Помоги проекту - поделись книгой:
Сразу возникает вопрос: какие прогнозы считались благоприятными и, следовательно, что надеялся услышать от прорицателя греческий гражданин, чья жена находилась на сносях? Ответ однозначен: он хотел, чтобы тот предрек появление на свет мальчика. Более того, обращаясь к оракулу и принося жертву (чем богаче человек, тем больше дань богам), люди рассчитывали порой не столько получить необходимую информацию, но и, коль скоро жертва должна была умилостивить богов, изменить уже запущенный сценарий. И некоторым, как гласила молва, это удавалось.
Столь явное предпочтение, оказываемое мальчикам, не означало, что все греки придерживались мнения, что чем больше сыновей — тем лучше. Последнее было характерно только для Спарты, неизменно озабоченной приростом числа воинов, а в других полисах — для людей богатых, способных обеспечить безбедную жизнь каждому новому члену семьи.
Нормальным считалось, если в семье растут двое сыновей. Второй сын служил страховкой на случай смерти первого — детская смертность в античном мире была, по нашим представлениям, очень велика, и греки воспринимали смерть своих отпрысков с фатализмом. Если же до взрослого состояния, то есть до получения гражданских и имущественных прав, доживали оба сына, то на отца падала обязанность обеспечить обоих таким образом, чтобы они могли начать самостоятельную жизнь.
Наличие в семье четырех-пяти взрослых сыновей, бывало, приводило к ее разорению, ибо приходилось дробить земельные наделы и все хозяйство на микроскопические части, каждая из которых не всегда могла прокормить новую семью. Так что соображение Аристотеля о том, что деторождение следует привести в соответствие с имеющейся собственностью, не было следствием отвлеченных рассуждений философа, а имело прямой практический смысл.
В ожидании появления младенца будущим матерям предписывалось всячески блюсти плод. Еще раз предоставим слово Платону: «…Беременная женщина должна гулять; младенца надо лепить, словно он сделан из воска… Все беременные женщины также должны во время беременности особенно заботиться о том, чтобы не испытывать многочисленных неистовых наслаждений, а равно и страданий; желательно, чтобы этот промежуток времени они прожили в радостном, безмятежном и кротком настроении»{39}.
Родовспоможением в греческом пантеоне ведала богиня Илифия (Эйлития), причем занималась этим еще с микенских времен (иногда, правда, ее обязанности брала на себя Артемида). Культ Илифии довольно старый — на Крите святилище, посвященное ей («пещера богини Илифии»), имелось еще в середине второго тысячелетия до н.э. Там же найдена табличка, написанная «линейным письмом В», которое, как мы помним, удалось расшифровать, — надпись сообщает о «кувшине меда для Илифии», то есть о жертвоприношении богине деторождения. Подношение было нелишним, поскольку богиня, которая представлялась греками молодой женщиной с обнаженными руками и закутанной в плащ головой, обладала довольно капризным характером: она могла помочь, а могла и, наоборот, если ей что-то не понравится, помешать и наслать муки — ей достаточно было сжать бедра и кулаки, и это незамедлительно сказывалось на роженице.
Обыкновенно Илифия держала факел, что символизировало начало жизни младенца, но, честно говоря, многие едва успевали увидеть свет этого факела, как отправлялись обратно в небытие. Очень часто роды заканчивались гибелью ребенка, а иногда смерть уносила и мать. Наземные представительницы Илифии — опытные в делах родовспоможения женщины — мало чем могли помочь, если не помогала сама природа, то есть, простите, Илифия, «помощная мукам родящих» (Гомер). Да и если сами роды прошли удачно, это еще было полдела — в первые дни жизни новорожденного подстерегало множество опасностей, и далеко не все из них были объективного свойства.
Начнем с самого очевидного: ребенок явился на свет из чрева матери и древнегреческая повивальная бабка, а то и просто рабыня, присутствующая при родах, или даже сама роженица (случалось, рожали и в одиночку, полагаясь только на Илифию) увидели, что младенец — девочка. Об этом доносили отцу, и тут уж ему приходилось принимать решение, как поступить, — и, увы, нередко это решение выносилось не в пользу только рожденного беспомощного существа.
Внимательное рассмотрение фактов показывает, что далеко не все было так гуманно и благостно в античном мире, как может показаться, если изучать его по книжкам, которые многие из нас читали в детстве. Устроен он был весьма рационально, и эта рациональность порождала вполне оправданную, с точки зрения древних греков, жестокость, которую, впрочем, они сами жестокостью не считали. Если небогатая семья не нуждалась в девочке (а греки полагали, что одной дочери в хозяйстве достаточно), отец, не испытывая душевных мук, мог распорядиться о том, чтобы ребенка отнесли куда подальше — например, «на вершину горы» или в иное уединенное место. В случаях же, когда новорожденной хотели дать шанс на выживание, ее клали прямо на улице, где бедняжку, при желании, мог поднять и забрать каждый случайный прохожий. «Если счастливо родишь и это будет мальчик — оставь его в живых, а если девочка — брось ее», — пишет жене муж, уехавший надолго по делам, и попутно беспокоится, как там живет-поживает их сын-первенец.
Поэт Посидипп (310–240 до н.э.), обыкновенно прославлявший выпивку и любовные утехи и, в общем-то, не склонный к морализаторству, пишет о происходящем в Афинах, что мальчиков оставляют в семье в любом случае, даже если речь идет о бедняках, а вот от девочек отрекаются и богачи. Хотя насчет мальчиков Посидипп несколько погорячился: от младенца отказывались, если он, независимо от пола, рождался калекой или если глава семьи, будь даже у крохи трижды «правильный» мужской пол, по какой-то причине отказывался признавать его своим — иногда просто не желая, чтобы в семье появился лишний рот. Случалось, не везло одному из близнецов, а то и обоим — новорожденные близнецы в первое время всегда несколько слабее и весят меньше других детей, и это снижало их шансы на сохранение жизни. Часто отказывались от незаконнорожденного, а таковым в Афинах, в отличие от Спарты, считался любой ребенок, один из родителей которого не имел гражданских прав.
Религиозная и семейно-бытовая мораль подобные действия никак не осуждала. И ребенка, обмытого в воде с добавкой оливкового масла (в Спарте новорожденных обмывали вином, почему — станет понятно чуть позже), выбрасывали, как ненужную вещь. Происходило это, между прочим, по всей Элладе, а том числе и в Афинах, уже ставших средоточием греческого искусства, где сочиняли свои произведения Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан, создавали образцы классической скульптуры Фидий и Поликтет, развивались музыка и архитектура, созревали великие философские идеи!
Судьба подкидышей, которым удавалось выжить, складывалась по-разному. На острове Лесбос, к примеру, найденный ребенок считался свободнорожденным. В других полисах идеальным был вариант, если подкидыш попадал в бездетную семью, усыновлялся и получал все права состояния, словно был родным ребенком. Но так везло немногим. Дети, от которых отказались родители, вырастая, составляли значительную часть контингента публичных домов и уличной проституции. Еще чаще брошенного младенца в будущем ждала рабская доля со всеми вытекающими отсюда последствиями, и с позиций общественной морали это не выглядело предосудительным.
Найденыши были выгодным вложением капитала — их сызмальства использовали в хозяйстве (всех-то расходов — не досыта кормить) или же доводили до товарного возраста и продавали на невольничьем рынке. И вот что удивительно: отец, не «признавший» ребенка, по закону сохранял некоторые права по отношению к нему и мог, при предъявлении непреложных доказательств родства, вернуть его в семью даже через несколько лет, где бы его отвергнутое чадо ни находилось и чем бы ни занималось. Сцены «узнавания» брошенного ребенка не такуж редки в греческой драме.
Но все-таки большинство афинских младенцев ожидала более приятная участь. На пятый, седьмой или десятый день после родов происходило официальное, публичное признание ребенка законнорожденным — амфидромия, что в переводе с греческого означает «бег вокруг». И в самом деле, обряд заключался в том, что отец с ребенком на руках обходил вокруг очага и это сопровождалось бросанием зерен злаков, гороха и соли, дабы умилостивить домашних духов-покровителей. Кроме того, считалось, что, коль скоро огонь домашнего очага священен, происходит «очищение» ребенка перед его вступлением в жизнь.
Существует и такая версия, что название обряда связано с наречением новорожденного именем и хороводом, который при этом водили вокруг ребенка, лежащего в колыбели из ивовых прутьев. В придумывании имен родители давали волю фантазии; здесь не существовало никакой регламентации, поэтому могли наречь самым вычурным образом. Впрочем, многие не мудрили и называли детей именами предков.
Об амфидромии становилось известно всей улице, поскольку двери дома, где случилось прибавление семейства, полагалось украшать — если родился мальчик, венками из ветвей оливы, если девочка — сплетенными из шерсти. И гостей на праздничную трапезу, как правило, звали полный дом — столько, сколько позволял достаток семьи; по обычаю, каждый приносил что-либо младенцу в подарок — чаще всего это были амулеты на разные случаи жизни.
В Спарте вопрос признания права младенцев на жизнь решался иначе. Ответственность за это важное дело власти предпочитали брать на себя. Предоставим слово Плутарху: «Отец был не вправе сам распорядиться воспитанием ребенка — он относил новорожденного на место, называемое “лесхой”[4], где сидели старейшие сородичи по филе[5]. Они осматривали ребенка и, если находили его крепким и ладно сложенным, приказывали воспитывать, тут же назначив ему один из девяти тысяч наделов. Если же ребенок был тщедушным и безобразным, его отправляли к Апофетам (так назывался обрыв на Тайгете), считая, что его жизнь не нужна ни ему самому, ни государству, раз ему с самого начала отказано в здоровье и силе. По той же причине женщины обмывали новорожденных не водой, а вином, испытывая их качества: говорят, что больные падучей и вообще хворые от несмешанного вина погибают, а здоровые закаляются и становятся еще крепче»{40}.
Решение старейшин вступало в силу немедленно, и осуществлять его надлежало родителям ребенка. Если же кому из спартанских младенцев, обреченных на смерть, доводилось по каким-либо счастливым обстоятельствам уцелеть, то они оказывались вне рамок агогэ и, как уже говорилось, не могли по достижении соответствующего возраста надеяться на получение гражданских прав (и, разумеется, им не полагался земельный надел и рабы из общественного фонда). Правда, оставались в живых после столь авторитетного приговора немногие — милосердие, даже по отношению к собственным детям, было редким качеством у спартанцев; а на тот случай, если все-таки у кого-то дрогнет сердце, имелась жесткая, основанная на доносительстве система контроля, которая выявляла тех, кто посмел выступить против воли герусии. Эта система, каравшая проявлявших сердоболие, отлаживалась на протяжении нескольких веков и, к началу V века до н.э. достигнув совершенства, извела на земле Спарты характеры, склонные к чувствительности. Она выковала особый тип гражданина, который беспощадность к себе и окружающим считал нормой жизни, а сострадательность воспринимал как слабость.
Поэтому прямое детоубийство, коль скоро оно признавалось полезным для общества, не вызывало у спартанцев лишних эмоций. Да и само слово «убийство» здесь малоприменимо. Бросание новорожденных детей в пропасть не имело ничего общего с убийством человека, поскольку этих детей уже исключил из числа людей приговор герусии. Родителей, исполнявших этот приговор, никому не приходило в голову называть палачами; скорее они приравнивались к ассенизаторам, которые делают неприятную и грязную, однако же необходимую для всех работу, избавляя общество от обузы. Нормальным людям, живущим в XXI веке, отвратительны ловцы бездомных собак, но большинство из нас молчаливо соглашается с их существованием — только бы не видеть собственными глазами. Мало ли такого рода дел в каждом социуме? В конце концов, если исходить из установок спартанской этики, родители сами были виноваты в том, что вместо полноценного ребенка произвели на свет хилое существо, недостойное топтать священную землю Спарты. И что характерно, родители приговоренных к смерти младенцев сознавали свою вину перед обществом.
Все вышесказанное касается только мальчиков. С девочками спартанцы поступали примерно так же, как и в Афинах, — с той лишь разницей, что обычай, согласно которому в семье воспитывалось не более одной девочки, соблюдался неукоснительно. «Лишних» девочек не относили в лес или в горы, отдаваясь на волю случая и тем как бы оставляя лазейку для собственной совести, а без затей «отправляли к Апофетам», не видя в этом греха. Некоторые и вовсе отказывались от воспитания дочерей. Власть этому никак не препятствовала, поскольку женская жизнь вообще не ценилась — женщин к услугам спартанских мужчин хватало всегда. Главное, чтобы они сами не уклонялись от воспроизводства гомеев.
Традиция умерщвлять слабых или попросту ненужных детей имела в Спарте и оборотную сторону — здесь не было брошенных мальчиков и девочек, ибо каждый ребенок, чье дальнейшее существование на белом свете было одобрено старейшинами, окружался заботой государства, которое следило за тем, чтобы родители прилежно выполняли свои обязанности. И горе тем гражданам, которые не оправдывали оказанного им доверия и воспитывали свое чадо спустя рукава или, во всяком случае, не так, как это устанавливали местные традиции.
В семьях, где имелся хоть какой-то достаток, женщины, как правило, не выкармливали детей сами — для этого использовали рабынь или нанимали кормилиц из свободнорожденных или вольноотпущенных, которые нянчили ребенка в первые три года жизни. Эта традиция сохраняла жизнестойкость на протяжении веков, хотя греческие философы, разрабатывавшие тему воспитания, считали обязательным подчеркнуть важность эмоционального контакта ребенка с матерью. Но это их мнение бытовало параллельно с житейским обычаем и мало на него влияло. Существовали — постольку, поскольку этот вопрос можно было согласовать с природой, — профессиональные кормилицы; в периоды, когда по естественным причинам у них исчезала лактация, их функция видоизменялась — они ухаживали за детьми до трех лет.
По всей Греции славились кормилицы из захваченных Спартой областей Лаконии. В богатых афинских семьях брать их в качестве нянек и кормилиц считалось особым шиком. Они, по словам Плутарха, были «заботливые и умелые» — так что хоть в чем-то детям лакедемонян повезло. «…Иной раз даже чужестранцы покупали кормилиц родом из Лаконии, — пишет Плутарх в “Сравнительных жизнеописаниях”. — Есть сведения, что лаконянкой была и Амикла, кормившая афинянина Алкивиада…[6]»{41}. Лаконянки — сказывалась система, отбраковывавшая человеческий материал с малейшими изъянами, — отличались крепким здоровьем, исполнительностью и отсутствием сантиментов. Родители могли быть спокойны, что поблажек в воспитании их дети не получат: чрезмерно баловать потомство в Древней Греции — повсюду, а не только в Спарте — было не принято.
«Между тем, — добавляет Плутарх, — спартанских детей Ликург запретил отдавать на попечение купленным за деньги или нанятым за плату воспитателям…»{42}И это тоже понятно: власти полиса, поставив воспитание на государственную основу, были принципиально против того, чтобы доверять детей частным лицам — всем без исключения, в их круг включались даже отец и мать. До семи лет спартанский ребенок рос в семье, но за действиями родителей неусыпно следили многочисленные контролеры. «…Отец не мог воспитывать сына, как ему заблагорассудится»{43}, — замечает Плутарх. При таком раскладе невозможно представить при ребенке, рожденном в семье гомея, не то что женщину, происходящую из-за пределов Лаконии, но и просто неродную няньку из местных или рабыню.
Между прочим, спартанская идея о присмотре за родителями нашла отражение в педагогических воззрениях Аристотеля. Ничего не имея против домашнего воспитания до семилетнего возраста под руководством отца, он полагал необходимым учредить должность специальных государственных надзирателей за процессом воспитания — педономов (греч. παιδόνομος — буквально «руководитель ребенка»); так, кстати, назывались воспитатели в Спарте. И категорически выступал против того, чтобы воспитателями малолетних детей в возрасте, когда закладываются основы личности, были рабы, по сути своей неспособные взрастить человека вольного, но в то же время осознающего свои обязанности перед обществом.
В Аттике поставщиком кормилиц, если говорить о свободнорожденных женщинах, служили неимущие слои населения. Если вспомнить, как решалась в полисах судьба новорожденных, то можно предположить, что хватало таких женщин, чью грудь распирало молоко, а их собственные дети по решению мужей остались на съедение диким зверям где-нибудь в лесу. Охотно принимали на себя обязанности кормилиц и свободнорожденные и вольноотпущенные из бедных семей, сохранившие своего ребенка, — это давало некоторый заработок. Другое дело, что производить достаточно молока для полноценного кормления сразу двоих детей была способна далеко не каждая мать, и тогда уж приходилось решать, какого младенца выкармливать — чужого или обречь на голодную смерть своего. В ситуациях, когда новорожденный не был у женщины первенцем, выбор в свете всех подробностей древнегреческого быта очевидным уже не кажется…
И понятно, что совсем просто решался вопрос, если кормилицей назначалась рабыня, которой семья владела безраздельно: рожденного ею ребенка почти всегда ожидала печальная участь.
Продолжать грудное кормление рекомендовалось как можно дольше. Детей, преодолевших первые несколько недель земной жизни, прикармливали коровьим или козьим молоком, в которое добавляли мед. Повсеместно применялся и такой способ кормления: разжеванный кусок хлеба заворачивали в тряпку и давали младенцу пососать. Ревнители гигиены, несомненно, найдут, что сказать по этому поводу, но вспомним, положа руку на сердце, что примерно так же еще совсем недавно поступали в русских деревнях.
Обращение древнегреческих кормилиц с грудными детьми не так уж сильно отличалось от того, что мы видим в современных семьях. Вот что пишет Платон: «…И для тела, и для души младенцев, возьмем за первоначало кормление грудью и движения, совершаемые по возможности в течение всей ночи и дня. Это полезно всем детям, а всего более самым младшим, — так, чтобы они постоянно жили, если это возможно, словно на море. Всячески надо стремиться именно так поступать с новорожденными младенцами… Когда матери хотят, чтобы заснуло дитя, а ему не спится, они применяют вовсе не покой, а, напротив, движение, все время укачивая дитя на руках»{44}.
Как уже говорилось, воспитывать детей, по мнению древних греков, следовало с младенчества. «После речи о рождении детей мужского и женского пола, — замечает Платон, — всего правильнее было бы сказать об их воспитании и образовании», ибо только «надлежащее воспитание должно оказаться в силах сделать и тела и души прекраснейшими и наилучшими… Чтобы тело стало прекраснейшим, нужно, думаю я, просто-напросто взрастить его с малых лет наиболее правильным образом»{45}.
«Начальное воспитание мы поручаем вести матерям, кормилицам и дядькам…»{46} — говорит законодатель Солон (ок. 640 — ок. 560 до н.э.) в изложении Лукиана Самосатского (120–180). Платон воспитательницам-кормилицам отводит особую роль: «…Кормилиц мы под страхом наказания принудим законом постоянно выносить младенца в поля, или к святилищам, или куда-нибудь к родственникам до тех пор, пока он не сможет стоять на ногах. Но и тогда кормилицам надо остерегаться, как бы малолетние дети не искривили свои члены, когда они сильно опираются на что-то; кормилица и тогда должна еще чуть-чуть потрудиться и носить ребенка, пока он не достигнет трех лет. Она должна по возможности обладать силой и не быть одна при ребенке»{47}. При этом Платон несколько перегибает палку, утверждая, что детей следует «пеленать до двухлетнего возраста».
Спартанцы — при всем том, что немало заботились о детях, которых герусия признала годными для жизни, — подобными предосторожностями пренебрегали. Они вообще, пишет Плутарх, «детей не пеленали, чтобы дать свободу членам тела, растили их неприхотливыми и неразборчивыми в еде, не боящимися темноты или одиночества, не знающими, что такое своеволие и плач…»{48}. Спартанских детей, независимо от времени года, купали в холодной воде. Даже зимой, по понятиям гордых сынов Лакедемона, маленький ребенок должен был обходиться минимумом одежды, а об обуви вовсе не думали. Это вело к простудным заболеваниям и иногда заканчивалось летальным исходом, но зато те, кто при таких методах закалки выживали, навсегда обретали столь необходимый воину в походной жизни иммунитет от насморка или, страшно сказать, пневмонии.
Афиняне склонности к тепличному воспитанию тоже не испытывали, но на эксперименты такого рода смотрели не без содрогания. Для них было важно во всем сохранять баланс. «Изнеженность делает характер детей тяжелым, вспыльчивым и очень впечатлительным к мелочам, — говорит Платон. — Наоборот, чрезмерно грубое порабощение детей делает их приниженными, неблагородными, ненавидящими людей, так что в конце концов они становятся непригодными для совместной жизни»{49}. Во второй части цитаты чувствуется прямая полемика со спартанскими обычаями, при том, что великий философ во многом почитал Спарту за образец.
Платон продолжает: «…В правильной жизни и не надо стремиться к наслаждениям, и в свою очередь не следует совсем избегать страданий. Надо довольствоваться чем-то средним… обозначив это как радостное… Я утверждаю, что тот из нас, кто намерен стать божественным человеком, должен стремиться к подобному состоянию, так, чтобы ни самому не стремиться к одним только удовольствиям (ибо не миновать ему и страданий), ни всем нам остальным — старикам и юношам, мужчинам и женщинам — не позволять стремиться к тому же, а всего меньше по мере сил новорожденному ребенку. Ведь главные черты характера каждого человека складываются в силу привычки именно в этом возрасте… Следовательно, для малолетних воспитанников будет очень полезно, если к ним будут не между прочим, но очень тщательно применять все эти правила вплоть до достижения мальчиком или девочкой трехлетнего возраста»{50}. И в самом деле, правила на древнегреческих просторах были одинаковы для всех, от мала до велика. Так, кроме всего прочего, с младых ногтей воспитывалось уважение к закону и ответственное отношение к гражданским обязанностям. В Афинах, когда сыну исполнялся год, отец брал его с собой на агору и демонстрировал членам своей филы. Этот был своеобразный ритуал — нечто вроде подачи заявки на введение мальчика в сообщество равных. С этого момента он проходил этап за этапом, и наконец по достижении им восемнадцати лет, демарх (выборный глава дема — с конца VI века до н.э. основной административной единицы в Аттике) заносил его имя в особый список, а еще через два года он становился полноправным гражданином полиса, имеющим право голосовать, занимать выборные должности и вносить на обсуждение народного собрания проекты законов.
То, что детей с годовалого возраста приобщали к гражданской жизни, не означает, что у них не было детства в нашем понимании. Греки, во всяком случае, те, что исповедовали афинские принципы воспитания, не пытались сделать из ребенка взрослого раньше положенного срока. Они отлично понимали, что для развития детей необходимы игры. Даже Платон, который, похоже, жалел, что время, которое можно потратить на умственное воспитание, уходит на такую безделицу, признает в «Законах»: «…По своему душевному складу трехлетние, четырехлетние, пятилетние и даже шестилетние дети нуждаются в забавах». И тут же спешит добавить: «Но надо избегать изнеженности». «Я утверждаю… — пишет он далее, — что характер игр сильно влияет на установление законов и определяет, будут ли они прочными или нет. Если дело поставлено так, что одни и те же лица принимают участие в одних и тех же играх, соблюдая при этом одни и те же правила и радуясь одним и тем же забавам, то все это служит незыблемости… серьезных узаконений»{51}. Ту же мысль философ повторяет в «Государстве»: «Если же дети с самого начала будут играть как следует, то… они привыкнут к законности, и в полную противоположность другим детям эти навыки будут, постоянно возрастая, сказываться во всем, даже в исправлении государственного строя, если что в нем было не так»{52}.
Во всем, что пишет Платон об играх, заметно желание поставить их на пользу обществу: «…Человек, желающий стать достойным в каком бы то ни было деле, должен с ранних лет упражняться… Например, кто хочет стать хорошим земледельцем или домостроителем, должен еще в играх либо обрабатывать землю, либо возводить какие-то детские сооружения. Их воспитатель должен каждому из них дать небольшие орудия — подобия настоящих. Точно так же пусть он сообщит им начатки необходимых знаний, например строителя пусть научит измерять и пользоваться правилом, воина — ездить верхом и так далее, все это путем игры. Пусть он пытается при помощи этих игр направить вкусы и склонности детей к тому занятию, в котором они должны впоследствии достичь совершенства. Самым важным в обучении мы признаём надлежащее воспитание, вносящее в душу играющего ребенка любовь к тому, в чем он, выросши, должен стать знатоком и достичь совершенства»{53}. Между прочим, важной для «надлежащего воспитания» и развития умственных способностей Платон считал игру, отчасти похожую на современные шашки, поставив ее в диалоге «Горгий» в один ряд с арифметикой, искусством счета и геометрией.
Аристотель также признавал важность игр для развития детей, однако ж призывал находить «для них подходящее время, как бы давая их в качестве лекарства»{54}.
В качестве игрушек в ходу у маленьких греков были разного рода погремушки, куклы, волчки, свистульки — их делали из глины или дерева. Плутарх сообщает, что спартанский полководец Агесилай (ок. 442 — ок. 358 до н.э.) «дома, играя с маленькими детьми в лошадки… скакал на палочке»{55}. На древнегреческих сосудах есть изображения детей на качелях, с обручами, воздушными змеями и небольшими тележками, явно игрушечными. Семьи побогаче баловали своих чад игрушками по «спецзаказу» — например, мебелью для кукол и миниатюрной посудой. О том, сколь важное внимание уделялось детским развлечениям, свидетельствует наличие специальной отрасли ремесленничества, которая занималась исключительно производством игрушек.
Удивительно, но одна из самых любимых игрушек древнегреческих детей, дошла до наших дней, причем в последнее время ее популярность только нарастает, и даже проводятся чемпионаты, где определяются те, кто лучше всего с нею управляется. Это йо-йо, в древнегреческом варианте состоящая из двух одинаковых весом и размерами частей из окрашенной терракоты, дерева или металла, соединенных короткой осью, к которой привязана веревка. Половинки йо-йо должны иметь форму дисков или хотя бы приближаться к ней. Именно таким йо-йо играет мальчик, изображенный на расписном керамическом килике — чаше для питья, — который датируется примерно 440 годом до н.э.
Как называлась йо-йо у древних греков, не известно. Современное название игрушки уходит корнями в илоканский язык, на котором говорят на Филиппинах, а тот когда-то позаимствовал его из другого языка филиппинцев — тагальского. Филиппинцы, изобретшие йо-йо независимо от древних греков, использовали его в качестве охотничьего оружия — на манер бумеранга, только возвращался йо-йо к ним не самостоятельно, а с помощью веревочки. Нынче йо-йо чаще всего делают из пластика и других материалов, о возможности существования которых древние греки знать не могли, но принцип действия игрушки с V века до н.э. остался неизменен: она раскручивается и двигается по веревке вперед-назад, словно маятник. Кстати, на тагальском «ой-йо» означает «иди-иди» или «возвращение»…
Весьма популярна была в Древней Греции игра в мяч под названием «басилинда». Заключалась она в том, чтобы как можно больше раз, не опуская мяч на землю, ударить им о стену (мяч шили из кожи и набивали поплотнее). Победитель в этой игре получал «титул» басилевса, то есть царя, и какое-то время «правил» своими товарищами, а проигравший вынужден был отзываться на «осла». Не исключено, что именно с этой игрой связано выяснение истинного происхождения персидского царя Кира Великого{56}. Следовательно, можно предположить, что в басилинду играли не только в Греции.
Другая игра в мяч — фенинда — требовала изрядной физической силы и ловкости; в нее играли мальчики постарше. Чем-то она напоминает регби: участники делились на две команды и за их спинами проводились две черты, за которые надо было забросить мяч; при этом разрешалось толкаться, хватать соперников руками, делать подножки и т.п. Греческий писатель Афиней (кон. II — нач. III века), ссылаясь на грамматика и историка, царя Мавретании (не путать с Мавританией!) Юбу II (ок. 50 до н.э. — 23 н.э.), сообщает, что изобретателем фенинды был преподаватель гимнасия Фенестий.
Игра, называемая «хитринда», сводилась к тому, что один из участников сидел в центре круга, а другие, как могли, задевали его, цепляли, толкали. Задача водящего была в том, чтобы, не отрываясь от земли, схватить кого-либо, и тогда они менялись местами.
Были приняты у древнегреческих детей и кое-какие подвижные игры, понятные их сверстникам, живущим через две с половиной тысячи лет: салочки, прятки, жмурки. Последняя игра носила — почему нам уже не понять — название «бронзовая муха». Так же как и современные дети, они любили возиться с животными — благо, что были значительно ближе к природе. Участниками их игр становилась едва ли не вся живность, которую можно было увидеть во дворе, — козы, собаки, домашняя птица. На одном из сосудов запечатлены дети, играющие с черепахой.
IV
Первый рубежный возраст для маленького древнего грека наступал в три года. Как бы в знак этого — в период, последовавший за Греко-персидскими войнами (500–449 годы до н.э.), — мальчиков первый раз коротко стригли. Так, видимо, подчеркивалась их будущая принадлежность к воинскому сословию, которое воодушевленное победами благодарное общество подняло на богоподобную высоту. Ведь, что характерно, до победы над персами прически древнегреческих мужчин и женщин, несмотря на «военное» содержание сознания и почитание образа мужчины-воина, длиной волос почти не различались; коротко стричься греческие мужчины стали в середине V века до н.э. Правда, позже, когда отгремели Пелопоннесские войны и жизнь, по меркам античного мира, вошла в мирную колею, кудри до плеч вновь оказались у мужчин в моде.
Считалось, что в три года мальчики уже достаточно самостоятельны, чтобы отвечать за некоторые свои поступки. У них появлялись первые обязательства, которые касались прежде всего их собственного физического развития и овладения через игры воинскими познаниями: они учились пользоваться пращой, стрелять из лука, метать дротики. В жизни девочек в этом возрасте никаких изменений не происходило. Правда, и у мальчиков общественных обязанностей в связи с переходом в новое качество не прибавлялось, и воспитание они по-прежнему получали в домашних условиях.
Зато больше становилось развлечений, живее делались игры. Вот что говорит Платон: «У детей этого возраста забавы возникают словно сами собой; когда дети собираются вместе, они придумывают их даже сами. Все дети этого возраста… пусть собираются в святилищах по поселкам, так, чтобы дети всех жителей поселка были там вместе. Кормилицы также должны смотреть, чтобы дети этого возраста были скромными и нераспущенными. Над самими же кормилицами и над всей этой детской стайкой будут поставлены двенадцать женщин — по одной на каждую стайку, чтобы следить за ее порядком; их будут ежегодно назначать из числа упомянутых раньше кормилиц стражи законов Выборы их будут производить главные попечительницы о браках. Среди своих ровесниц они выберут по одной из каждой филы. Назначенная на эту должность будет ежедневно посещать какое-нибудь святилище и всякий раз налагать наказание, если кто провинится; раба и рабыню, чужеземца и чужеземку она накажет сама с помощью государственных рабов, а гражданина, если он станет противиться наказанию, она поведет на суд астиномов[7]; если же гражданин не противится, она и его наказывает сама»{57}.
Быт древнегреческой семьи был устроен так, чтобы по возможности приобщать ребенка к миру взрослых. Детям дозволялось не только быть зрителями, но и участвовать в развлечениях старших. Частью домашнего воспитания было поощрение интереса детей к общественным торжествам и спортивным состязаниям. В религиозных мистериях маленьким участникам в иных случаях отводилась особая роль. Так дети узнавали что-то новое, набирались впечатлений, примеряли на себя социальные роли, постигали нравственные ценности общества. Перед ними раскрывался наполненный страстями мир древнегреческой мифологии, и воспринимался он как совершенно реальный — и взрослыми, и, конечно же, детьми.
А самыми реальными, надо думать, казались ужасные чудища, которыми родители или няньки пугали неслухов, — ночной дух с ослиными ногами Эмпуса, Ламия с вынимающимися глазами, склонные к вампиризму Мормо, Акко, Алфито и т.д. — ряд можно продолжать долго. К слову, вампиров изобретательное греческое воображение наградило одной ногой из бронзы, а другой из ослиного навоза. На современный взгляд, поскольку сразу напрашиваются сравнения с фольклорными персонажами, чья страховидность и смысл «существования» обесценены (у русских, например, это Кощей и Баба-Яга), ничего экстраординарного в том, чтобы посулить ребенку встречу с Эмпусой, нет, однако такого рода угроза приобретает совсем иную окраску, если вспомнить, что в эпоху «архаической Греции» и уж точно в «темные века» в чести были человеческие жертвоприношения и во время мистерий, дабы утихомирить злых духов, на алтарях закалывали младенцев. Делали это жрецы в масках, изображающих самых несимпатичных мифологических персонажей, — например, в маске горгоны, которая обликом восходит к только что упоминавшейся Ламии, чье имя можно перевести как «прожорливая». Память об этом в период «классической Греции», безусловно, еще была жива — тем более что мистерии (хотя и «всего лишь» с имитацией человеческого жертвоприношения) обрели в это время особую пышность и не обходились без участия самых юных членов общества.
Но греки, похоже, не считали, что таким образом расшатывают нервную систему своих детей. Наоборот, согласно Платону, «занятие, с малых лет развивающее мужество, заключается в уменье побеждать нападающие на нас боязнь и страх»{58}. Следовательно, чем больше у ребенка будет таких упражнений на «развитие мужества», тем лучше. И это, заметим, взгляд афинянина. Стоит ли говорить, что в Спарте «уменье побеждать нападающие на нас боязнь и страх» возвели в культ и сделали основой подконтрольного обществу домашнего воспитания?
Если до шести лет мальчики и девочки росли вместе, то с приходом этого возраста Платон рекомендует их разделять: «Мальчики проводят время с мальчиками, точно так же и девочки с девочками»{59}. Чуть позже в жизни детей наступала пора, когда их пути резко расходились: девочек ожидали женские покои дома — гинекеи, а мальчиков, с семи лет, дидаскалейоны — начальные школы. В Аттике обучение было делом добровольным и платным, а в Лаконии, согласно местной казарменной концепции воспитания, — обязательным, бесплатным и для всех детей гомеев одинаковым.
Первое образование мальчики получали в семье. Аристотель полагал, что «по истечении пятилетнего возраста следующие два года, до семи лет, дети должны уже присутствовать на уроках по тем предметам, которые им потом самим придется изучать»{60}. За эти два года наиболее способные и любознательные выучивались читать и считать, почти все усваивали азы хорового пения. В начальную школу, иначе называемую школой грамматиста, где изучались чтение, письмо и основы счета, многие приходили достаточно подготовленными, но независимо от этого все — и те, кто уже что-то знал, и те, кто не знал ничего, — проводили там одинаковое количество времени, пока им не исполнялось четырнадцать лет.
Несмотря на добровольность и растущую дороговизну обучения, мало кто из свободнорожденных детей оставался вне школьной системы. Таковых, вероятно, были единицы. Неграмотность наряду с физической хлипкостью и отсутствием музыкального слуха, по убеждению греков, не имела оправданий. О человеке, когда хотели подчеркнуть его абсолютную никчемность, говорили: «Он не умеет ни читать, ни плавать». В обществе, устремленном к калокагатии, отказ от образования считался просто неприличным, и даже те, кто в глубине души считал, что без учебы можно обойтись, были вынуждены следовать за общественным идеалом. Разумеется, речь идет не о детях, а о родителях, определявших судьбу детей.
Таким образом, по достижении семилетнего возраста обычный афинский мальчик переступал порог начальной школы. Впрочем, о пороге можно говорить только в фигуральном смысле, поскольку понятие школы не связывалось с конкретным домом, в котором проходят занятия. Следуя традиции, берущей начало от философских школ, уроки на протяжении всего года — спасибо средиземноморскому климату! — проводили обычно на открытом воздухе и очень редко в каком-либо помещении. Каникул не было; хватало религиозных и прочих праздников — в иные месяцы каждый третий день был выходным.
Не существовало в древнегреческой начальной школе и столь привычных современным школьникам классных досок, и парт, и деления на классы, да и учитель был один на всех учеников. Для стороннего зрителя школьная картинка имела вид идиллический: где-нибудь посреди полянки на возвышении сидел учитель-грамматист в гиматии — одеянии наподобие плаща из цельного прямоугольного куска льняной или шерстяной ткани, в которое можно было полностью завернуться, — а вокруг него располагались ученики, одетые в короткие, до колен, хитоны без рукавов. Поодаль, на краю полянки размещались уже упоминавшиеся рабы-детоводители, которые сопровождали в школу младших, — те, что постарше, приходили сами. В обязанности рабов также входило предупреждать во время занятий баловство своих юных хозяев и в случае особо злостных проказ докладывать о них родителям. Можно представить, в сколь щекотливой ситуации рисковал при этом оказаться раб…
Что касается помещений для занятий, то сведений о том, как они выглядели, не сохранилось. Вероятнее всего, это были обычные комнаты с самым широким назначением. Поэт Герод (III век до н.э.) оставил описание школьного помещения, стены которого «украшены статуэтками девяти муз и Аполлона» («Учитель»).
Уроки начинались очень рано, зимой в буквальном смысле с рассветом. Известна греческая скульптура: мальчик, идущий в школу, и педагог, освещающий ему путь. В одной школе, у одного учителя, на одних и тех же уроках обучались дети разных возрастов, а занятия шли по кругу, для старших все более усложняясь. Число учеников ограничивалось возможностями учителя, и, следовательно, их не могло быть более пятидесяти, но существовали и такие школы, где учеников было десять-пятнадцать или еще меньше. Дети из аристократических семей, которые имели средства нанимать для своих отпрысков персональных учителей, часто занимались в индивидуальном порядке.
Одновременное нахождение в «классе» разновозрастных детей имело свои плюсы и минусы. Это создавало дополнительные трудности учителю, но в то же время, учитывая, что темы повторялись, способствовало лучшему усвоению материала младшими, которые изо дня в день слушали ответы своих старших соучеников, грызущих гранит науки уже не первый год.
Первым делом детей обучали чтению, для чего применялся буквослагательный метод, в основе которого прочное соответствие буквы и звука. Дети зубрили алфавит, запоминая названия букв — альфа, бета, гамма, дельта и т.д.; затем полный состав двухбуквенных и трехбуквенных слогов и слоги в разных комбинациях и наконец читали по складам. Пишущие на античные темы любят рассказывать и пересказывать историю, как знаменитый в эллинистическое время афинский оратор Герод Аттик купил двадцать четыре раба по числу букв алфавита и дал им соответствующие имена, чтобы его сын лучше усвоил начала грамоты. Но Герод Аттик был в Афинах богатейшим человеком и мог такое себе позволить. Другим родителям приходилось прибегать к менее экзотическим наглядным пособиям. Например, применялось столь действенное средство, как печенье в виде букв алфавита.
На овладение чтением отводилось около двух лет, и можно не сомневаться, что первыми словами, которые самостоятельно прочитывал маленький грек, были имена богов и героев Гомера. Когда учитель приходил к выводу, что его питомцы эту высоту осилили, начиналось освоение письма. Уроки чтения продолжались и далее, но постепенно они все больше приближались к тому, что можно уже назвать уроками литературы.
Обучение в древнегреческой школе про исходило на слух, и почти все приходилось запоминать наизусть. Раз за разом повторяя вслед за учителем мальчики заучивали с его голоса сочинения Гомера, Эзопа, Эсхила, других древнегреческих авторов. Книги, а точнее, папирусные свитки, которые греки переняли у египтян, стоили дорого и в обучении применялись редко, хотя и имелись во многих домах. Какие-либо учебники, если не считать «Илиады» и «Одиссеи», в которых греки искали ответы на все случаи жизни, отсутствовали. Не было и тетрадей — сидевшие на низких скамеечках мальчики писали, положив на колени вощеные таблички, скрепленные веревочками по две в своеобразные книжечки, называемые диптихами (по-гречески это слово означает «сложенный вдвое»); воском натирались те поверхности табличек, которые оказывались внутри диптиха. Археологи раскопали немало таких табличек, а самая древняя, с греческой азбукой, относящаяся к VII веку до н.э., обнаружена не в Греции, а на северо-западе Италии, на территории древней Этрурии, — вероятно, она принадлежала ребенку из семьи греческих колонистов. Для письма применяли стилосы, деревянные или, реже, бронзовые палочки, — острые с одного конца; противоположным концом, сделанным в виде лопаточки, написанное стирали. Много позже, под конец эллинистического периода, получили распространение тростниковые перья; ими писали на папирусе чернилами, которые делали из жидкости чернильного мешка каракатицы или из наростов на дубовых листьях.
Принципы обучения письму были просты. Дидаскал делал прописи, а ученик их копировал. На табличках, относящихся к эллинистическому периоду, сохранились в двух вариантах, учительском и ученическом, стих из уже упоминавшейся поэмы Гесиода и слова «Будь прилежен, мальчик, чтобы тебя не выдрали» — причем ученик, видимо по настоянию дидаскала, повторил их четыре раза. Обнаружены и таблички, где поверх текста, написанного учеником, внесены исправления, сделанные учителем.
Для обучения счету и простейшим арифметическим действиям с IV века н.э. использовался придуманный еще вавилонянами абак (или абака) — специальное устройство для вычислений в виде доски, разделенной на полосы, на которых размещались камешки или бобы — псифосы. Абак — это прообраз русских счетов, соответственно псифосы — прообраз костяшек. Кроме того, считали с помощью пальцев, причем умудрялись представить десятью пальцами числа от 1 до 1 000000. Результаты вычислений также фиксировались на табличках. Цифры обозначались буквами алфавита.
Письмена на воске, конечно, не отличались долговечностью, и поэтому школьникам в основном приходилось полагаться на память — свою или раба-педагога, который зачастую брал на себя роль записной книжки. Некоторые рабы приставлялись к мальчикам с их младенческих лет и не только сопровождали своих питомцев на уроки, но и были их «водителями» по жизни, выполняя ту же роль что и крепостные дядьки при юных русских барчуках куда более поздних времен. Правда, уже древнегреческие авторы отмечали, что нередко отцы отряжают в детоводители тех рабов, которые по своим свойствам негодны для хозяйственных работ, — неумех, бездельников и даже пьяниц. Какую пользу могли принести мальчикам такие воспитатели — большой вопрос! Кстати, римляне, очень многое перенявшие у греков, учли это и подходили к выбору рабов, приставленных к детям, с большой тщательностью.
Что до самих греческих учеников, то они, конечно же, вели себя по-разному. Многие учились хорошо — во всяком случае, старались, чтобы родительские деньги не пропали зря, но попадались среди них и лентяи, и прогульщики, и всякого рода шалопуты. Любимой забавой таких было соскабливать с табличек воск и лепить из него фигурки. В уже упоминавшемся сочинении Герода речь идет об ученике по имени Коттал, который увлекся игрой в орлянку и «небось не скажет… где дверь его школы», а его восковая табличка «сироткой бедною лежит себе тихо». Мать Коттала, которая «грамоте его учить стала, на черный день подспорье чтоб иметь в сыне», приходит к учителю как к последней надежде и просит его наказать лоботряса: «Пори, да так пори, чтобы душонка гадкая лишь на губах висла». А учитель с энтузиазмом в ответ: «…Где мой едкий бич, где бычий хвост, коим кандальников и лодырей я всех мечу?!» Вот такая педагогика…
Пока афинский школьник преодолевал буквосложение, царапал палочкой диптих и передвигал псифосы с одной полосы абака на другую, его спартанский сверстник делал, в сущности, то же самое, но только в иных объемах и в совершенно иных условиях. В Афинах мальчик после занятий отправлялся к маме и папе и мог беззаботно, если не считать домашних дел, распоряжаться своим свободным временем. В Спарте, согласно милитаризованному стилю, установившемуся к 600 году до н.э., семилетние дети изымались из семьи и помещались в своего рода интернат, устроенный по образцу военного лагеря, которым руководил специальный человек, назначенный герусией, — педоном. «Этот общественный опекун выбирается из граждан, занимавших уже официальные должности в государстве, — сообщает Ксенофонт. — Он имеет право проводить смотр мальчикам и, в случае проступков, подвергать их суровым телесным наказаниям. Больше того, законодатель придал этому опекуну группу молодых людей во цвете жизни, вооруженных кнутами, дабы наказывать, когда необходимо»{61}. Таких помощников с кнутами — назывались они мастигофорами — у педонома было пятеро.
Илоты, даже самые грамотные и лояльные к государству, к формированию мировоззрения будущих гомеев не допускались. Исключалось и присутствие среди наставников гипомейонов, периэков и всех прочих жителей Спарты, которые не обладали полным гражданством, ибо считалось, что по-настоящему свободную личность может взрастить только тот, кто свободен сам. Педономами назначались самые уважаемые граждане — иногда даже из членов герусии. Это были, как правило, пожилые воины, прославившие свои имена в сражениях. Причем отвечали они за порученное дело в буквальном смысле головой.
Жизнь обитателей спартанского интерната подчинялась строгому распорядку. По сути, это были маленькие солдаты. Главное внимание воспитатели уделяли не изучению наук, а физической культуре, приемам борьбы и начальной военной подготовке: мальчики бегали, прыгали, учились владеть мечом и луком, метали копья. «Спартанцы изучали грамоту только ради потребностей жизни. Все же остальные виды образования изгнали из страны; не только сами науки, но и людей, ими занимающихся. Воспитание было направлено к тому, чтобы юноши умели подчиняться и мужественно переносить страдания, а в битвах умирать или добиваться победы»{62}. Кроме того, дети глубоко приобщались к религиозным таинствам и обучались различать хорошее и дурное — конечно же, в соответствии со своеобразными спартанскими представлениями о морали. Педономы равным образом закаливали тело и дух своих подопечных, применяя весьма суровые методы и создавая условия, в которых выявлялись сильнейшие — они назначались руководить однокашниками.
Поощрялось физическое воздействие детей друг на друга, и тот, кто оказывался слабее, не только не вызывал никакого сочувствия, но и подвергался осуждению и каре: например, побежденного в борцовской схватке (равно как и того, кто высказал глупое суждение) кусали что есть силы за большой палец руки — тот, кому это наказание покажется символическим, пусть попробует его на себе. Мальчиков приучали переносить голод и холод, стойко терпеть боль. Жаловаться не полагалось. «Если кто-нибудь наказывал мальчика и он рассказывал об этом своему отцу, то, услышав жалобу, отец счел бы для себя позором не наказать мальчика вторично»{63}, — замечает Плутарх.
Он же пишет в «Сравнительных жизнеописаниях»: «Едва мальчики достигали семилетнего возраста, Ликург отбирал их у родителей и разбивал по отрядам, чтобы они вместе жили и ели, приучаясь играть и трудиться друг подле друга. Во главе отряда он ставил того, кто превосходил прочих сообразительностью и был храбрее всех в драках. Остальные равнялись на него, исполняли его приказы и молча терпели наказания, так что главным следствием такого образа жизни была привычка повиноваться. За играми детей часто присматривали старики и постоянно ссорили их, стараясь вызвать драку, а потом внимательно наблюдали, какие у каждого от природы качества — отважен ли мальчик и упорен ли в схватках. Грамоте они учились лишь в той мере, в какой без этого нельзя было обойтись… С возрастом требования делались все жестче: ребятишек коротко стригли, они бегали босиком, приучались играть нагими. В двенадцать лет они уже расхаживали без хитона, получая раз в год по гиматию, грязные, запущенные; бани и умащения были им незнакомы — за весь год лишь несколько дней они пользовались этим благом. Спали они вместе, по илам[8] и отрядам, на подстилках, которые сами себе приготовляли, ломая голыми руками метелки тростника на берегу Эврота[9]. Зимой к тростнику подбрасывали и примешивали так называемый ликофон[10]: считалось, что это растение обладает какою-то согревающей силой»{64}.
Отряды, о которых пишет историк, назывались агелами
Илами командовали эйрены (в русскоязычной литературе их часто называют иренами) — зарекомендовавшие себя с наилучшей стороны двадцатилетние юноши, чье пребывание в агеле уже подходило к концу.
Раз в год среди воспитанников агелы проводились особые соревнования — агоны
О своеобразии спартанской морали применительно к агеле выше сказано не случайно. «Спартанцы полагали, что скудная пища делает юношей более здоровыми, они не будут склонны к тучности, а станут рослыми и даже красивыми»{67}. Детей сознательно кормили плохо провоцируя на примитивное воровство еды. Удавшаяся кража считалась похвальным деянием, поскольку невозможно было украсть, не продемонстрировав при этом хитрость и удаль. И наоборот, неудача каралась. «Все добывается кражей: одни идут на огороды, другие с величайшей осторожностью, пуская в ход всю свою хитрость, пробираются на общие трапезы мужей. Если мальчишка попадался, его жестоко избивали плетью за нерадивое и неловкое воровство»{68}, — пишет Плутарх. Ксенофонт, склонный к оправданию спартанских обычаев, добавляет: «Может быть, кто-то возразит: “Но если законодатель полагал кражу столь хорошим деянием, почему же тогда он обрек на наказание тех неудачливых, кто был пойман?” Мой ответ таков: по тем же самым причинам, по которым в любом другом обучении наказывается плохое исполнение урока. Так и лакедемоняне налагают наказание на мальчика, пойманного на краже, попросту как на несчастного растяпу в этом искусстве. Так, украсть как можно больше сыров из храма Орфии является деянием, достойным поощрения; но в то же время остальным приказывают сечь вора, и это дает ясное наставление в том, что, перенося боль в течение краткого срока, муж может получить приносящую радость награду вечной славы. Здесь также ясно показывается, что там, где необходима быстрота, медлительный человек получит больше злоключений и меньше благ»{69}.
Таким образом, не само воровство, а быть пойманным на воровстве считалось позорным. И неудивительно, что, «воруя, дети соблюдали величайшую осторожность; один из них, как рассказывают, украв лисенка, спрятал его у себя под плащом, и хотя зверек разорвал ему когтями и зубами живот, мальчик, чтобы скрыть свой поступок, крепился до тех пор, пока не умер»{70}. Историю с лисенком довольно часто преподносят как свидетельство особого мужества, которое вскармливалось спартанским воспитанием.
И в самом деле, к годам четырнадцати, пройдя через многие испытания и лишения, юный спартанец обретал необходимую твердость характера, которая внешне проявлялась в хладнокровии и немногословности. Еще раз послушаем Плутарха: «Детей учили говорить так, чтобы в их словах едкая острота смешивалась с изяществом, чтобы краткие речи вызывали пространные размышления… Ведь подобно тому, как семя людей, безмерно жадных до соитий, большею частью бесплодно, так и несдержанность языка порождает речи пустые и глупые»{71}. Неспроста слово «лаконизм», означающее краткость выражения мысли, происходит от топонима «Лакония» — умение сдерживать чувства и скупость на слова были возведены спартанцами в принцип.
К культуре и искусству воспитанников агелы приобщали ровно настолько, насколько это, по мнению их наставников, далеких от духовных устремлений и эстетических тонкостей, могло потребоваться в практической жизни. Юные гомеи не интересовались поэзией, философией, изобразительным искусством, не были знакомы с театром — «спартанцы не смотрят ни комедий, ни трагедий, чтобы не услышать чего-либо, сказанного в шутку или всерьез, идущего вразрез с их законами»{72}. Зато они неустанно маршировали под музыку и разучивали воинственные песни, в которых, по Плутарху, «заключено своего рода жало, возбуждавшее мужество и понуждавшее душу к восторженным порывам к действию»{73}.
Педономы, старые вояки, весьма уважали орхестрику — ритмические движения в музыкальном сопровождении, тесно связанные с религиозными обрядами и ритуальными плясками. Едва ли не главной составной частью орхестрики был воинственный танец пирриха, исполнявшийся в сопровождении флейты. «…Молодежь спартанская обучается пляске не меньше, чем искусству владеть оружием, — пишет Лукиан. — В самом деле: закончив рукопашную, побив других и сами, в свой черед, побитые другими, юноши всякий раз завершают состязанье пляской. Флейтист усаживается в середине и начинает наигрывать, отбивая размер ногою, а юноши, друг за другом, по порядку, показывают свое искусство, выступая под музыку и принимая всевозможные положения… позднее они пригодятся… на войне»{74}. А вот и война: «Зрелище было величественное и грозное: воины наступали, шагая сообразно ритму флейты, твердо держа строй, не испытывая ни малейшего смятения — спокойные и радостные…»{75}; «Лакедемоняне… двигались медленно под звуки воинственной мелодии, исполняемой множеством флейтистов, стоявших в их рядах. Это заведено у них не по религиозному обычаю, а для того, чтобы в такт музыке маршировать в ногу и чтобы не ломался боевой строй…»{76} Что характерно, любимая спартанцами флейта была не в самом большом почете в Афинах (об этом см. ниже).
Орхестрика служила дополнением к гимнастическим упражнениям и включала не только танцы, но и бег, прыжки, шагистику — порой вся агела, завороженная однообразной мелодией, выделывала одинаковые коленца, имитируя поединок с невидимым врагом, или шествовала, как слаженный механизм. «Темы их маршевых песен побуждали к мужеству, неустрашимости и презрению к смерти»{77}, — пишет Плутарх. Из музыкальных инструментов использовались ударные, тимпаны или кимвалы, и духовой — авлос, представляющий собой две трубки с отверстиями для пальцев и звуком отдаленно напоминающий гобой. Без этих инструментов не обходились не только военные церемонии, но и жертвоприношения и спортивные состязания — в том числе за пределами Спарты: под авлосы, к примеру, награждали повара Корибаса, первого оставшегося в истории победителя Олимпийских игр древности.
Поделиться книгой: