Сердце ангела. Рассказы

— Как его звали?

— Он назвался Эдвардом Келли. Проверить это я не мог.

Я пометил имя в моей черной книжечке.

— А что это были за формальности? В чем там дело?

— Деньги! — Доктор выплюнул это слово, будто кусок гнилого мяса. — Разве у каждого человека нет своей цены? Так вот, у меня она была. Однажды этот парень Келли пришел ко мне и предложил деньги…

— Сколько денег?

— Двадцать пять тысяч долларов. Может, сейчас эта сумма не кажется огромной, но во время войны я и мечтать о такой не смел.

— С ней и сейчас можно осуществить кое-какие мечты, — заметил я. — Что нужно было за эти деньги Келли?

— Вы и сами уже догадываетесь: выпустить Джонатана Либлинга, не оставляя записи в досье. Уничтожить все свидетельства о его выздоровлении. И самое главное, мне следовало делать вид, будто он все еще числится пациентом у «Эммы Харвест».

— Именно это вы и делали.

— Это было несложно. У Либлинга не было никаких посетителей, кроме Келли и своего театрального агента — или менеджера, не помню точно.

— А как звали этого агента?

— Кажется, Вагнер, а имени я не помню.

— Он был в сговоре с Келли?

— Насколько я знаю, нет. Я никогда не видел их вместе и похоже, он не знал, что Либлинг исчез. Он регулярно звонил несколько месяцев, или раз в год, чтобы спросить, не наступило ли улучшения, но сам никогда не приезжал. А потом и вовсе перестал звонить.

— А как же клиника? Администрация не заподозрила, что у них пропал пациент?

— С какой стати? Я постоянно делал записи в его досье, неделю за неделей, а каждый месяц из доверенного фонда Либлинга приходил чек для покрытия расходов. Поскольку по счетам уплачено, никто не проявит излишнего любопытства. Я выдумал некую историю, чтобы удовлетворить медсестер, да у них и так достаточно было хлопот с прочими пациентами. В общем, у Джонни никогда не было посетителей. Через какое-то время, все, что мне приходилось делать — это заполнять официальный запрос, приходивший раз в полгода, с точностью до единого дня от адвокатской конторы в Нью-Йорке.

— «Макинтош, Уайнсэп и Спай»?

— Именно этой. — Фаулер поднял испуганные глаза и встретил мой взгляд. — Деньги эти я взял не для себя, хочу, чтобы вы это знали. Тогда еще была жива моя жена, Элис. У нее был канцерогенный синдром, и она нуждалась в операции, которую мы не могли себе позволить. Деньги пошли в уплату за это и за поездку на Багамы, но она все равно умерла. Меньше, чем через год. Боль не окупить деньгами. Будь это все деньги на свете.

— Расскажите еще о Джонатане Либлинге.

— Что вы хотите узнать?

— Все что угодно; всякие мелочи, его привычки, причуды, какую он предпочитал яичницу. Какого цвета у него были глаза?

— Я уже не помню.

— Выдайте все, что помните. Начните с физических примет.

— Это невозможно, я понятия не имею, как он выглядел.

— Перестаньте дурачить меня, док. — Я наклонился вперед и пустил струю дыма в его водянистые глаза.

— Я скажу правду, — закашлялся доктор. — Молодой Либлинг приехал к нам после радикальной операции по восстановлению лица.

— Пластическая хирургия?

— Да. Лицо у него было укрыто бинтами все время его пребывания тут. Мне не довелось менять ему повязки, и поэтому у меня не было возможности увидеть его лицо.

— Я знаю, почему они называют это «пластической хирургией», — заметил я, ощупывая собственный, смахивающий на картофелину нос.

Доктор впился в меня профессиональным взглядом.

— Воск?

— Военный сувенир. Пару лет он выглядел прекрасно. У парня, на которого я работал, был летний дом на побережье Джерси, в Барнегате. Однажды в августе я заснул на пляже, а когда проснулся — он расплавился изнутри.

— Теперь воск для подобной операции не используют.

— Мне так и сказали. — Я встал и оперся о стол. — Теперь выдайте все, что знаете об Эдварде Келли.

— Это было давно, — протянул доктор, — а люди меняются.

— Как давно, док? Какова дата отъезда Либлинга из клиники?

— Это было в 1943-м или 44-м. Во время войны. Точнее мне не вспомнить.

— У вас снова приступ амнезии?

— Прошло больше пятнадцати лет, что вам еще нужно?

— Правду, док. — Я уже терял терпение с этим стариком.

— Я и говорю правду, насколько могу ее припомнить.

— Как выглядел Эдвард Келли? — прорычал я.

— Тогда он был молодым человеком, лет тридцати пяти. В любом случае, сейчас ему за пятьдесят.

— Док, вы меня задерживаете.

— Я встречался с ним всего три раза.

— Док. — Я потянулся и ухватил узел его галстука, зажав его между указательным и большим пальцами. Не слишком крепкая хватка, но когда я поднял руку, Фаулер подскочил с легкостью пустого кукурузного початка.

— Поберегите свое здоровье, док, не заставляйте меня выбивать из вас правду.

— Я рассказал все, что мог.

— Почему вы покрываете Келли?

— Вовсе не покрываю. Я почти не знал его, я…

— Не будь ты таким старым пердуном, я расколол бы тебя, как пустой орех. — Он попытался было вырваться, но я затянул на нем узел галстука чуть сильнее. — Ну к чему такие грубости, когда все можно сделать гораздо проще. — В налитых кровью глазах Фаулера сквозил неприкрытый ужас. — А вы уже в холодном поту, док. Видно, ждете не дождетесь, пока я исчезну, чтобы взяться за свою отраву в холодильнике?

— Каждому нужно что-то, помогающее забыть. — прошептал он.

— А я не хочу, чтобы вы забывали. Хочу, чтобы вспомнили, док. — Я взял его за руку и повел прочь из кухни. — Вот почему мы пойдем сейчас наверх, в вашу комнату, где вы полежите и подумаете как следует, пока я схожу куда-нибудь перекусить.

— Что еще вам нужно? У Келли были темные волосы и тонкие усы, под стать Кларку Гэйблу.

— Этого маловато, док. — Я силой втащил его по лестнице за воротник твидового пиджака. — Пара часов хорошей ломки поможет освежить тебе память.

— Он всегда дорого одевался, — взмолился Фаулер.

— Строгие костюмы, ничего яркого.

Я втолкнул его в узкую дверь его спартанской спальни, и он повалился вперед, на кровать.

— Подумайте как следует, док.

— У него были отличные зубы. Очаровательная улыбка. Пожалуйста, не уходите…

Я закрыл за собой дверь и повернул длинный ключ в замке. Такими ключами пользовалась моя бабушка, храня свои секреты. Я опустил его в карман и, посвистывая, сошел вниз по лестнице.

Глава шестая

Я вернулся в дом доктора Фаулера после полуночи. Свет еще горел в спальне. То, что этой ночью доку не удастся хорошо выспаться, мою совесть не тревожило. Я прекрасно поужинал в гриле и посидел в кинотеатре на двухсерийном фильме от начала до конца, не испытывая при этом ни малейшего сострадания. Такая уж у меня бессердечная профессия.

Войдя через главную дверь, я прошел по темному коридору на кухню. Холодильник жужжал в полумраке. Сняв бутылочку с морфином с верхней полки, я направился наверх, подсвечивая путь узеньким фонариком. Дверь в спальню была крепко заперта.

— Уже иду, док! — возвестил я, нашаривая в кармане ключ. — Я принес вам вашу конфетку.

Повернув ключ, я открыл дверь. Доктор Альберт Фаулер не произнес ни слова. Он лежал на своей постели, опираясь на подушки. Левой рукой он прижимал к груди фотографию женщины, а в другой держал «Уэбли-Марк 5».

Пуля вошла в правый глаз. От сотрясения он наполовину выскочил из глазницы, делая дока похожим на пучеглазую тропическую рыбку.

Я коснулся тыльной стороны его ладони — она была холодной. Прежде чем потрогать еще что-нибудь, я поставил на пол мой «дипломат», извлек из внутреннего кармана с клапаном пару хирургических перчаток из латекса и надел их.

Что-то здесь было не то. Довольно странный способ покончить с собой выстрелом в глаз, но предположим, что медики разбираются в подобных вещах лучше меня. Тогда я попытался представить себе дока с перевернутым «Уэбли» в руке, откинувшего назад голову, как будто для того, чтобы закапать себе глазных капель. Это совсем не походило на правду.

Дверь однако была заперта, а ключ находился у меня в кармане. Самоубийство — единственное логическое объяснение. «Если глаз твой — враг твой…» — бормотал я, пытаясь найти выпадающую из общей картины деталь. Комната выглядела точь-в-точь по-прежнему, военный гребень и зеркало лежали на бюваре, а нетронутый запас носков и белья — в ящиках.

Я поднял с прикроватного столика кожаную Библию, и на коврик высыпались патроны из открытой коробки. Книга была пустой внутри, «кукла». Я был такой же набитой «куклой», не найдя патронов раньше. Подняв их с пола и выудив закатившиеся под кровать, я вернул их вместе с коробкой на место, в пустую Библию.

Я прошелся по всей комнате с платком, вытирая все, к чему прикасался во время предыдущего обыска. Полиции Пафкипси вряд ли понравится то, что заезжий сыщик вынудил к самоубийству местного выдающегося гражданина. Я повторял себе, что они не будут искать отпечатки пальцев, если констатируют самоубийство, но продолжал тереть все вокруг платком.

Вытерев дверную ручку и ключ, я закрыл дверь, оставляя ее незапертой. Внизу опорожнил пепельницу в карман своего пиджака, отнес ее на кухню и вымыв, поставил на подставку рядом с тарелками. Я убрал в холодильник морфин и картонку с молоком и тщательно прошелся платком по всей кухне. Затем отступил назад, до самого подвала, протирая за собой перила и ручки. Но со скобой на двери сарая делать было нечего. Хотя я и поставил ее на место, втолкнув шурупы в ноздреватое, точно губка, дерево, любой, делающий свою работу как следует, сразу заметит следы взлома.

На обратном пути мне никак не удавалось отделаться от мысли, что именно я толкнул старика на смерть. В душе зашевелились печаль и сожаление. Запирать его таким образом, да еще вместе с револьвером было ни к чему. Тем хуже для меня: док многого не успел рассказать.

Я попытался мысленно представить сцену его смерти.

Доктор Фаулер, вытянувшийся на кровати с дырой в глазу и с мозгами на покрывале. На столике, рядом с Библией, горит электрическая лампа. Фотография в рамке, снятая с бювара, крепко зажата в его холодеющей руке. Указательный палец на курке револьвера.

Я просматривал эту сцену бессчетное количество раз, но в ней по-прежнему чего-то не хватало, буквально одного кусочка мозаики всей картины. Но какого? И где ему место? Это нечто ускользающее тревожило меня, как заноза. Может, я просто не хотел примириться с сознанием собственной вины? Но я-то был уверен, что смерть доктора Альберта Фаулера — не результат самоубийства.

Глава седьмая

Утро понедельника выдалось ясное и холодное. Поплавав в бассейне «Молодежной христианской лиги» напротив Челси-отеля, я съездил в «Ипподром Гэридж», поставил там свой «шеви» и пешком прошел в свою контору, остановившись на углу Таймс-Тауэр, чтобы купить в киоске, торгующем провинциальной прессой, вчерашнюю «Пафкипси Нью — Йоркер». О докторе Альберте Фаулере нигде не было написано ни слова.

В начале одиннадцатого я отпер дверь своего кабинета. Напротив, через улицу, обычные плохие новости: «НОВОЕ НАПАДЕНИЕ ИРАКА НА СИРИЮ… ПОГРАНИЧНИК РАНЕН В СТЫЧКЕ С БАНДОЙ НАРУШИТЕЛЕЙ ИЗ ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК…» Я позвонил в юридическую фирму Германа Уайнсэпа на Уолл-стрит, и вышколенная секретарша тут же соединила меня с адвокатом.

— Чем могу служить вам сегодня, мистер Энджел? — спросил поверенный, и голос его напомнил мне звук хорошо смазанной дверной петли.

— Я звонил вам в выходные, но горничная сказала, что вы уехали в Сэг-Харбор.

— У меня есть местечко, где я могу расслабиться. Никакого телефона. Выяснилось что-нибудь важное?

— Есть кое-какая информация для господина Сифра. Но я не смог отыскать его номера в телефонной книге.

— Вы позвонили как раз вовремя. Мистер Сифр в эту минуту сидит за столом напротив меня. Передаю ему трубку.

Послышался приглушенный разговор сквозь придерживаемую ладонью трубку, и я услышал мурлыкающий голос Сифра.

— Как любезно, что вы позвонили, сэр, — произнес он. — С нетерпением ожидаю от вас новостей.

Я рассказал ему большую часть того, что удалось узнать в Пафкипси, умолчав о смерти доктора Фаулера. Закончив, я слышал лишь тяжелое дыхание в трубке. Я ждал. «Невероятно!» — пробормотал Сифр сквозь крепко сжатые зубы.

— Существуют три варианта развития событий, — пояснил я. — Келли и девушка хотели устранить Фейворита и увезли его с собой; в этом случае его уже не найти. Возможно, они работали на кого-то другого, но увезли Джонни с той же целью. Или же Фейворит симулировал амнезию и инсценировал все это сам. В любом случае, дело кажется мне совершенно безнадежным.

— Я хочу, чтобы вы нашли его, — сказал Сифр. — Не имеет значения, сколько времени это займет или во что обойдется, мне нужен этот человек.

— Довольно сомнительное предприятие, господин Сифр. Пятнадцать лет — большой срок. След уже холоден, как лед. Лучшее, что вы можете сделать — обратиться в Бюро по розыску пропавших.

— Никакой полиции. Дело сугубо личное. Я не хочу, чтобы оно получало огласку на радость назойливых гражданских служащих. — Едкому презрению в голосе Сифра мог позавидовать любой патриций.

— Я предлагаю все это вам потому, что в бюро есть достаточное количество людей для такой работы, — заметил я. — Фейворит может быть в любом конце страны или за границей. Я же работаю в одиночку и не могу добиться таких же результатов, как организация с международными информационными связями.

Кислота в голосе Сифра стала еще более концентрированной.

— Скажем короче, Мистер Энджел: согласны вы на эту работу или нет? Если вы не заинтересованы, я найму кого-либо другого.

— Ну конечно, я заинтересован, господин Сифр, но с моей стороны было бы нечестно не поставить вас, как клиента, в известность о возможных сложностях проекта. — Почему Сифр заставляет меня казаться себе мальчишкой?

— Разумеется, я ценю вашу откровенность в этом вопросе, поскольку я понимаю огромные трудности этого предприятия. — Сифр помолчал и я услышал щелчок зажигалки и вдох — видимо, он закурил очередную «панателлу». Он продолжал, и голос его несколько смягчился под воздействием ароматного табака.

— Я хочу, чтобы вы немедленно включились в работу. Тактику я оставляю на ваше усмотрение. Делайте то, что считаете нужным. Впрочем, главное в этом деле — конфиденциальность.

— Я могу быть конфиденциален, как исповедник, если постараюсь.