Глеб Горбовский
СИЖУ НА НАРАХ…
(Из непечатного)
© Горбовский Г. Я., 1992 г
Из книги «Зеленая муха» (русские алкóголи)
Фонарики ночные
Когда качаются фонарики ночные и темной улицей опасно вам ходить, — я из пивной иду, я никого не жду, я никого уже не в силах полюбить. Мне лярва ноги целовала, как шальная, одна вдова со мной пропила отчий дом. А мой нахальный смех всегда имел успех, а моя юность пролетела кувырком! Сижу на нарах, как король на именинах, и пайку серого мечтаю получить. Гляжу, как кот, в окно, теперь мне все равно! Я раньше всех готов свой факел погасить. Когда качаются фонарики ночные и черный кот бежит по улице, как черт, — я из пивной иду, я никого не жду, я навсегда побил свой жизненный рекорд! 1953, Череповец
«Лежу на дне коньячной речки…»
Лежу на дне коньячной речки. То рыбы надо мной, то жабы. То восхитительные речи руководителей державы. Я ощущаю толщу фальши, хлебнув — утешного — истошно! И посылаю всех подальше. И засыпаю осторожно. 10 апреля 1961
«Человек уснул в метро…»
Человек уснул в метро, перебрав одеколона. От него — его нутро развезло, определенно. Ночью выключили свет, затворили вход и выход. Кутал спящего, как плед, продувной тоннельный вихорь. И всю ночь ему, лучась, отпускное снилось лето и какая-то запчасть от невыйгранной «Победы». И всю ночь, как фараон, он лежал в своей могиле. А над ним не спал закон, оставаясь в прежней силе. 1960
Про султана
У султана было триста жен. Был фонтан и голубой бассейн. Только был он главного лишен — не употреблял султан портвейн! Жаль султана. Звонкий автомат не выбрасывал ему салат. Жаль султана. «Красная стрела» не везла его и не везла. В США не делал он визит, где сидит Рокфеллер-паразит, виски пьет, ест желтое желе… А султан лежит в сырой земле! У султана было триста жен. Пили все из общего котла. Но одна из них пила… крюшон, потому как в партии была. 1960
Юность
Пили водку, пили много, по-мужицки пили, с кряком А ругались только в бога, ибо он — еврей и скряга. Кулаки бодали дали, кулаки терзали близи. На гвозде висевший Сталин отвернулся в укоризне. Пили водку, пили смеси, пили, чтоб увидеть дно… Голой жопой терся месяц о немытое окно. 1954
С гонорара
Накуплю вещей-предметов: мягкогрудую тахту, десять штук вождей-портретов, что не дремлют на посту; обрету бокалы-рюмки, а в кредит — презерватив. Государственные брюки проявлю, как негатив; пробреду лихим бульваром поперек своей судьбы! Будут встречные мне пары становиться на дыбы: как же так! — ходил в лохмотьях, как же так! — просил на хлеб… Я состарился в работе, я, поэт Горбовский Глеб. Ночь мою клопы сожрали, белый день — затмил закон. Где-то, скажем, на Урале — мой, не найден, миллион. Под пластом песчанокрасным он лежит, шероховат… Заявляю громогласно: я ужасный мот и хват! Я найду тот клад красивый и — пропью его! Он — мой. Ходит жизнь, качает силой, как тяжелой булавой. То меня по шее хрястнет, то меня бодает в бок… И уже предельно ясно, что такое в жизни — Бог. 1963
«Проходя по улице вечерней…»
Проходя по улице вечерней, глубже я дышу и равномерней. День меня нахлестывал делами. Я звенел покорно удилами. И летел — то рысью, то карьером — под своим незримым офицером. …А сейчас по улице прохладной я иду, душистый и нарядный. Вспыхивают в окнах абажуры, пролетают голуби-амуры. Очень плавно и неторопливо я зайду в буфет и выпью пива. А потом под круглыми часами кто-то посигналит мне глазами. Далее — по кругу, по порядку — в раскладную лягу я кроватку. Ну, а утром — утром все сначала. Лишь бы в сердце песенка звучала. 1966
«Алеша, сбегай за любовью…»
Алеша, сбегай за любовью, ступай, найди ее, сыщи! Не повредит она здоровью, как третьеводняшние щи. Алеша сбегал за любовью. Она… в бутылочке жила. И заряжала душу новью под цвет зеленого стекла. И вот уж я с насущным миром все ближе… Как гора с горой! Как будто задница с сортиром. Алеша, сбегай за другой. 1967
На престольный
Драка за околицей. Хруст. Поет дубьё. Тетка Фрося молится за дитя свое. Разнесло головушку палицей Фоме. Кровушка до донышка. Все в своем уме. Дядя Саша гирькою полоснул во тьму. Ночь луною-дыркою свистнула ему. Драка скоро кончится, ухмыльнется бес. Сутки будет корчится после бури лес. …Ты очнешься, пьяненький, в боковушке, плут. Тут тебе и пряники, тут тебе и кнут. Драки нет. На скатерти самовар пыхтит. И к… постылой матери этот милый быт! 1969
Курортное
Напишу тебе открытку, в синий ящик опущу. В ней скажу тебе открыто что — желаю и грущу. Подойду к ларьку, зевая. Дерну пива. День прошел. Денег нету — унываю. Рупь нашел и — хорошо. Море пахнет очень плохо. Море, видимо, с гнильцой По песку на пляже блохи продвигаются рысцой. Я зеваю так отменно. Блох считаю. Пиво пью. Через месяц непременно я кого-нибудь убью. 1964, Новороссийск
В ресторане
Если можно, принесите сигарет! Уберите эти крошки со стола. А вот этот непочтительный брюнет, — почему он нависает, как скала? Вы решили, что я сник и одинок. Вы сказали, что я гопник — не поэт. Я разбавлю вам горчицею вино. Если можно, принесите сигарет. Я вас очень попрошу курить под стол. А иначе… я вам что-нибудь спою. Я сыграю вашей кепочкой в футбол. Отойдите, я с утра не подаю. На столе салат завял, как овдовел. В лимонаде молча сдохли пузыри. На эстраде человечек заревел, словно что-то вырвал с корнем изнутри Я встаю, слегка ощупав свой бюджет. Уходи отсюда, Глебушка, дружок. Если можно, принесите сигарет… А брюнету мы запишем тот должок. 1963
Песенка про постового
У помещенья «Пиво-Воды» стоял непьяный постовой. Он вышел родом из народа, как говорится, парень свой. Ему хотелось очень выпить, ему хотелось закусить. Хотелось встретить лейтенанта и глаз падлюке погасить. Однажды ночью он сменился, принес бутылку коньяку. И возносился, возносился — до потемнения в мозгу. Деревня древняя Ольховка ему приснилась в эту ночь: сметана, яйца и морковка, и председательская дочь… Затем он выпил на дежурстве, он лейтенанта оттолкнул! И снились пиво, снились воды, как в этих водах он тонул. У помещенья «Пиво-Воды» лежал довольный человек. Он вышел родом из народа, но вышел и… упал на снег. 1960
Рандеву
Подошел ко мне мужик: шляпа набок, галстук — шик. Взял за пуговку меня, тарахтит, а речь — фигня. С виду — сизый голубок, а зануда — не дай бог! Говорю ему: «Амбал, ты меня заколебал». Дело было у ларька. Говорю: «Рванем пивка?» Голубок рванул и сник. Будто с пивом съел язык. …Пейте, граждане, пивко. Будет на сердце легко. Потому как в том пивке — градус! — в каждом пузырьке. 1991
Ах вы, груди!
На Садовой улице в магазине шляп понял, что погибну я из-за этих баб! Глазки их пригожие, в клеточку трусы. Пропадаю пропадом из-за их красы! Ах вы, груди, ах вы, груди, носят женские вас люди, — ведьмы носят, дурочки и комиссар в тужурочке. Там, где пес на кладбище гложет свою кость, повстречал я женщину, пьяную насквозь. Повстречал нечаянно, привожу в свой быт, а она качается, а она — грубит! Ах вы, груди, ах вы, груди, носят женские вас люди, — ведьмы носят, дурочки и комиссар в тужурочке. Взял я кралю на руки, выношу на двор. А она беспочвенный заводит разговор. Разлеглась, мурлыкая, на рыдван-тахте: «Что ты, — говорит, — прикасаешься к моей красоте?» Ах вы, груди, ах вы, груди, носят женские вас люди, — ведьмы носят, дурочки и комиссар в тужурочке. 1962
На диване
На диване, на диване мы лежим, художники. У меня да и у Вани протянулись ноженьки. В животе снуют пельмени, как шары бильярдные… Дайте нам, хоть рваных денег, — будем благодарные. Мы бутылочку по попе стукнули б ладошкою. Мы бы дрыгнули в галопе протянутой ножкою. Закадрили бы в кино мы по красивой дамочке. Мы лежим, малютки-гномы, на диване в ямочке. Уменьшаемся в размерах от недоедания. Жрут соседи-гулливеры жирные питания. На диване, на диване тишина раздалася… У меня да и у Вани жила оборвалася! 1960
Вечеринка
Вошла, внесла румянцы, спросила: кто я есть? Заваривались танцы, шумел паркет, как жесть. Играл я на гитаре — дубасил по струне! Дыхнула в ухо: «Парень, сыграй наедине…» Я в песню носом тыкался, как в блюдце с молоком. А ты, как недотыкомка, стучала каблуком. Как звать меня?! Акакиём. Она в ответ: «Трепач!» А я ей: «Прочь отскакивай — как мяч, как мяч, как мяч!» 1960
Бывшие люди
На тряских нарах нашей будки — учителя, офицерьё… У них испорчены желудки, анкеты, нижнее белье. Влетает будка в хлам таежный, все глубже в глушь, в антиуют. И алкоголики — тревожно — договорятся и запьют. На нарах — емкостей бездонность, посудный звон спиртных оков; на нарах боль и беспардонность, сплошная пляска кадыков! Учителя читают матом историю страны труда. Офицерьё ушло в солдаты, чтоб не вернуться никогда. Чины опали, званья стерлись, остался труд — рукой на горле! И тонет будка в хвойной чаще, как бывшее — в происходящем. 1958, Сахалин
«Стрелочник — дедушка, хмырь…»
Стрелочник — дедушка, хмырь. Дедушку звали Аркашею. Словно болотный упырь форменный — форму донашивал. Стрелочник в будке живет, стрелочник пахнет картошкою, он самогоночку пьет и заедает — дорожкою… Как-то с похмелья (дитя!) — лег поперек — не кровати, а — на стальные «путя». Повеселился и — хватит. 1964
«Не стану рассказывать вкусные сказки…»
Не стану рассказывать вкусные сказки про виски-сосиски, сыры и колбаски. Я лучше уеду от вас, оглоедов, в республику мертвых, но дивных поэтов. Со мной происходят ужасные вещи, клыкастые пьяные бреды гнетущи! А мне ведь от Бога подарок обещан — путевка в цветущие райские кущи! Обрыдло рассказывать дряблые байки о том, что родная земля надоела, почем на углу вечерком раздолбайки, — до ваших делишек — какое мне дело! 1963
Объявления
Забор. Бумажки. Кнопки. Тётки. «Сдаю мочу». «Лечу от водки». Читаю, словно блох ищу: «Куплю жену. Озолочу», Имен и чисел кавардак. «Подвал меняю на чердак». Опять… жену! Вот сукин… дочь! «Могу от немощи помочь». Восторг! Куда ни кину глаз. «Продам хрустальный унитаз». А вот эпохи эталон: «Есть на исподнее талон». …Забор кряхтит, забор трещит под гнетом суетных желаний. Он — наша крепость, символ, щит! А меч… дамоклов меч — над нами. 1970
«Пьет страна. Как туча — брашно…»
«От Москвы до самой до Камчатки…»
Пьет страна. Как туча — брашно! Вечер. Всполохи беды. Соловей поет так страшно. Жутко так цветут цветы… Сыплет в душу озорную алкоголем, как дождем. Продавец очередную не отпустит — пропадем. Жаждет душенька отравы, а чего желает друг? Из вулкана — стопку лавы? Или — славы пышный пук? На Камчатке все в порядке. Рыба. Дождь. Дворец Пропойц. Сам с собой играет в прятки ларька какой-то «поц». Я пишу стихи рукою. Посыпаю их мозгою. Соловей молчит… А друг зажевал цветком недуг. 1963
«Аэродром, аэропорт…»
Аэродром, аэропорт, коньяк и яблоки апорт. Не будут рейсы по дождю. Не подчинился дождь вождю, который в будке над страной не перекроет — проливной. …Сиди, коньяк тебе и сон, не спи — залезет муха в рот. Сиди, товарищ Кацнельсон, сиди и вянь, как бутерброд. А самолет не полетит: сгорело небо — дождь в золе. Сиди, пока ты жив и сыт, пока ты, гнида, на земле. 31 декабря 1959, Пулково
Перегрузки
А. Битову
Перегрузки кислого тела, переборы хмельного сердца. До того серьезное дело, что ночами трудно раздеться. …Провода моих перегрузок — Что гудите, нервы, сердито? Обойдемся без пошлых музык в винной пляске святого Витта. Самолетиком дряхлым рокочешь, надрываешься, точно пахарь… Вроде, сгнил человек, а — хочет! Голова уже, как папаха, — вся чужая, вся меховая, еле-еле… едва живая. Отчего мои перегрузки? Оттого, что живу по-русски. 17 ноября 1963, Москва, Внуково
Дым
Посвящается И. С. Тургеневу
Не дымок растаял на рассвете, — улетучились жена и дети. Покрупнели щели на полу. Угнездился таракан в углу. Хорошо, что не было пока не шестидесяти — сорока. Хорошо, что водки было много. Дым друзей клубился у порога. 1969
«Отпусти меня, боль, отпусти…»
Отпусти меня, боль, отпусти. Есть у пьяниц пароль: не грусти! Не грусти, моя свет-красота, ты всегда настоящая, та. Ты прости мне проделки мои. Отпусти меня жить в соловьи. Буду тихо любить, как светить. Подзаборной кончине — не быть. Отпусти меня в обморок вьюг, в сердце друга, как будто — на юг. Отпустила вселенская боль: окунулась душа в алкоголь. 1963
Одоленцы
(зеленые бесенята)
Мне показалось: позвонили! Я вышел в ночь. За дверью пусто. То одоленцы поманили… И я пошел за ними шустро. Осиротей моя семейка, заплачьте, розовые дети! Бульвар, холодная скамейка. Осенний сексуальный ветер. Я вновь покинул чистых комнат геометрическую скуку. Мне эта ветреность знакома. Ее постиг я, как науку. Любовь, разлука… Их немало у жизни — одоленцев шалых. А в чистом поле Русь дремала на белоснежных покрывалах. 1966
«Зеленые лица сосудов…»
Зеленые лица сосудов, одетых с утра в пиджаки, не чуют ни чуда, ни зуда, когда им читаешь стихи. …Писать для порожних бутылок и ждать, притаившись, как плут, когда — об коньячный затылок тебя самого разнесут! 1973, Секешфехервар
В подвальчике
В. Бахтину
Это плачет дождь, и только, — по тебе или по мне. Металлические столики в нечаянном вине. Это розовый комарик набухает на виске. Это бегает сударик с полотенцем на руке. На лице твоем порода чуть наметила скулу… Это плачет непогода, слезы льются по стеклу. Нас никто не замечает, кроме Бога… Ты не плачь. А головушкой качает дядя Коля. Он — стукач. 1961–1991
Домино
Там играют в домино резво, дымно, бесполезно. Тетка сплюнула в окно, так как все в нее не влезло. Потому что студень был так хорош и уникален, что в подъезде пес завыл, весь окурками завален. Кастаньеты домино — пульс безбожного столетья! Тетка выпала в окно. Постарели за ночь дети. Дети. Дяди. Домино. И, как бел-туман, вино… 1963
Праздник
Мертвых елок на помойке рассыпаются тела. Стихли знойные попойки, снедь слиняла со стола. Баба хмурая, как буря, что прошла над городком, на крыльце стоит и курит, посыпая матерком. Нищих нет. У павильона, запихав бутыль в штаны, на снегу уснул гулёна в ожидании весны. Воробей над ним поплакал, капнув белым на треух. Подошла, зевнув, собака, проворчала: «Вот лопух…» Участковый дядя Коля прочитал пивцу мораль: «Замерзай, но выйди в поле за черту! Задвинься вдаль! Не тревожь народ, скотина, под святое Рождество!» …Новогодние картинки. Праздник. Только и всего. 1969
«Ведро вина, бок ó бок кружки…»
Ведро вина, бок ó бок кружки. Дружки гуляют и подружки. В углу кого-то вяло режут. Окольцевал иных — картёж. Сверкают зубы. Блещет нож. И все загадочней и реже смеется наша молодежь. 1962
