Помоги проекту - поделись книгой:
Были люди, искренне уверенные в том, что мир, в котором они жили до этого великого разлома, и есть настоящая, подлинная Россия, в которую теперь пришла беда («нестроение», как сказал, по другому, правда, поводу, отец Алексий). И они защищали эту свою Россию, страну своего детства и юности – монархию, на верность которой они присягали. И за эту верность Василий не мог их не уважать, хотя видел и правду их противников.
Он понимал, что Петр Иванович вряд ли одобрил эти его чувства, а спор по этому поводу был бы тяжелым и вряд ли привел к каким-нибудь результатам. И он промолчал.
Трудно сказать, как понял Кузнецов это его молчание, но он предпочел перевести разговор в чисто практическую плоскость: спросил, не замечается ли, по мнению Василия, какой-нибудь подозрительной активности японских военных – чего-нибудь такого, что свидетельствовало бы о подготовке к выступлению.
Василий сказал, что, судя по накладным, в город прибывает все больше оружия и боеприпасов, а еще вчера, спускаясь из переулка на Светланскую, он увидел отряд японских солдат, которые, судя по снаряжению, только что сошли в порту с корабля и направлялись в казармы.
– Да, японцы, видимо, не перестают втихомолку подтягивать подкрепления… Неужели все-таки не удастся избежать вооруженного столкновения? – раздумчиво заметил Кузнецов. И они еще раз занялись обсуждением обстановки в городе.
– Как только произойдет переворот, при управе начнет действовать наш Военный совет, – объяснял Василию Петр Иванович. – Ему-то, в сущности, и будет принадлежать фактическая власть.
И вот он наступил – последний январский день 1920 года. Даже человек менее осведомленный, чем Василий, понял бы, что надвигается что-то необычное: еще накануне среди жильцов гостиницы «Тихий океан» вдруг вспыхнули чемоданные настроения. В вестибюле появились тут и там скопления этих самых чемоданов – видавших виды, потрепанных и новеньких, кажется, еще сохранивших кое-где следы магазинной пыли. Их владельцы нервно расхаживали тут же в ожидании заказанных извозчиков или таксомоторов. Прибывающим шоферам или извозчикам отрывисто бросали: «В порт!» Оставшиеся переговаривались о том, как безумно подскочили цены на пароходные билеты: хочешь попасть на иностранный пароход – выкладывай полторы тысячи иен!
Во второй половине дня трамвай, в котором Василий ехал в свой фотосалон, внезапно встал, не доехав до своей остановки. Василий подышал на стекло, затянутое изморозью, и увидел, как по Светланской, пересекая трамвайные пути, шагают строем солдаты с красными бантами на груди. Над папахами грозно качались острия штыков. Проходившие по улице японские офицеры смотрели прямо перед собой с нарочито безразличными лицами.
«Началось!» – подумал Василий. Когда он добрался до фотографии, она оказалась закрытой. И хотя, разумеется, у него был свой ключ, ему вдруг показалось совершенно нелепым в такое время возиться в лаборатории.
Он не спеша, пешком вернулся в гостиницу, лег в постель и заставил себя рано заснуть, представив себе семинарию, до-дзе и качание блестящего маятника сэнсэя Сато.
С раннего утра коридоры гостиницы были полны слухов. Оставшиеся жильцы, высовываясь из своих номеров, передавали друг другу новости, услышанные от расторопных всеведущих коридорных: говорили, что ночью к станции Первая Речка подошел партизанский бронепоезд «Освободитель» и наставил свои орудия на спящий город; что генерал Розанов с несколькими денщиками и горой чемоданов под покровом ночи добрался на шлюпке до парохода «Орел» и отбыл на нем в Японию; что над Тигровой сопкой уже развевается красный флаг, а в город со стороны вокзала, потрясая винтовками, вступают первые партизанские части в одеждах из звериных шкур…
Василий быстро оделся и вышел из гостиницы, несмотря на робкие предостережения портье. Светланская улица оказалась запруженной народом. Остановился переполненный трамвай, из него высыпали люди в рабочей одежде. Из неразберихи уличных шумов и криков внезапно возник и грозно взмыл над толпою «Интернационал».
В толпе говорили, что на привокзальной площади идет митинг и там выступает Сергей Лазо, а заправляет теперь всем Военный совет, который разместился в реквизированном отеле «Версаль». Василий подумал, что там в это время, наверное, и Петр Иванович Кузнецов.
То, что происходит сейчас в «Версале», конечно, меньше всего походит на «пир победителей» – там кипит напряженная работа. Но ему, Василию, там не место. И не потому, что он уже сделал свою долю работы. Все продолжается. Но в их последнюю встречу Петр Иванович напомнил своему партнеру, что и в случае свержения власти генерала Розанова до окончательной победы еще далеко – в крае остаются японцы, и, более того, они, видимо, все-таки готовятся к наступлению. А Василий остается глазами и ушами подполья в штабе интервентов.
– Так что «светиться» вам не след, – снова напомнили ему.
Местом конспиративных встреч по-прежнему оставалась фотография, но и туда Василий теперь появлялся с черного хода, стараясь не попадаться на глаза громким и веселым нынешним посетителям салона – вчерашним обитателям таежных партизанских баз. Они вламывались в чинный салон бр. Кузнецовых, не снимая маузеров и пулеметных лент, и требовали, чтобы на снимках они выглядели как можно более геройски…
В Управлении военно-полевых сообщений японских войск внешне все оставалось по-прежнему. Может, только чуть больше разных документов клали теперь на письменный стол Василия и чуть меньше времени отводили ему для их перевода. Василий отметил, что наряду с русскими и японскими бумагами все чаще стали попадаться ему тексты на английском – из американского военного ведомства.
– Присмотритесь-ка к ним повнимательнее, – посоветовал, нахмурясь, Кузнецов. – У нас есть сведения, что американцы, несмотря на свое вечное соперничество с японцами на тихоокеанском плацдарме, собираются значительно сокращать свое военное присутствие в Приморье. И это плохо – у японцев будут окончательно развязаны руки и консульский корпус, боюсь, их не сдержит.
Через несколько дней после этого разговора, возвращаясь из управления в гостиницу, Василий снова обнаружил за собой слежку: в зеркальной витрине фешенебельного магазина при беглом взгляде назад обнаружился низкорослый японский капрал, тоже безучастно разглядывавший какую-то вывеску.
«Так… – подумал Василий. – По крайней мере на этот раз ясно, кто мною интересуется. Ну ладно, – решил он, – тогда ты за мной побегаешь, друг дорогой!»
И вместо того, чтобы направиться к гостинице, он решительно свернул в ближайший переулок.
Поводив с полчаса своего соглядатая быстрым шагом по лабиринту боковых улочек, Василий уже собирался было нырнуть в знакомый проходной двор, как вдруг услышал позади свое имя, повторяемое задыхающимся умоляющим полушепотом.
– Васири-сан! – звал его догоняющий. Так обычно произносили имя Василия японцы, в языке которых нет звука «л».
– Васири-сан, ты меня не узнаешь, Васири-сан? – повторил японец на родном языке, подходя ближе.
Василий покрутил головой: в надвигающихся сумерках и знакомого-то человека было нелегко распознать, а этого, Василий мог поклясться, видел впервые.
– Я же Мицури Фуросава! Мицури – мы с тобой вместе отрабатывали ката в до-дзе у сэнсэя Сато, в Киото, помнишь?
Если это и был Мицури, то как было узнать худенького мальчонку из семинарского до-дзе в этом мускулистом матером солдате? И у Василия невольно сорвалось:
– А ты помнишь, как сэнсэй Сато учил нас применять полученные знания только для защиты? Тогда что ты делаешь на моей земле?
Василий увидел, как японец поднимает руки, словно закрываясь ими от жестких слов, и так же отчужденно добавил:
– И чего тебе от меня надо, Мицури Фуросава? Зачем ты меня выслеживаешь?
– Я хотел поговорить с тобой, Васири-сан, – с достоинством произнес Мицури, отступая на шаг. – И я не применяю здесь полученные у сэнсэя Сато знания, – обиженно добавил он.
– Ну да, конечно: здесь у тебя есть винтовка со штыком, – язвительно заметил Василий. – Кстати, куда ты ее спрятал? И, значит, все, чему учили тебя в семинарии, тебе тоже здесь не требуется: ты ведь так и не стал миссионером? А может, ты уже и не христианин?
Василия, что называется, понесло, и бог знает, что еще он наговорил бы опешившему японцу, но строгое, укоряющее лицо владыки Николая вдруг, как наяву, представилось ему, и тотчас стало невыносимо стыдно за свою несдержанность, за то, что, не выслушав человека, может быть, возвел на него напраслину.
– Прости, Христа ради, Мицури… – виновато произнес он. – Я не хотел тебя обидеть…
«Хотел, хотел!» – беспощадно упрекнул внутренний голос. И Василий снова повторил:
– Прости, Христа ради.
– Ничего, это ничего, Васири-сан, – заторопился японец. – Я понимаю… Очень поговорить надо. А винтовка у меня в казарме – я в увольнении…
И они медленно пошли рядом проходным двором.
Из несвязного рассказа японца Василий понял, что Мицури стал-таки миссионером в южных провинциях, но когда в Россию пошли все новые и новые пароходы с воинскими частями и солдат стало не хватать, он попал в очередную мобилизацию. А когда узнали, что он обучался в христианской миссии и знает русский язык, вне очереди присвоили капрала и оставили при штабе.
– Я давно знаю, что ты здесь, Васири-сан, – признался Мицури. – Да сомневался, будешь ли ты рад меня видеть. И, как видишь, не напрасно…
– Да ладно, кто старое помянет… – отмахнулся Василий. – А чего ты сомневался? – простовато спросил он. – Знаешь ведь, что я у ваших работаю.
– Я не только это знаю, – загадочно произнес Мицури, и Василий снова насторожился.
– Ты вот что, выкладывай-ка все начистоту – зачем я тебе понадобился? – потребовал он.
– Я случайно видел тебя в окно кафе с человеком по имени Меньшов. Капитан Меньшов.
– Ну и что? – очень натурально удивился Василий. – Выпить зашли. Только я, что ли, в этом кафе бываю? Там любители выпить со всего города пасутся.
– Я знаю, что ты не пьешь. Да не в этом дело. В тот же день я сопровождал одного нашего офицера на встречу с этим капитаном. Понимаешь? Я был в охране и слышал, как он называл твое имя. Он, как это у вас говорится, и вашим и нашим.
– Не понимаю, о чем ты, – продолжал упорствовать Василий.
– Васири-сан, – рассердился японец, – ты можешь мне не верить, но это очень плохой человек. Он может очень тебе навредить. Он может очень навредить всем вашим.
– Да тебе-то что до этого? – снова не сдержался Василий.
– Думаешь, мне нравится, что я оказался здесь? – горячо возразил Мицури. – Думаешь, я хочу, чтобы здесь началась настоящая война и нам приказали убивать и жечь дома? С какими глазами я потом вернусь домой и буду проповедовать людям христианскую любовь?
– Откуда ты взял, что война может начаться? – как можно небрежнее возразил Василий.
– Ты же сидишь в нашем управлении, – изумился Мицури. – Неужели ты ничего не замечаешь? Кроме того, поговаривают, что скоро из Токио прибудет какое-то высокопоставленное лицо. Одни говорят – военный, другие – дипломат. Здесь не задержится – мое начальство вместе со мной будет сопровождать его в Хабаровск. А ты знаешь, что там большие наши соединения, там и начнутся горячие дела. Можешь сказать об этом кому надо.
«Очень похоже на провокацию», – подумал Василий.
– Почему ты думаешь, что я могу об этом кому-то сказать? – снова прикидываясь простачком, спросил он.
– Потому что я знаю, что ты встречался в фотографии с другим человеком, – спокойно сказал Мицури. – И я никому до сих пор не доложил об этом.
– Откуда я знаю, доложил или нет? – возразил Василий. – Может быть, тебя послали на эту встречу со мной? И потом, раз ты такой всеведущий, должен бы знать, что я один из хозяев этой фотографии.
– Если бы я был самураем, мне пришлось бы в ответ на оскорбление убить тебя или распороть себе живот, – усмехнулся японец. – Ты ведь назвал меня доносчиком. Но для христианина самоубийство – великий грех. Я не знаю, как сделать, чтобы ты мне поверил. Хочешь, я поклянусь тебе именем великого сэнсэя Николая?
– Нет, не надо! – вскрикнул Василий. Ему невыносимо было думать, что имя владыки может быть замешано во лжи и клятвопреступлении.
– Тогда я прошу тебя только об одном: поступай как хочешь с тем, что узнал от меня, но остерегайся того капитана. И разреши мне найти тебя, когда я вернусь из Хабаровска. То, что я узнаю, может оказаться важным.
На этом они и расстались.
Узнав от Василия об этой встрече, Кузнецов только развел руками:
– Ну знаете! Мы знаем случаи, когда большевистская пропаганда приводила японских солдат на нашу сторону – даже отдельные части японцам приходилось срочно передислоцировать обратно на родину. Но чтобы из христианских убеждений…
– А почему вы думаете, что лишь большевистские убеждения могут быть прочными и что только они позволяют людям принимать правильные решения? – спокойно возразил Василий.
– Ах да, я и забыл о вашем семинарском прошлом, – пробормотал Петр Иванович. – Ну Бог с вами. Сами-то вы ему верите, вашему бывшему однокашнику?
– Время покажет.
– Время-то время, а остеречься не мешает. Слишком многое поставлено на карту, – заключил Кузнецов. – Плохо, что мы теперь зависим от его порядочности. А что-нибудь менять не время. Бросить фотографию – подозрительно. Продать – а кто ее сейчас купит… Ну, однако, за новости и ему, и вам спасибо. Хоть и не очень они утешительные, но, похоже, достоверные.
Между тем события в Приморье развивались самым непредсказуемым образом. Получив тревожные вести об активизации японцев на Дальнем Востоке, Ленин высказался по этому поводу вполне определенно: «Вести войну с Японией мы не можем и должны сделать все для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее». (Полное собр. соч. Т. 42. С. 93.) Во исполнение этого 20 февраля 1920 года было принято решение о создании буферного государства ДВР (Дальневосточная республика). Японское командование подписало соглашение, по которому обещало не вмешиваться в русские дела, если на Дальнем Востоке не будет объявлена Советская власть. Республика была объявлена буржуазно-демократической, но возглавил ДВР коммунист А. М. Краснощеков. Было создано Дальбюро ЦК РКП(б), куда среди прочих вошел и Сергей Лазо.
– Наша ближайшая задача – вывезти на восток как можно больше вооружения, ценных грузов, эвакуировать некоторые заводы, чтобы до начала все-таки возможных военных действий это все не уплыло из России, – сказал Василию Кузнецов, заглянув в фотосалон на Полтавской. Он совсем оставил на Василия все, что было связано с фотографией, прислав ему в помощь вовсе неопытного, но смышленого гимназиста Пашу и предупредив: «Щелкать затвором в салоне он сумеет, а к лабораторным процессам вы его не подпускайте – у него по химии двойка».
Пользуясь предоставленной свободой, Василий в освободившееся время заинтересовался кино: «великий немой» все больше входил в жизнь владивостокского общества. Мигающие электрическими лампочками вывески синема приглашали окунуться в мир жутких страстей и умопомрачительной роскоши.
Кроме того, нарождающееся искусство, словно кусок медового арбуза – ос, притягивало возможностями легкой наживы начинающих бизнесменов. Даже такой «кит» местной промышленности и банкирско-торговой деятельности, как Бриннер, поспешил вложить деньги в новую отрасль, а его сын впоследствии не без успеха снимался в самых кассовых фильмах Голливуда, став прославленным актером Юлом Бриннером.
Кузнецов смотрел на это увлечение Василия как на очередную причуду своего непредсказуемого компаньона.
– Да, кстати, у меня для вас хорошая новость, – сказал он, продолжая рыться в своей картотеке и что-то разыскивая среди диапозитивов, – вы ведь сахалинский родом? Мы там установили-таки Советскую власть, избрали исполком. Население нас поддерживает.
– А как же японцы? – удивился Василий. – Ведь соглашение же подписано?
– А Сахалин – это не Дальневосточная республика, – засмеялся Кузнецов. – Мы его туда «забыли» включить. Но поговорим, однако, о складах – нам бы вовремя узнать, когда японцы всполохнутся по поводу их вывоза – все-таки открытого конфликта с ними из-за этого не хотелось бы. Правда, они с претензиями кинутся прежде всего в управу, к Медведеву, который ее возглавляет. Но тот старый эсер, большевиков на нюх не переносит и рад будет все свалить на наш Военный совет. Он и так уже возмущается, что мы многое делаем без его ведома.
Василий обещал присмотреться и прислушаться к настроениям и разговорам в своем управлении. Он понимал, насколько накалена обстановка, как просто сейчас устроить любую провокацию и сорвать такую хрупкую видимость перемирия.
Я чувствовал, в каком напряжении находился в то время мой герой, но и другая заплутавшаяся, одинокая детская душа не могла не волновать меня. И отложив на время рукопись, я вернулся к воспоминаниям Николая Васильевича Мурашова.
Каковы бы ни были мои детские мечты и планы, жизнь быстро подкорректировала их, наглядно показав мне, насколько они были далеки от реальности.
Начать с того, что при ярком утреннем свете город выглядел совсем иначе, чем во время моих ночных скитаний. Мальчик я был домашний, к тому же мама во время своей болезни не очень охотно отпускала меня от себя. Поэтому округу я знал плохо, да и боязнь быть пойманным и возвращенным толкала меня уйти как можно дальше… Словом, поиски той караулки, из которой спас меня военный доктор, заняли гораздо больше времени, чем я предполагал.
К тому же я не знал даже фамилии моего спасителя, и когда я наконец с великой радостью узнал то самое здание, которое разыскивал, мне пришлось затратить немало усилий, чтобы объяснить, кто я и кого мне надо.
В конце концов тот самый японский солдат, который в ночь смерти мамы поделился со мной лепешкой, вспомнил меня и вызвал ко мне русского унтера.
Лучше бы он этого не делал. Когда я наконец объяснил, кого я разыскиваю, унтер подкрутил усы, сказал многозначительно: «Ага!» – и, железной хваткой сжав мое плечо, велел позвать какого-то «старшого».
– Так что докладаю, ваше благородие, – лихо отрапортовал он явившемуся поручику. – Вот этот прибыл к дохтуру Мурашову, который сбегши в тайгу к красным хунхузам. Может, он тоже из ихних, из лесу?
Поручик оглядел меня с ног до головы и лениво процедил, ни к кому не обращаясь:
– Не похоже, что из лесу, – чистенький. А впрочем, черт их разберет. – И добавил: – Запри его в кутузку к этому, знаешь, давешнему. Вернется из обхода патруль – отправим обоих в контрразведку.
«Давешний» оказался веселым чернявым парнем цыганского типа и очень удивился моему появлению. Когда я рассказал ему свою историю, он сказал:
– Ну, конь каурый, ты и влип, малец. Этот твой доктор недавно с целым обозом медикаментов, возчиками и парой санитаров подался к партизанам. Они тебя за их связного, что ли, приняли? Вот, конь каурый, совсем уже обалдели – с детьми воюют!
«Конь каурый» – это у моего нового знакомца, видимо, была такая присказка, заменявшая ему, как я сейчас понимаю, более крепкие выражения. Я робко спросил у него, что такое контрразведка.
– Одно тебе скажу, конь каурый, контрразведка – это есть очень плохо. Понял? Мне-то ее не миновать, а вот тебя надо бы как-то отмазать…
Я со всей моей тогдашней наивностью поинтересовался, за что его хотят отправить в такое плохое место.
– Ты лучше спроси себя, за что тебя туда хотят упрятать, – расхохотался он. – А наше дело цыганское: коня я свел у казачьего есаула.
– Ан вот и сбрехал, – буркнул унтер, сунувший в этот момент в окно нашей кутузки две миски риса с соевым соусом. – За коня дали бы тебе шомполов и отпустили на все четыре стороны.
– Опять рис, конь каурый! – возмутился мой сосед. – Скоро пожелтею и глаза вкось пойдут. А насчет шомполов – это тебе, конечно, виднее. Небось за мальца медальку тебе отвесят?
Поделиться книгой: