чью изобретательность и креативность часто нельзя определить в терминах продукта. Когда маленький мальчик сам открывает десятичную систему, это может быть высшим полетом вдохновения и творчества, от которого не следует отмахиваться ссылкой на априорное определение, связывающее творчество с социальной полезностью или новизной, тем, что никто раньше такого не придумывал, и т. п.
Из тех же соображений я решил не использовать в качестве примера научное творчество и предпочел другие примеры. Многие современные исследования посвящены ученым, доказавшим свои творческие способности, — нобелевским лауреатам, крупным изобретателям и т. п. Однако, знакомясь со многими учеными, вы вскоре обнаруживаете, что ученые как группа не так склонны к творчеству, как можно было бы предположить. Это касается и людей, реально осуществивших открытия, внесших творческий вклад в науку, опубликовавших работы, двинувшие науку вперед. Такое положение дел больше говорит нам о природе науки, чем о природе творчества. Допуская некоторое озорство, я мог бы определить науку как метод, позволяющий творить нетворческим людям. Это вовсе не насмешка над учеными. По-моему, замечательно, что люди, возможности которых всегда ограничены, могут быть поставлены на службу великим делам, даже если сами они не являются великими. Наука представляет собой социально обусловленный и институционализированный метод, дающий возможность даже людям, не блещущим интеллектом, служить прогрессу знаний. Я намеренно предельно утрирую и драматизирую ситуацию. Поскольку каждый конкретный ученый в очень большой степени опирается на историю, стоит на плечах многих своих предшественников, является членом громадной команды, его собственные недостатки могут не проявиться. Он заслуживает цитирования, внимания и уважения как участник большого и славного предприятия. Я пришел к пониманию того, что когда он открывает нечто, — это продукт социального института, продукт сотрудничества. Если он не совершает открытия, его вскоре сделает кто-нибудь другой. Учитывая все это, я полагаю, что отбор ученых, даже достигших творческих результатов, — отнюдь не лучший путь разработки теории творчества.
Полагаю также, что мы не сможем изучить творчество в подлинном смысле, пока не поймем, что почти все расхожие определения творчества и большинство используемых нами примеров являются по сути мужскими. Мы почти полностью исключили из рассмотрения женскую креативность с помощью простого семантического приема — определив в качестве творческих только продукты, производимые мужчинами, и полностью проигнорировав таким образом творчество женщин. Я убедился недавно (в ходе изучения пиковых переживаний), что женское творчество — это перспективное поле исследований, поскольку женщины меньше заинтересованы в результатах, в достижениях, а больше в самом процессе — текущем процессе, а не его высшей точке триумфа и успеха.
Вот тот фон, на каком я рассматриваю конкретную проблему, о которой пойдет речь ниже.
В основе проблемы, которую я пытаюсь решить, лежит следующее наблюдение: творческая личность в фазе вдохновения утрачивает свое прошлое и свое будущее и живет только данным моментом. Она полностью погружена в него и поглощена настоящим, текущей ситуацией, тем, что происходит здесь и теперь, служит объектом действия. Можно воспользоваться точной фразой из "Старой девы" Сильвии Эштон-Уорнер. Учительница, поглощенная новым методом обучения детей чтению, говорит: "Я полностью потеряна в настоящем".
Эта способность "потеряться в настоящем" представляется мне непременным условием любой креативности. Но должны существовать определенные предпосылки этой способности к выходу из времени, из себя, из пространства, из общества, из истории.
Очень похоже, что это явление представляет собой ослабленный, более мирской, более распространенный вариант мистического опыта, который описывался столь часто, что стал тем, что О. Хаксли назвал "вечной философией". В разных культурах и в разные эпохи он приобретает специфическую окраску — но в сущности всегда остается узнаваемым, то есть тем же самым.
Этот опыт всегда описывается как потеря себя или своего Я, а иногда — как самотрансценденция. Происходит слияние с наблюдаемой реальностью (или, выражаясь более нейтрально, с предметом), слияние двух в одно, своеобразная интеграция Я и не-Я. Обязательно сообщается о видении ранее скрытой истины, об откровении в строгом смысле слова, о сбрасывании пелены. Наконец, почти всегда весь опыт переживается как блаженство, экстаз, восторг
Неудивительно, что такой волнующий опыт столь часто воспринимался как сверхчеловеческий, сверхъестественный. Он был настолько величественнее и грандиознее всего того, что считалось человеческим, что мог быть приписан только сверхчеловеческим источникам. Такие "откровения" часто служат основой, иногда единственной основой, различных религий.
Однако даже эти самые удивительные переживания включаются ныне в сферу человеческого опыта и познания. Мои исследования феноменов, названных мною пиковыми переживаниями (
Важной характеристикой пиковых переживаний служит как раз эта полная поглощенность объектом, эта потерянность в настоящем, эта отрешенность от времени и места. И мне кажется, что многое из того, что мы узнали, изучая эти пиковые переживания, может быть прямо использовано для обогащенного понимания опыта функционирования "здесь-и-теперь", установки на творчество.
Нам вовсе не обязательно ограничиваться рассмотрением необычного и, можно сказать, экстремального опыта (хотя, как теперь представляется очевидным, практически все люди могут сообщить о моментах восторга, если они тщательно пороются в памяти и если опрос проводится достаточно адекватно). Мы можем обратиться к простейшему варианту пикового переживания, а именно к поглощению и очарованию чем угодно, лишь бы оно было достаточно интересно, чтобы полностью завладеть вниманием индивида. Я имею в виду не только великие симфонии или трагедии, но также захватывающий фильм или детективную повесть либо попросту поглощенность работой. Есть определенные преимущества в том, чтобы начинать с такого универсального и знакомого всем нам опыта. Таким образом мы можем получить прямое ощущение, или интуицию, или эмпатию, то есть прямое опытное знание умеренного, ослабленного варианта более "высоких" переживаний. При этом мы можем избежать высокопарной, очень метафоричной лексики, типичной для данной области.
Итак, опишем кое-что из происходящего в интересующие нас моменты.
Отказ от прошлого. Наилучший способ посмотреть на существующую проблему — это отдать ей все, что у вас есть, изучать именно ее и ее природу, воспринимать связи, существующие внутри нее, открывать (а не изобретать) ответ на вопрос, касающийся этой проблемы, изнутри самой проблемы. Таков лучший способ созерцать картину или (в психотерапии) слушать пациента.
Другой способ состоит просто в том, чтобы перебрать прежний опыт, прежние навыки и знания, с тем чтобы установить, в каких отношениях текущая ситуация похожа на какую-то ситуацию в прошлом. Иначе говоря, речь идет о том, чтобы классифицировать текущую ситуацию и использовать сейчас решение, когда-то выработанное для похожей ситуации в прошлом. Это похоже на работу клерка с картотекой. В свое время я назвал такую работу "рубрикацией". И она достаточно эффективна — в той мере, в какой настоящее подобно прошлому.
Но, конечно, этот способ не подходит, если объект действий отличен от прежних. Подход клерка с картотекой здесь не срабатывает. Человек, придерживающийся такого подхода, встретившись с неизвестной картиной, торопливо, перебирает свои знания по истории искусства, чтобы вспомнить, какая реакция от него требуется. При этом он вряд ли смотрит на картину. Все, что ему нужно, — это имя, или стиль, или содержание, короче говоря, то, что позволит ему быстро произвести расчет. И тогда он восхищается картиной, если так надо, и не восхищается, если не надо.
Для такой личности прошлое — это, хоть и заключенное в ней, но инертное, "непереваренное", чужеродное тело. Это не сама личность.
Точнее будет сказать так: прошлое активно и живо только в той мере, в какой оно в чем-то заново создало личность и "переварено" в нынешней личности. Оно не является или не должно быть чем-то иным, чем личность, чем-то чуждым ей. Оно стало личностью (и тем самым потеряло свою собственную идентичность как нечто отличное от нее) — подобно тому, как бифштексы, которые я когда-то съел, являются уже не бифштексами, а мною. "Переваренное" (ассимилированное) прошлое отличается от непереваренного. Это то, что К. Левин назвал "неисторическим прошлым".
Отказ от будущего. Часто мы используем настоящее не ради него самого, а как подготовку к будущему. Подумайте, как часто в беседе мы показываем своим видом, что слушаем собеседника, но при этом втайне готовим свое высказывание, планируем и мысленно проговариваем его. Подумайте, как изменилась бы сейчас ваша установка, если бы вы знали, что через пять минут вам надо будет комментировать мои рассуждения. Как трудно было бы в этом случае остаться хорошим, полным внимания слушателем!
Если мы полностью поглощены слушанием или смотрением, то тем самым мы отказались от "подготовки к будущему", о которой я говорил. Мы уже не рассматриваем настоящее просто как средство достижения некоторого результата в будущем (что обесценивает настоящее), и, конечно, этот тип отказа от будущего является предпосылкой полной вовлеченности в настоящее. Столь же ясно, что трудно "забыть" будущее, если испытываешь тревогу в отношении его.
Разумеется, это только один смысл понятия "будущее". Будущее, находящееся внутри нас, являющееся частью нашего нынешнего Я, — это совсем другое дело (
Невинность. Речь идет о "невинности" восприятия и поведения. Нечто подобное часто считают свойственным творческим людям. Это свойство описывают как открытость по отношению к ситуации, простодушие, отсутствие априорных ожиданий, различных "должно" и "следует", пренебрежение модой, пристрастиями, догмами, привычками и другими мысленными образцами того, что является подходящим, нормальным, "правильным", готовность принять то, что случится, без удивления, шока, возмущения или отказа,
Дети более способны на такую нетребовательную восприимчивость, как и мудрые старцы. А сейчас оказывается, что мы все можем быть более невинны в этом смысле, через восприимчивость к "здесь-и-теперь".
Сужение сознания. В описываемом состоянии мы гораздо меньше осознаем все остальное, помимо предмета нашего внимания, меньше отвлекаемся. Крайне важно здесь меньшее сознавание других людей, их связей с нами и наших с ними обязанностей, страхов, надежд и т. п. Мы становимся намного свободнее от других людей, что в свою очередь означает, что мы в гораздо большей мере становимся самими собой, своим реальным Я (в смысле К. Хорни), своим аутентичным Я, обретаем свою реальную идентичность.
Это так потому, что главная причина нашего отчуждения от своего реального Я лежит в нашей невротической связанности с другими людьми, в пережитках детства, в иррациональных переносах, когда прошлое и настоящее смешиваются, и взрослый действует подобно ребенку (Между прочим, для ребенка вполне правильно действовать по-детски. Его зависимость от других людей может быть очень реальной. Но, так или иначе, предполагается, что он перерастет эту зависимость. Бояться, что скажет или сделает папа, конечно, неуместно, если папы уже двадцать лет как нет в живых).
Одним словом, в рассматриваемые моменты мы становимся свободнее от влияния других людей. И в той мере, в какой эти влияния воздействовали на наше поведение, такого больше не происходит.
Это означает сбрасывание масок, отказ от усилий, направленных на то, чтобы влиять, производить впечатление, нравиться, быть любимым, завоевывать аплодисменты. Можно сказать так: если нет аудитории, перед которой требуется играть, то мы перестаем быть актерами. А когда потребность в этом исчезает, мы можем самозабвенно посвятить себя решаемой проблеме.
Утрата эго, самозабвение. Когда вы полностью поглощены чем-то иным, вы склонны меньше сознавать себя, меньше следить за собой в качестве наблюдателя или критика. Говоря языком психодинамики, вы оказываетесь менее, чем обычно, разделены на переживающее Я и самонаблюдающее Я и подходите весьма близко к тому, чтобы полностью превратиться в переживающее Я. При этом вы теряете характерную для подростков застенчивость и робость, болезненное сознание, что за вами наблюдают, и т. п. Это, в свою очередь, означает большее единство, цельность и интегрированность личности.
Это означает также: меньше критики и редактирования, меньше оценок, отбора, отказов, меньше суждений и взвешиваний, меньше расчленения и анализа опыта. Такая самозабвенность — один из путей к нахождению своей подлинной идентичности, своего реального Я, своей аутентичной, глубинной природы. Почти всегда эта самозабвенность ощущается как приятная и желательная. Нет нужды идти здесь так далеко, как буддисты и вообще восточные мыслители, говорящие о "проклятом Я". Но в том, что они говорят, есть нечто, заслуживающее внимания.
Тормозящая сила сознания. В некотором смысле сознание (особенно самосознание) временами каким-то образом оказывает подавляющее, тормозящее действие. Оно иногда служит источником сомнений, конфликтов, страхов и т. п. И оно иногда создает помехи для полноценной креативности, подавляя спонтанность и экспрессию (однако для психотерапии наблюдающее Я необходимо).
Столь же верно и то, что какой-то вид самосознания, самонаблюдения, самокритики (то есть самонаблюдающее Я) необходим для "вторичной креативности". В психотерапии, например, задача самоусовершенствования отчасти является результатом критики того опыта, который субъект допустил в сознание. Больные шизофренией испытывают много инсайтов, но не могут использовать их в терапевтических целях, поскольку они слишком полно вовлечены в переживание и недостаточно — в самонаблюдение и самокритику. Аналогичным образом в творческой деятельности дисциплинированная конструктивная работа следует за фазой вдохновения.
Исчезновение страхов. Речь идет о том, что наши страхи и тревоги также проявляют тенденцию к исчезновению. Это касается и проявлений депрессии, конфликтов, противоречивости чувств, наших забот, наших проблем, даже наших физических болей. И даже — на время — наших психозов и неврозов (если они не настолько сильны, чтобы помешать нам глубоко заинтересоваться определенным предметом и погрузиться в него).
В течение какого-то времени мы мужественны и уверены в себе, лишены страха, тревог, неврозов, болезней.
Ослабление защит и тормозов. Тенденцию к исчезновению обнаруживают и наши тормозящие механизмы. Это касается нашей осторожности, наших защит (во фрейдистском смысле), контроля над импульсами и защит от опасностей и угроз.
Сила и мужество. Творческая установка требует мужества и силы, и в большинстве исследований творческих личностей упоминаются эти качества в том или ином их варианте: упорство, независимость, самодостаточность, своего рода высокомерие, сила характера, сила Я и т. п. ; соображения популярности отходят на задний план. Страх и слабость исключают креативность или, по меньшей мере, делают ее менее вероятной.
Мне кажется, что этот аспект креативности становится несколько более понятным, если рассматривать его как часть синдрома "здесь-и-теперь", забвения себя и других. Такое состояние внутренне предполагает ослабление страхов, тормозов, меньшую потребность в самозащите, меньшую осторожность, меньшую нужду в искусственности, меньшую боязнь оказаться смешным, испытать унижение, потерпеть неудачу. Все эти характеристики — часть забвения себя и аудитории. Поглощенность отметает страх.
Мы можем также высказаться более положительным образом. Более мужественному человеку легче позволить себе увлечься тайной, чем-то незнакомым, новым, неясным и противоречивым, необычным и неожиданным и т. п. — вместо того, чтобы испытывать подозрения, страхи и для их преодоления приводить в действие механизмы ослабления тревожности и психологические защиты.
Принятие: положительная установка. В моменты погружения в "здесь-и-теперь" и самозабвенности мы склонны быть "положительное" и в ином смысле, а именно, отказываться от критики того, с чем мы сталкиваемся (его редактирования, отбора, коррекции, улучшения, отбрасывания, оценивания, проявления по отношению к нему скепсиса и сомнения). Иначе говоря, мы его принимаем, вместо того чтобы отвергать или отбирать. Отсутствие преград в отношении к предмету внимания означает, что мы как бы позволяем ему изливаться на нас. Мы позволяем ему идти своим путем, быть собой. Возможно, мы даже одобряем, что он таков, каков он есть.
Такая установка облегчает даосистский подход в смысле скромности, невмешательства, восприимчивости.
Доверие в противовес упорству, контролированию, борьбе. Все, о чем будет идти речь ниже, предполагает некое доверие к себе и к миру, позволяющее временно отказаться от напряжения и борьбы, волнения и контроля, сознательного приспособления и сознательных усилий. Решение позволить себе руководствоваться внутренней природой предмета, находящегося "здесь-и-теперь", необходимо предполагает релаксацию, ожидание, прием. Обычные усилия, направленные на овладение, господство и контроль, противоречат подлинному согласию с материалом (или с проблемой, с человеком и т. д.), равно как его правильному восприятию. В особенности это справедливо по отношению к будущему! Мы должны доверять нашей способности импровизировать, когда в будущем придется столкнуться с чем-то новым. Сформировав эту мысль, мы можем яснее видеть, что доверие предполагает здесь уверенность в себе, мужество, отсутствие страха перед миром. Ясно также, что это доверие, выражаемое самому себе перед лицом неизвестного будущего, — предпосылка способности действовать в настоящем целостно, открыто и от всего сердца.
Здесь могут пригодиться некоторые клинические примеры. Роды, мочеиспускание, дефекация, засыпание, лежание на поверхности воды, самоотдача в сексе — во всех этих случаях напряжение, старание, контроль должны уступить место свободному, расслабленному доверию к событиям, идущим своим чередом.
Даосистская восприимчивость. Термины "даосизм" и "восприимчивость" многозначны, причем все значения важны, но почти неуловимы, так что их трудно передать вне контекста. Все рассматриваемые ниже тонкие даосистские свойства творческой установки неоднократно описывались многими авторами в той или иной форме. Как бы то ни было, все согласны с тем, что на начальной фазе творчества, фазе вдохновения, некоторая степень восприимчивости, или невмешательства, или отношения по принципу "будь что будет" является характерной и вместе с тем теоретически и динамически необходимой. Перед нами сейчас стоит вопрос: как эта восприимчивость, это "позволение вещам происходить" соотносятся с синдромом погружения в "здесь-и-теперь" и самозабвением?
Прежде всего, по аналогии с уважением художника к его материалу, мы можем говорить об уважительном внимании к объекту как о своего рода вежливости или почтении, исключающем вмешательство контролирующей воли и сходным с принятием этого объекта всерьез. Это равнозначно рассмотрению его как такового, как цели, как имеющего собственное право на существование, а не как средства, инструмента достижения какой-то внешней цели. Такое уважительное отношение к его существованию подразумевает, что он достоин уважения.
Это почтение или уважительность в равной мере касается проблем, материалов, ситуации, человека. Это то, что один автор (К. Фоллет) назвал капитуляцией перед авторитетом фактов, законом ситуации. При этом я могу перейти от голого разрешения "ему" быть самим собой — к любящему, заботливому, одобряющему, радостному желанию, чтобы он был таким, как это бывает по отношению к ребенку, или возлюбленной, или дереву, или стихотворению, или любимому животному.
Подобная априорная установка необходима для восприятия или понимания всего конкретного богатства объекта — богатства его собственной природы и собственного стиля, без нашей помощи, без навязывания себя объекту, примерно так же, как мы замолкаем, когда хотим расслышать шепот другого. Такое познание Бытия другого более полно описано в главе 9.
Интеграция субъекта в бытийном познании (в противовес диссоциации). Творчество, как правило, имеет тенденцию захватывать человека целиком. И во время творчества он наиболее интегрирован, целен, однонаправлен, полностью организован и подчинен захватившему его предмету. Таким образом, креативность системна, то есть является целостным (гештальтным) качеством всей личности; это не добавка к организму как слой румян или как вирусная инфекция. Она противостоит диссоциации. Полнота присутствия "здесь-и-теперь" несет в себе меньше раздробленности и больше цельности.
Разрешение погрузиться в первичные процессы. Частью процесса интеграции личности является возвращение к бессознательному и предсознательному, в особенности относящемуся к первичным процессам (поэтическому, метафорическому, мистическому, первобытному, архаичному, детскому).
Наш сознательный интеллект чересчур аналитичен, рационален, вычислителен, атомистичен, концептуален, и потому он упускает большие куски реальности, в особенности реальности внутри нас.
Эстетическое восприятие, а не абстрагирование. Абстрагирование более активно и склонно к вмешательству, отбору и отказу (менее даосистское), чем эстетическая установка (по Нортропу) на смакование, наслаждение, благосклонное оценивание, заботу, невмешивающееся и не контролирующее поведение.
Конечным продуктом абстрагирования служит математическое уравнение, химическая формула, карта, диаграмма, эскиз, карикатура, понятие, модель, теоретическая система — все это отходит все дальше и дальше от исходной действительности ("карта не есть территория"). Конечным продуктом эстетического, неабстрагирующего восприятия является целостный образ, где все в равной мере ценится и размыто деление на более и менее важное. Богатству образа отдается предпочтение перед упрощением и схематизацией.
Для многих запутавшихся ученых и философов уравнение, понятие, чертеж стали реальнее самой действительности. К счастью, теперь, когда мы способны понять взаимодействие и взаимообогащение конкретного и абстрактного, больше нет нужды обесценивать то или другое. Нам, интеллектуалам Запада, столь сильно переоценивавшим роль абстракции в картине реальности, вплоть до их отождествления, следовало бы восстановить равновесие, подчеркнув значение конкретного, эстетического, феноменологического, неабстрагирующего, охватывающего все аспекты и детали восприятия, направленного на все богатство действительности, включая ее бесполезные части.
Максимально полная спонтанность. Если мы полностью сосредоточены на объекте, очарованы им самим, не имея в виду каких-либо иных целей, то легче быть полностью спонтанным, полноценно функционирующим, позволять нашим способностям легко изливаться без напряжения, без волевого усилия или контроля, инстинктивно, автоматически, бездумно. При этом действие получается наиболее полноценным, наименее подверженным помехам, наиболее организованным.
Основной детерминантой организации способностей и их адаптации к объекту выступает, по всей вероятности, внутренняя природа самого объекта. При этом наши способности адаптируются к ситуации максимально успешно, быстро и легко, они гибко изменяются при изменении ситуации. Так, художник непрерывно приспосабливается к требованиям меняющейся картины, борец — к своему сопернику, танцоры, выступающие в паре, — друг к другу, подобно тому, как вода заполняет встречающиеся на пути трещины.
Максимально полная экспрессивность (выражение уникальности). Полная спонтанность — это гарантия искреннего проявления свободно функционирующим организмом своей природы и стиля, своей уникальности. Оба эти понятия — спонтанность и выразительность — подразумевают честность, естественность, правдивость, отсутствие хитрости и притворства. Это связано с тем, что указанные понятия связаны с неинструментальным поведением, отсутствием целенаправленных "стараний", специальных усилий или напряжения, отсутствием помех потоку импульсов и свободной экспрессии, "лучащейся" из глубин личности.
Единственными детерминантами здесь оказываются внутренняя природа объекта, внутренняя природа личности и внутренняя необходимость их динамичного приспособления друг к другу — приспособления, ведущего к слиянию, к единству, как, например, в хорошей баскетбольной команде или струнном квартете. Ничто внешнее не имеет значения. Ситуация не является средством для какой-то внешней цели; она сама является целью.
Слияние личности с миром. Завершу свои размышления указанием на слияние личности с ее миром. О таком слиянии неоднократно сообщали как о наблюдаемом факте, присущем творчеству. У нас есть теперь основания рассматривать его как необходимое условие творчества. Я полагаю, что паутина взаимосвязей, которые я пытался распутать и рассмотреть, может помочь нам понять это слияние скорее как естественное событие, чем как нечто мистическое или эзотерическое. Я думаю, что его даже можно исследовать, если мы будем понимать его как некий изоморфизм, как все более полное взаимное приспособление или взаимодополнение, как сплав.
И я, наконец, понимаю, что имел в виду Хокусай, сказавший:
"Если ты хочешь нарисовать птицу, ты должен стать птицей".
5. Целостный подход к творчеству.
Интересно сравнить нынешнюю ситуацию в изучении креативности с той, которая имела место двадцать-двадцать пять лет назад.
Прежде всего я хочу сказать, что объем исследовательской работы и накопленных данных намного превзошел все, на что можно было рассчитывать тогда. Во-вторых, у меня сложилось впечатление, что по сравнению с накопленным массивом методов, остроумных приемов тестирования и просто с количеством собранной информации теория в этой области особенно не продвинулась. Я хотел бы поднять теоретические вопросы, связанные с тем, что беспокоит меня в представлениях, имеющихся в этой области и в вытекающих из них негативных последствиях.
Пожалуй, главное, о чем мне хотелось бы сказать, — это впечатление, что идеи и исследования в области креативности слишком атомарны и ситуативны и отнюдь не являются такими целостными, организмическими, системными, какими они могли бы и должны были бы быть. Конечно, я не хотел бы проводить здесь грубых разделений или противопоставлений. Я не испытываю пиетета в отношении целостности или антагонизма к расчленению либо атомарности. Вопрос для меня заключается в том, как лучше их объединить, вместо того чтобы делать между ними выбор. Один из способов избежать такого выбора — воспользоваться давно известным (идущим от Пирсона) различением общего фактора (G от слова general) и специфических или специальных факторов (S), имея в виду, что оно относится не только к интеллекту, но и к креативности.
Когда я читаю литературу по креативности, мне кажется весьма знаменательным, что связь этой проблемы с психиатрическим или психологическим здоровьем является столь решающей, столь глубокой, столь важной и столь очевидной — и тем не менее, не используется в качестве основы для теоретических построений. Например, исследования в области психотерапии, с одной стороны, и креативности, с другой, слабо связаны между собой. Однако основания для такой связи существуют, что убедительно, как мне кажется, продемонстрировал мой аспирант Ричард Крейг (
У Р. Крейга совпадение оказалось почти полным. В списке из тридцати или сорока характеристик оказалось две или три, которые не использовались при описании психологически здоровых людей, были в этом отношении нейтральными. Не было ни единой характеристики, не согласующейся с этим описанием. И было около сорока (может быть, тридцать семь или тридцать восемь), входивших в синдром психологического здоровья или самоактуализации.
Я ссылаюсь на эту статью как на хороший исходный пункт для обсуждения, потому что глубоко (и давно) убежден в том, что проблема креативности — это проблема творческой личности (а не творческих продуктов, творческого поведения и т. п.). Творческий человек — это особый тип человека, а не обычный человек, приобретший новые дополнительные возможности, некое новое умение вроде умения кататься на коньках, овладевший чем-то, что осталось внешним по отношению к его базовой природе.
Если вы согласны с тем, что личность, творческая личность, составляет сущность рассматриваемой проблемы, то сталкиваетесь с общей проблемой преобразования человеческой природы, преобразования характера, полноценного развития личности в целом. Это, в свою очередь, неизбежно вовлекает нас в обсуждение вопросов мировоззрения, жизненной философии, образа жизни, этического кодекса, ценностей общества и т. д. Такой подход резко и недвусмысленно контрастирует с ситуативными, каузальными, замкнутыми, атомистическими подходами в теории, исследованиях и обучении. Подобные подходы часто проявляются в таких, например, вопросах: "В чем причина творчества?", "Что самое важное из того, что мы можем сделать?", "Следует ли включить в учебный план курс творчества на три зачетных единицы?". Я не удивлюсь, если кто-нибудь спросит: "Где локализовано творчество?" или попытается вживить электроды, чтобы с их помощью включать или выключать его. Консультируя лиц, занимающихся исследованиями и разработками в промышленности, я почувствовал, что они тоже ищут какую-то тайную кнопку, на которую можно было бы нажимать, как при включении и выключении света.
Между тем, как я полагаю, могут существовать сотни и даже тысячи детерминант креативности. Все, что помогает личности двигаться в направлении большего психологического здоровья или более полной человечности, ведет к изменениям личности в целом. Эта более человечная, более здоровая личность будет обнаруживать десятки, сотни и миллионы отличий в поведении, переживании, восприятии, общении, обучении, труде и т. д., причем все это будет более "творческим". Она станет просто другой личностью, которая будет иначе вести себя во всех отношениях. И тогда вместо единственной тайной кнопки, или секретного приема, или курса на три зачетных единицы, которые предположительно обеспечат большую креативность ad hoc, в данной ситуации, возникнет целостная, организмическая точка зрения, которая порождает иной вопрос: "Почему бы не сделать так, чтобы каждый курс помогал развитию креативности?". Очевидно, этот подход к воспитанию личности будет способствовать становлению лучшего типа личности, поможет личности стать больше, выше, мудрее, восприимчивее — и, вероятно, креативнее применительно ко всем сторонам жизни.
Приведу один пример. Мой коллега, Дик Джоунс, написал докторскую диссертацию, которая представляется мне очень важной с философской точки зрения, хоть она и не привлекла достаточного внимания. Проведя со старшеклассниками своего рода курс групповой психотерапии, Д. Джоунс обнаружил, что к концу года у них резко снизились расовые и этнические предрассудки — несмотря на то, что в течение всего года он специально избегал даже упоминания соответствующих слов. Предрассудок не создается нажатием кнопки. Никто не учит людей предрассудкам и не может напрямую научить людей "быть без предрассудков". Мы пытались делать это, но без большого успеха. Однако отсутствие предрассудков достигается как эпифеномен, как побочный продукт просто благодаря тому, что человек становится лучше, будь то под влиянием психотерапии либо других воздействий, улучшающих его личность.
Уже около двадцати пяти лет назад мой стиль изучения креативности существенно отличался от классического научного (атомистического) метода. Мне пришлось разработать технику целостного интервью. То есть, я старался узнать каждого человека возможно более глубоко и полно в его уникальности и индивидуальности — до такой степени, чтобы я ощутил, что понимаю его в целом как личность. Я старался получить весьма полные и целостные описания людей и их жизненных путей, не задаваясь наперед частными проблемами или вопросами, то есть не абстрагируя какой-либо один аспект личности. Иными словами, я действовал идиографически.
Но после этого можно уже действовать номотетически, задавать конкретные вопросы, осуществлять простую статистическую обработку, приходить к общим заключениям. Можно рассматривать каждого человека как бесконечность, но и бесконечности можно складывать, вычислять проценты и т. п., подобно тому, как возможны манипуляции с трансфинитными числами.
При глубоком и индивидуальном изучении некоторой выборки становятся возможными некоторые операции, невозможные в типичных классических экспериментах. У меня была выборка около 120 человек, с каждым из которых я провел очень много времени, стараясь лучше узнать его. После этого я мог задавать вопрос и, обращаясь к собранным данным, отвечать на него, причем я мог бы это делать, даже если бы все 120 человек к тому времени умерли. Такой подход противостоит эксперименту, осуществляемому ad hoc для решения одной проблемы; в нем подвергается изменению одна переменная, а относительно прочих предполагается, что они "остаются постоянными". (Мы, конечно, хорошо знаем, что есть тысячи переменных, предположительно контролируемых в классической экспериментальной парадигме, но на деле очень далеких от постоянства).
Если мне будет позволено высказаться резко, я выражу твердое убеждение в том, что причинно-следственный способ мышления, который работает достаточно хорошо применительно к неживому миру, и которым мы научились более или менее успешно пользоваться для решения человеческих проблем, ныне мертв в качестве общей философии науки. Его не следует более использовать, поскольку он приучает нас к ситуативно-конкретному мышлению. Согласно ему одна причина производит одно определенное следствие, а один фактор порождает другой фактор, вместо того чтобы сохранять нашу чувствительность к системным и организмическим изменениям того типа, который я попытался описать. В последнем случае предполагается, что любой одиночный стимул способен изменить весь организм, и затем измененный организм производит поведение, изменившееся по отношению ко всем сторонам жизни. (Это справедливо также для социальных организаций, больших и малых.)
Если, например, задуматься о физическом здоровье и задать вопрос: "Что делать, чтобы зубы были здоровее?", или "Что делать, чтобы ноги были здоровее?", или такие же вопросы в отношении почек, глаз, волос и т. д., то любой врач скажет вам, что важнее всего позаботиться об общем, системном здоровье. Это значит: надо постараться улучшить общий фактор (G). Если вы можете улучшить свою диету, образ жизни и т. д. и т. п., то эти процедуры разом улучшат ваши зубы, и почки, и волосы, и печень, и кишечник, и все прочее, то есть улучшится система в целом. Подобным же образом общая креативность, понимаемая в целостном смысле, является порождением всей усовершенствованной системы. Любые факторы, способствующие большей креативности личности, делают человека также лучшим отцом или лучшим учителем, лучшим гражданином или лучшим танцором — по меньшей мере, в той степени, в какой укрепляется фактор G. К этому, конечно, затем добавляются специфические факторы, отличающие хорошего отца от хорошего танцора или хорошего композитора.
Ч. Глок и Р. Старк написали весьма неплохую книгу по социологии религии (
Можно подойти таким же образом и к креативности. Можно считать, что креативное поведение осуществляется в определенном помещении, например, в классе, и в определенное время, например, по четвергам. Что именно креативность и ничто иное происходит в этом месте в это время и никогда не бывает в другом месте и в другое время. И что только определенные занятия связаны с креативностью, например, живопись, музыкальная композиция, литература, но не работа повара, или таксиста, или водопроводчика. Но я вновь поднимаю вопрос о креативности как аспекте практически любого поведения, перцептивного или эмоционального, волевого, когнитивного или экспрессивного. Думаю, что при таком подходе появляется возможность задать много интересных вопросов, которые не пришли бы в голову при дихотомическом подходе.
Это несколько напоминает различие способов, которыми можно научиться хорошо танцевать. Большинство людей в нашем ситуативном обществе направятся в танцевальную школу, где вам покажут, как сделать шаг левой ногой, а затем три шага правой, и мало-помалу вы овладеете множеством внешних, произвольных движений. Но, я думаю, мы все согласимся (и я могу даже сказать, что мы это знаем), что среди тысяч эффектов успешной психотерапии вполне может быть способность хорошо танцевать — благодаря более свободному отношению к танцам, большей элегантности, меньшей скованности, заторможенности, застенчивости и т. д. Точно так же я полагаю (и мой опыт это подтверждает), что психотерапия, если она хороша (а мы все знаем, что есть много плохой психотерапии) и успешна, может рассматриваться как развитие креативности, даже если психотерапевт специально не стремится к этому и не произносит этого слова.
Можно упомянуть диссертацию на близкую тему, выполненную одной из наших аспиранток (
Я отметил бы также плодотворность этого общего подхода применительно к обсуждению проблем "психологического климата". Так, изучение организационной деятельности компании Nonlinear Systems ("Нелинейные системы") показало, что хорошие результаты там были обусловлены именно климатом, творческой атмосферой (см. Maslow, 1965). При этом я не мог выделить какую-либо одну главную причину, противопоставив ее другим. Присутствовала общая свобода, разлитая в атмосфере, целостная, глобальная, а не что-то частное, отдельное, что делается по вторникам. Наилучший климат для стимулирования креативности достигался бы в Утопии, или Эвпсихии2, как я предпочитаю называть ее, — обществе, специально спроектированном для содействия самоосуществлению и психическому здоровью всех людей. Это мое общее утверждение, соответствующее фактору G. На этом фоне мы можем затем работать над частной "фигурой" над частными ситуативными задачами, над специфическими (S) факторами, которые делают одного хорошим плотником, а другого — хорошим математиком. Но без общего благоприятного социального фона, в плохом обществе (в общесистемном смысле этого слова) креативность менее вероятна, менее возможна.
Думаю, здесь также поможет параллель с психотерапией. Мы многому можем научиться у людей, чьи исследования и размышления относятся к этой сфере, В частности, мы должны обратиться к занимающей их проблеме идентичности, реального Я, роли психотерапии и воспитания, проблемы помощи людям в их продвижении к идентичности. С другой стороны, мы имеем модель некоего реального Я (по крайней мере некоторых его характеристик — конституциональных, темпераментальных, "инстинктоидных"), обусловленных в определенной степени биологически. Мы образуем биологический вид, отличающийся от других видов. Если это так, если вы принимаете это вместо модели tabula rasa, рассматривающей личность как глину, которой может быть произвольно придана любая заданная форма, — то вы должны также принять модель психотерапии как раскрытия, высвобождения, а не лепки и формирования. Базовые модели образования и воспитания, порождаемые этими двумя различными концепциями природы человека, будут различаться.
Но не является ли креативность частью общечеловеческого наследия? Очень часто она оказывается потерянной, скрытой, искаженной или подавленной, и возникает задача раскрытия того, с чем, в принципе, рождаются все дети. Я полагаю, мы затрагиваем здесь очень глубокую и очень общую философскую проблему.
В заключение хотелось бы коснуться одного вопроса, относящегося к категории S, а не G. Я хотел бы спросить: когда мы не желаем креативности? Иногда она может быть страшной помехой, опасной вещью. Я убедился в этом, когда "творческая" лаборантка привела однажды в негодность данные, которые я собирал более года. Она поступила "по творчески" и переделала весь массив данных, даже не сообщив мне об этом. Данные были приведены в негодность, результаты годичной работы — испорчены, утрачены. Как правило, мы хотим, чтобы поезда приходили вовремя, и обычно предпочитаем, чтобы зубные врачи не действовали творчески. Один мой друг пару лет назад перенесший операцию, вспоминает, что испытывал тревогу и страх, пока не встретился со своим хирургом. К счастью, тот оказался исключительно точным и аккуратным человеком с тонкими усиками, где каждый волосок был на своем месте, — человеком правильным, сдержанным и трезвым. У моего друга вырвался вздох облегчения: это был не "творческий" человек. Это был человек, склонный делать нормальные, рутинные, скучные операции, без каких-либо фокусов, новаций или экспериментов, без какой-нибудь новой техники швов или чего-либо в этом роде. Не только в обществе с его разделением труда от нас требуется, чтобы мы были способны исполнять приказы, осуществлять программы, чтобы мы были предсказуемы. Кроме этого, для каждого из нас важно (не только как для лиц, занимающихся творческой деятельностью, но и как для исследователей креативности) расстаться с тенденцией обожествления одной стороны творческого процесса — энтузиазма, инсайта, озарения, момента среди ночи, когда к вам приходит вдохновение, — и недооценки, скажем, двух лет тяжелого, в поте лица, труда, необходимого, чтобы извлечь что-то полезное из яркой идеи.
В действительности на яркие идеи уходит малая доля нашего времени. Его основная часть тратится на тяжелую работу. Складывается впечатление, что наши студенты не знают этого.
Может быть, здесь в чем-то и моя вина, потому что мои студенты часто идентифицируют себя со мной, а я писал о пиковых переживаниях, вдохновении и т. п. И вот студентам кажется, что это единственный способ жизни. Жизнь без ежедневных или ежечасных пиковых переживаний для них не жизнь, и они не могут заниматься скучной работой.
Бывает, студент говорит мне: "Нет, я не хочу этого делать, потому что это не доставляет мне удовольствия". Тогда у меня кровь приливает к лицу, и я гневно приказываю ему сделать то, что требуется, под угрозой отказа от дальнейшей работы с ним. Он тогда считает, что я изменяю своим собственным принципам. Я думаю, что мы, ученые, занимающиеся проблемами творчества, чтобы формировать более взвешенное представление о креативности, должны нести ответственность за впечатление, производимое нами на других людей. А это впечатление, похоже, таково, будто креативность якобы сводится к озарениям. Тот факт, что по-настоящему творческие люди — хорошие труженики, часто упускают из виду.
6. Эмоциональные помехи творчеству.
Когда я начинал исследования по проблеме творчества, это была сугубо академическая и "профессорская" проблема. Но в последнюю пару лет ко мне, к моему изумлению, начали обращаться представители неизвестных мне крупных предприятий или организаций вроде "Инженеров армии США", чья работа мне совсем незнакома, и я, как и многие мои коллеги, в связи с этим испытывал некоторую неловкость. Я не уверен, что проведенная мною работа, выводы, к которым я пришел, и то, что мы вроде бы знаем сегодня о творчестве, — что все это в его нынешней форме применимо в крупных организациях. То, что можно предложить, — это, по существу, парадоксы, проблемы и загадки, и в данный момент я не знаю, как они могут быть решены.
Полагаю, что проблема менеджмента творческих кадров фантастически трудна и важна, и я совсем не знаю, что нам делать с этой проблемой, потому что по существу в своих работах говорю об "одиноком волке". Творческие люди, с которыми я работал, чувствуют себя подавленными в организации, склонны бояться ее и предпочитают трудиться сами где-нибудь в углу или на чердаке. Проблема места "одинокого волка" в большой организации — это, боюсь, проблема организации, а не моя.
Это немного походит на попытку примирить революционера со стабильным обществом. В самом деле, люди, которых я изучал, по существу, революционеры в том смысле, что они поворачиваются спиной к уже существующему, не будучи удовлетворены им. Здесь пролегает новая граница, и, думаю, мне остается просто играть в исследователя, клинициста и психолога, выбросив из головы то, чему я научился и что должен был предлагать людям в надежде, что они смогут как-то этим воспользоваться.
Здесь надо копать очень, очень глубоко. Это новая психологическая граница. Попытаюсь как бы заранее подытожить то, о чем собираюсь сказать. Главный вывод, к которому привела наша работа за последние лет десять, состоит в следующем: источники той креативности, которая нас на самом деле интересует, то есть генерирования по-настоящему новых идей, кроются в глубинах человеческой природы. Для ее описания у нас нет даже достаточно подходящих слов. Если угодно, можно вести разговор во фрейдистских терминах и говорить о бессознательном. Или отдать предпочтение терминам другой психологической школы и говорить о "реальном Я". Но в любом случае речь идет о более глубоком Я. Оно глубже в операциональном смысле, с точки зрения психолога или психотерапевта, которые до него докапываются. Это глубина сродни глубине залегания руды, к которой нужно пробиваться через поверхностные слои грунта.
Большинство людей не знает об этих глубинах, но есть и другая сторона этого незнания: мы не только не знаем об этом, но и боимся узнать, то есть сопротивляемся знанию об этом. Вот что я пытаюсь прояснить. Речь идет о первичной креативности в отличие от вторичной. Первичная креативность проистекает из бессознательного, являющегося источником новых открытий, реальной новизны идей, отклоняющихся от того, что уже существует. От первичной креативности отличается то, что я называю вторичной креативностью. Этот вид продуктивности продемонстрирован в нескольких недавних исследованиях Энн Роу. Она обнаружила его в нескольких группах хорошо известных людей — способных, плодовитых, успешно работающих и пользующихся признанием. Например, в одном из исследований Э. Роу изучила всех биологов, отмеченных в издании "American Men of Science" ("Люди американской науки"). В другом исследовании ей удалось получить данные обо всех палеонтологах страны. В результате был выявлен любопытный парадокс: в определенной степени многие хорошие ученые принадлежат к людям, которых психопатолог или психотерапевт мог бы назвать ригидными, скованными, людям, боящимся своего бессознательного в том смысле, о котором я говорил. Теперь вы можете прийти к тому же любопытному выводу, что и я: к мысли о двух типах науки, о двух типах технологии. Если угодно, науку можно определить как метод, благодаря которому нетворческие люди могут творить и совершать открытия, работая вместе с массой других людей, "стоя на плечах предшественников", будучи аккуратными, внимательными и т. п. Именно это я называю вторичной креативностью и вторичной наукой.
Вместе с тем я полагаю, что можно выделить первичную креативность, проистекающую из бессознательного; я обнаружил ее у особо творческих людей, отобранных для тщательного изучения. Весьма вероятно, что такая первичная креативность — это наследие, имеющееся у каждого человека, общее и универсальное достояние. Она определенно обнаруживается у всех здоровых детей, хотя большинство людей, вырастая, теряют ее. Этот вид креативности универсален также в том смысле, что, если вести психотерапевтические раскопки, то есть докапываться до бессознательных слоев личности, вы там ее обнаружите. Я приведу только один пример, который всем, вероятно, знаком по собственному опыту. Вы знаете, что в наших сновидениях мы можем быть гораздо более творческими людьми, чем когда бодрствуем, можем быть умнее, остроумнее, смелее, оригинальнее и т. д. и т. п. Когда снимается контроль, устраняются тормоза и защиты, мы обычно обнаруживаем больше креативности, чем это представляется невооруженному глазу. Недавно я обошел своих друзей-психоаналитиков, пытаясь узнать об их опыте высвобождения креативности. Общий вывод психоаналитиков (а я уверен, что он был бы таким же и у всех других психотерапевтов) таков: от общей психотерапии можно, как правило, ожидать высвобождения креативности, не проявлявшейся до ее начала. Очень трудно доказать это, но именно таково их общее впечатление. Если угодно, назовите это мнением экспертов. Таково впечатление людей, занимающихся, например, помощью тем, кто хотел бы писать, но внутренне заторможен. Психотерапия может помочь им освободиться, избавиться от тормозов и начать писать. Вообще, опыт говорит о том, что психотерапия, спускаясь к глубинным, обычно подавляемым слоям психики, высвобождает наше общее наследие — нечто, что все мы имели, но затем потеряли.
Есть одна форма невроза (сама по себе понятная), которая может многому научить нас применительно к обсуждаемой проблеме. Пожалуй, я впервые говорю об этом. Речь идет о компульсивно-обсессивном неврозе.
Страдающие им люди ригидны и скованны, мало способны к игре. Они стараются контролировать свои эмоции и потому могут выглядеть холодными, "замороженными". Они напряжены и сжаты. В крайних проявлениях это болезнь, которой должны заниматься психиатры и психотерапевты. В нормальном же состоянии интересующие нас люди обычно обнаруживают высокий уровень дисциплинированности, опрятности, пунктуальности, систематичности, самоконтроля. Из них получаются, например, отличные бухгалтеры. С психодинамической точки зрения этих людей можно описать как "сильно расщепленных" — сильнее, чем большинство населения. Имеется в виду расщепление на то, что они осознают, знают о себе, и то, что скрыто от них самих, что не осознано или вытеснено. По мере того как мы узнаем больше о таких людях и при этом узнаем кое-что об основаниях вытеснения, о котором идет речь, мы обнаруживаем также, что такие основания, пусть в меньшей степени, существуют у всех нас. Это одна из тех ситуаций, где экстремальный случай позволяет нам узнать нечто о более обычных и более нормальных случаях.
Люди с компульсивно-обсессивным неврозом вынуждены быть такими, каковы они есть. У них нет альтернативы. У них нет выбора. Единственный путь, каким такой человек может достичь безопасности, порядка, отсутствия тревоги, — это путь дисциплинированности, предсказуемости, контроля, мастерства. Желаемые цели достижимы для него именно таким образом. Все "новое" представляет угрозу для такого человека, но ничто происходящее с ним не является новым, если он может найти ему место в своем прошлом опыте, если он способен "заморозить текущий мир", то есть поверить, что ничто не меняется. Если он может продвигаться в будущее на основе "испытанных" законов, правил, навыков, способов приспособления, которые он выработал в прошлом и стремится использовать в будущем, — то он чувствует себя в безопасности и не испытывает тревоги.
Поделиться книгой: