Помоги проекту - поделись книгой:
На глазах у разрыдавшейся в свой черед Грейс сотрудники приюта увели сопротивлявшуюся девочку силой.
Став Мэрилин Монро, она вспоминала приют с содроганием. И от интервью к интервью полтора года, проведенные на улице Норт-эль-Сентро, делались все ужаснее.
Со слезами на глазах актриса рассказывала, что ей доводилось «трижды в день мыть сто тарелок, сто чашек, сто ножей, ложек и вилок, и так — семь дней в неделю… драить туалеты и ванны». А фарисеи-воспитатели платили за это ей, как и другим детям, по десять центов в месяц, на которые воспитанники должны были сами покупать себе тетради.
Заведующая приютом в беседе с Морисом Золотовым негодовала: «Просто не понимаю, зачем мисс Монро рассказывает про нас все эти ужасы. И все, что бы она ни сказала, тут же публикуют. У нас нет нужды обязывать детей выполнять какую-либо работу. В нашем штате — двадцать один сотрудник, включая одну воспитательницу на группу из десяти детей. Кухонный персонал вполне справляется с мытьем посуды. Верно, мы даем детям небольшие поручения и платим им за работу. И делаем это сознательно: ребенок должен чувствовать, что делает что-то полезное, должен ощущать свою нужность; а платим им для того, чтобы они могли потратить деньги по собственному усмотрению. А эта байка, что мы якобы заставляли Мэрилин трижды в день мыть посуду, — это же абсолютная глупость. Ребенку потребовалось бы четыре часа, чтобы перемыть такое количество посуды. Как в таком случае Мэрилин успевала бы ходить в школу, готовить домашнее задание да еще ложиться спать в девять часов, когда гасится свет?»
Лос-анджелесский приют, конечно, как и все подобные учреждения, был «казенным домом». У Нормы Джин здесь не было ничего своего. Гардероб девочки, привыкшей к модным нарядам, теперь состоял из двух одинаковых синих плиссированных юбок и двух белых блузок. Ей присвоили порядковый номер 3463. Друзей она так и не завела, снова став замкнутой и молчаливой. Магда Бернард, сестра одного из приютских воспитанниц, позже рассказывала: «Я хорошо помню Норму Джин — симпатичная благородная голубоглазая девочка, которая очень хотела быть любимой. Она была красивой, но очень грустной».
Грустная девочка действительно очень хотела быть любимой. Настолько, что когда ей все-таки приходилось общаться с другими приютскими детьми, фантазировала напропалую.
«Временами я говорила другим детям, что у меня есть настоящие, и притом прекрасные родители, которые отправились в дальнее путешествие, но в любой момент могут вернуться за мной, и как-то я даже написала сама себе открытку, которую подписала от имени мамы и папы. Разумеется, никто мне не верил. Но я вовсе не огорчалась из-за этого. Мне хотелось думать, что это правда. И, быть может, если бы я добросовестно считала, что все так и есть на самом деле, то оно бы действительно случилось».
Идеальных родителей она потом будет придумывать себе всю жизнь, будет проецировать их образы на мужей, любовников, покровителей, подруг, учителей; как правило, на людей, вовсе не подходящих для этой роли и иногда беспардонно использующих доверчивость Мэрилин и ее потребность в любви…
Фантазировала она и так: «Часто я выходила на крышу и смотрела на находившуюся в нескольких кварталах башню с компрессорной и со служебными помещениями для киностудий, где когда-то работала моя мать. Иногда это доводило меня до слез — из-за одиночества, которое я ощущала. Но одновременно у меня родилась мечта и каприз — работать там, где создаются фильмы. Когда я сказала об этом Грейс, та чуть не пустилась в пляс от радости… Я мечтала о том, что стану настолько красивой, что люди будут оборачиваться и смотреть мне вслед, когда я буду идти по улице. Я мечтала о том, как буду гордо идти в красивой одежде и все будут восхищаться мною — и мужчины, и женщины — и отовсюду будут доноситься слова восторга. Я составляла хвалебные фразы и громко произносила их, как будто это говорил кто-то другой».
Вероятно, после суматошной жизни с Глэдис и Грейс распорядок приютских будней мысленно возвращал Норму Джин в годы, проведенные у Болендеров, — только без строгой женщины, которая по-своему была все же привязана к ней и которой украдкой можно было шепнуть «мама», и без неразлучного дружка Лестера.
А нерегулярные субботние набеги Грейс, мучимой чувством вины и стремящейся развлечь и порадовать брошенную воспитанницу, так походили на давнишние визиты Глэдис Бейкер в Хоторн…
«Тетя Грейс» приносила с собой одежду Нормы Джин — нередко это было новое платье, ведь на подарки она не скупилась, несмотря на стесненность в средствах, — и приказывала девочке снять постылую униформу и переодеться. Затем они отправлялись куда-нибудь на ленч, а потом — в кино. На экранах тогда блистали Джин Харлоу, с которой Грейс не уставала сравнивать Норму Джин, и Кларк Гейбл, которого Глэдис когда-то «назначила» в отцы своей дочери.
Грейс все так же внушала Норме Джин, что однажды она непременно станет кинозвездой. Урывками, в дамских туалетных комнатах или просто на скамейке в парке, миссис Годдард возобновляла прерванные уроки женственности. Например, учила подопечную тонкостям нанесения макияжа.
В 1935 году вышли два фильма с Джин Харлоу — «Китайские моря» и «Безрассудная», а в 1936-м — целых четыре: «Сюзи», «Жена против секретарши», «Чернь», «Оклеветанная». Именно тогда Харлоу стала законодательницей мод. Женщины начали повально перекрашивать волосы в платиновый блонд. Не устояла перед искушением и Грейс. Ей очень хотелось выбелить и локоны Нормы Джин, но благоразумие одержало верх: приютское начальство точно не одобрило бы такое смелое новшество.
Часто Грейс приводила Норму Джин в Китайский театр Граумана — тот самый, перед которым находится знаменитая голливудская Аллея славы, где актеры навеки оставляют отпечатки свои рук и ног в цементе. «Тетя» с умилением смотрела, как девочка примеряется к следам известных актрис. Детская ладошка была еще намного меньше ладоней взрослых женщин и не заполняла углубления, а вот с ногами дело обстояло наоборот: вставить ступню в школьном башмаке в отпечаток туфельки на высокой шпильке Норме Джин не удавалось.
Вечером девочка возвращалась в приют и снова становилась «номером 3463». А Грейс, как и Глэдис когда-то, могла без предупреждения не появляться по нескольку дней кряду…
Но, как бы Норма Джин ни тосковала в приюте, он имел мало общего с выдуманными Мэрилин Монро страшными сказочками для журналистов. На заработанные деньги дети покупали конфеты, а не письменные принадлежности. Их вывозили на пляж (приют располагал собственным домом на побережье), водили в цирк и театр, к ним приезжали со спектаклями актеры.
Однажды послушная девочка Норма Джин все-таки убежала из приюта. Это случилось в один из тех бесконечных уикэндов, когда Грейс не приехала. Норма Джин проскользнула вслед за кем-то — может быть, за своим товарищем, которого родственники забрали на выходные, — в незапертые ворота и… Она растерянно бродила по Лос-Анджелесу, не зная, куда податься. Она хорошо понимала, что, если даже сумеет добраться до Годдардов и они окажутся дома, Док ей не обрадуется, а «тетя Грейс», строго отчитав, тут же отвезет обратно.
Привел ее в приют полицейский, обративший внимание на прелестного ребенка, по всей видимости, потерявшегося. Опустив глаза, Норма Джин стояла в кабинете заведующей и ждала сурового наказания. Но та, оторвав взгляд от бумаг и увидев разрумянившиеся от волнения щеки девочки, неожиданно улыбнулась. И, достав из ящика стола пудреницу, пуховкой легкими движениями обмахнула Норме Джин лицо.
«Ты очень хорошенькая, детка, а теперь — еще красивее! Сегодня воскресенье. Ходи так весь день!»
7 июня 1937 года Грейс Годдард забрала Норму Джин из приюта. (По странному, хотя вряд ли что-то означающему совпадению, в этот день Джин Харлоу умерла от обострившейся болезни почек.) Обещание было выполнено, но семейной идиллии опять не получилось. Вскоре одиннадцатилетнюю девочку попытался изнасиловать надравшийся в стельку Док. Так, по крайней мере, Норма Джин рассказывала несколько лет спустя своему первому мужу Джиму Догерти. Если это правда — Грейс вновь оказалась перед выбором между новой семьей и долгом перед дочерью подруги. И вновь сделала выбор не в пользу Нормы Джин. Дом покинул не блудный муж, а ни в чем не повинный ребенок.
Однако на сей раз Грейс не пожелала отдать девочку в приют или к чужим людям. Она пыталась пристроить Норму Джин то к одним родственникам, то к другим. Обсуждался даже вопрос о переезде девочки к ее единоутробной сестре Бернис. Сестры тогда только что узнали о существовании друг друга, и между ними завязалась переписка, позже переросшая в нежную дружбу. Грейс лично съездила в штат Кентукки к Бернис, недавно родившей первенца, и с сожалением убедилась, что та живет слишком бедно, чтобы принять младшую сестру.
В одном из временных пристанищ Норму Джин снова чуть не изнасиловали — на этот раз кузен Джек, сын покончившего с собой брата Глэдис Мэриона Отиса Монро.
Девочка переезжала с места на место, пока в конце 1938 года не вернулась в Лос-Анджелес и не оказалась у родной тетки Грейс — Эдит Аны Лоуэр.
58-летняя вдова, жившая на доходы от недвижимости, оставленной ей мужем, была активной участницей Общества Христианской науки, где удостоилась ранга «исцелителя», но отнюдь не религиозной фанатичкой. Ана была из тех немногочисленных во все времена людей, для которых дух Священного Писания на самом деле важнее, чем буква. А попросту говоря — она обладала большим и добрым сердцем.
И хотя, по словам Элинор Годдард, Ана выглядела, «благодаря внушительной фигуре — грозно и сурово», «в ней не было ровным счетом ничего от напыщенной и надменной матроны, каковой ее часто полагали».
Ана Лоуэр дала Норме Джин то, чего не дали ни суровая опека Иды Болендер, ни судорожные вспышки материнских чувств Глэдис, ни честолюбивая забота Грейс.
«Она переменила всю мою жизнь, — с благодарностью и нежностью вспоминала Мэрилин Монро. — Эта женщина была первым на свете человеком, которого я действительно любила и который любил меня. Она была потрясающим человеком. Когда-то я написала про нее стихотворение, и знакомые, которым я его показывала, просто плакали… Оно называлось „Люблю ее“. Только она одна любила меня и понимала… Эта женщина никогда не нанесла мне рану, ни единого разочка. Просто она не смогла бы. Это была сама доброта и любовь».
На тот момент Норме Джин было уже двенадцать с половиной лет. Еще немного — и куколка превратится в бабочку, ребенок — в начинающую осознавать свою притягательность юную девушку.
Глава 3
«ДЕВУШКА МММ»
«Тетя Ана» стала для Нормы Джин по-настоящему близким человеком, самым близким, который был у девочки за всю ее короткую жизнь. Она не ставила никаких условий, ее любовь не требовалось завоевывать. Ане Лоуэр, которой на своем веку пришлось отведать и горя, и одиночества, которую бросил муж за два года до своей смерти, не на кого было излить накопившуюся нежность. Заключенные местной тюрьмы, которым она раз в неделю читала вслух Евангелие, не слишком хорошо подходили для этой цели.
К Норме Джин, заброшенному, неприкаянному ребенку, Ана сразу почувствовала глубокую душевную приязнь, и девочка в ответ потянулась к ней всем своим существом. Норма Джин изливала переполнявшие ее новые чувства в стихах — о том, что Мэрилин Монро с детства и до конца своих дней писала стихи, подчас очень неплохие, знают немногие. И, как и в стихотворении, о котором Монро вспоминала в приведенной выше цитате, твердила на все лады: «Люблю, люблю, люблю!..»
Возможно, Ане Лоуэр до этого никто не посвящал стихов. Строчки, выведенные детским почерком, трогали ее до глубины души. Пожилая женщина взяла с воспитанницы обещание: когда ее, Аны, не станет, Норма Джин будет продолжать сочинять для нее стихи и складывать листки бумаги с ними в специальный, отведенный только для этой цели ящик.
Но немного спустя с сознанием и с телом Нормы Джин начали происходить перемены, которые она при всем желании не могла и не смела обсуждать с набожной воспитательницей, — а та вряд ли сумела бы подыскать нужные слова, поскольку, при всей доброте и чуткости, не обладала педагогической мудростью.
И тут начинается очень интересный период в истории Нормы Джин — будущей Мэрилин Монро. Отрочество вообще показательно и значимо для жизни каждого из нас — едва ли не больше чем детство; об отрочестве нашей героини мы знаем до обидного мало, несмотря на огромное количество рассказов, пересказов и перепевов, — и именно в силу разноречивости свидетельств очевидцев и тех, кто по прошествии лет вознамерился выдать себя за таковых.
Грейс все еще лелеяла надежды сделать из Нормы Джин кинозвезду Собственно, и к Ане она ее поселила для того, чтобы девочка окончила в Лос-Анджелесе общеобразовательную школу, а затем могла поступить в заранее выбранную для нее школу актерского мастерства. Но, измотанная заботами о собственном семействе, миссис Годдард уделяла дочке Глэдис гораздо меньше времени и внимания, чем раньше. Она больше не следила за гардеробом Нормы Джин, а Ана — уж точно не из жадности и не столько по бедности, хотя тогда она действительно еле сводила концы с концами, сколько по возвышенности чувств — считала нормальным то, что воспитанница донашивает приютскую униформу, те самые давным-давно опостылевшие две синие юбки и две белые блузки. Главное — душа! Так Ана Лоуэр искренне полагала сама, это же внушала Норме Джин. Та не возражала. Но трудно, да что там, просто невозможно жить единственно духовными интересами, если ты — девочка-подросток, которой очень хочется нравиться, хочется все больше, до горючих слез.
Только с Аной Норма Джин поверила, что Бог есть не страх, а любовь. Но если так — пусть все создания божьи полюбят ее, незаконорожденную, явившуюся на свет по ошибке, ее, бывший «номер 3463»!
«Ты красива и снаружи, и внутри, и не стоит придавать много значения тому, что думают о тебе другие люди», — говорила Ана Норме Джин. Однако ту как раз ужасно интересовало, что о ней думают другие.
Норму Джин посещали тревожные и сладкие сновидения, похожие нате, которые она видела шестилетней, после посещения проповедей-шоу Эйми Макферсон. Грезила она и наяву. Вот, вместе с тетей Аной, она приходит в воскресенье в церковь, где полным-полно народу. Органист поднимается в свою каморку. И, стоит зазвучать музыке, торжественной и прекрасной, — она вдруг оказывается обнаженной, сияя белизной перед десятками взоров, не порицающих, нет-нет, а полных благоговения и восторга…
Между тем за пределами дома Аны она, подросток, уже утративший детскую прелесть и еще не научившийся пользоваться всеми преимуществами женственности, слыла едва ли не дурнушкой, едва ли не «чокнутой», странной девочкой, жившей в бедняцком квартале, раздражавшей учителей рассеянностью и смешившей школьников россказнями о том, что ее отец — Кларк Гейбл, а сама она — без пяти минут звезда Голливуда.
Однажды прямо посреди урока Норма Джин увидела, что ее ветхая от старости блузочка треснула по шву. Мальчишки на задних партах уже начали шушукаться, подталкивая друг друга локтями. Одноклассница сжалилась над «чокнутой» и ссудила ей свитер, который сняла из-за духоты. Норма Джин, багровея от стыда, убежала с чужой одежкой в туалет, переодеваться. Она вернулась… и мальчишки снова зашушукались, но уже совсем с другими интонациями. По классу прошел восхищенный гул.
«Ммммм…» Если раньше ее дразнили «девочкой Ммм», потому что она не могла сладить с заиканием (с которым потом боролась на протяжении всей своей карьеры), то теперь этот «титул» обрел совершенно новый смысл.
«Когда я садилась на место, все посмотрели на меня так, словно я вдруг выросла на две головы, и в каком-то смысле так и было».
Рост в буквальном, а не метафорическом смысле как раз имел значение. Взрослая Мэрилин Монро была довольно миниатюрной, как и ее мать, но Норма Джин, сильно вытянувшаяся к 14 годам, переросла всех девочек в своем классе. В том числе и ту, которая спасла ее, одолжив свитер. И этот свитер туго обтягивал созревающую грудь и тонкую талию Нормы Джин. Она была не просто девчонкой в чересчур тесной одежде… Окружающие впервые заметили в ней нечто такое, чему не находили слов. Чему впоследствии не находил слов весь мир.
После уроков из-за Нормы Джин впервые подрались мальчики. Каждый хотел проводить ее домой. На остальных девочек, даже признанных красавиц, прежде презрительно хмыкавших Норме Джин вслед, никто не обращал ни малейшего внимания.
С этого дня и облик, и поведение будущей актрисы изменились до неузнаваемости. Она припомнила все уроки, преподанные ей когда-то Грейс, и достала из ящика стола косметичку. Она изобретала свои собственные маленькие хитрости, позволявшие ей казаться еще соблазнительнее. У одноклассниц, которые относились к ней уже совсем по-другому и только рады были услужить, Норма Джин заимствовала наряды. Некоторые из этих девочек и сами выросли из пожертвованных джемперов и кофточек, а Норме Джин перепавшее добро было и подавно мало на два-три размера, но это и требовалось — она не забывала о обернувшемся триумфом конфузе из-за порванной блузки. Красота требовала жертв — и девочка каждую ночь спала на бигуди, чтобы ее русые волосы лежали крупными блестящими волнами. Как и в эпоху шефства Грейс, она отрабатывала перед зеркалом ослепительные улыбки.
Лелеявшая с детства мечты о всеобщем внимании, но пугливая и застенчивая в реальности, теперь она с озорным наслаждением шокировала ближних. Когда приютские юбочки стали малы Норме Джин настолько, что перешить их в очередной раз трудолюбивая тетя Ана уже могла, девочка купила за несколько центов подержанные мужские брюки и надела их со стареньким шерстяным жакетом, вывернутым наизнанку. Этот костюм, блестящее подтверждение поговорки «Голь на выдумки хитра», придавал ей хулиганский и вместе с тем сексуальный вид. Среди женщин тогда еще не были массово распространены брюки, во всяком случае, школьницы уж точно не приходили в них на занятия. Взбешенные учителя, на потеху ученикам, несколько раз выгоняли Норму Джин с уроков и посылали домой переодеться. Но переодеваться ей все равно было бы не во что, даже если бы она и захотела.
Накрашенные кроваво-красным губы, конечно, тоже возмущали преподавателей, а вот у мужской части класса вызывали совершенно противоположный эффект.
В школу Норма Джин больше не шла в одиночку — у дверей ее каждое утро поджидали двое-трое мальчиков, которые всю дорогу отнимали друг у друга ее сумку с учебниками.
Естественность манер отнюдь не была в моде среди дам в конце 30-х и начале 40-х. Но Норма Джин, начиная лепить свой ныне легендарный образ, утрировала все, что и без утрирования было гротескным. Растягивая на особый лад слова, она училась скрывать заикание. Уже тогда она начала отрабатывать свою знаменитую походку «от бедра», благодаря которой бедра призывно колыхались. Общаясь с мужчинами, она извивалась всем телом, словно намекая на необузданную страстность своей натуры. В сочетании с полудетской внешностью это смотрелось странно. Вернее, это смотрелось бы комично в исполнении какой-нибудь другой девушки, но в исполнении Нормы Джин было забавным и привлекательным.
«Бесстыдница!» «Что она себе позволяет!» О ней начали сплетничать еще в ее 14–15 лет, и рокот сплетен не утихал до самой ее смерти.
Что же «позволяла» себе юная Норма Джин? Первый муж Нормы Джин, Джим Догерти — скоро он появится в нашем повествовании — божился, что женился на девственнице. Вполне возможно, так оно и было, хотя верить Джиму можно не в большей степени, чем остальным «свидетелям Монро».
Но и сама Норма Джин уверяла: «…со всей этой губной помадой, тушью, со всеми этими ямочками и изгибами я была не чувствительнее улитки… Бывало, лежу ночами и дивлюсь, с чего это мальчишки за мной увиваются».
«Увиваются» — сказано еще очень скромно. Покой благочестивой Аны Лоуэр, да и прочих жителей Небраска-авеню, нарушали подростки, толпами, человек по 10–15, собиравшиеся вечерами под окнами Нормы Джин. Они свистели, выкрикивали ее имя, залезали на деревья — делали все, чтобы выманить у нее хотя бы мимолетную улыбку, хотя бы кокетливую гримаску.
На девочку засматривались и мужчины постарше. Шоферы сигналили, когда она шла по утрам в школу.
Несомненно, Норма Джин получала от всего этого колоссальное удовольствие. Она наконец-то получила вожделенное признание! Она больше не чувствовала себя пустым местом, фигуркой, которую равнодушные руки передвигают по доске. «Мир стал дружелюбнее… он раскрылся передо мной».
Но и только. «Она — генерал секса, но, подобно другим генералам, не испытывает ни азарта, ни тревоги, выпадающих на долю рядовых», — напишет о героине в пору ее ранней юности Норман Мэйлер.
«Мальчишки ухаживали за мной так, будто я была единственным существом женского пола во всей округе. Будучи подростками, они ограничивались прощальным поцелуем и неловким объятием в коридоре. На самом деле я без труда отражала атаки большинства ухажеров. В пятнадцать — восемнадцать лет парни не слишком настойчивы. Я думаю, что, если бы опытные женщины не соблазняли их, мальчишки сохраняли бы невинность так же долго, как и девочки (если они сохраняют).
Среди моих ухажеров были, однако, и молодые люди, вступавшие между собой в реальное соперничество, а время от времени попадался даже настоящий „волк“, с полным набором терминологии и планов соблазнения. Этих было особенно легко дурачить, просто потому, что мне их не было жаль».
Купаясь в холодноватом ликовании, Норма Джин еще не осознавала того, что потом стало ложкой дегтя в бочке меда ее славы, — именно в те годы, годы отрочества, она все больше проникалась уверенностью, что быть значимой может только как объект чувственных взглядов, ни в коем случае не сама по себе.
Безусловной любви Аны Лоуэр, увы, все-таки не хватило для того, чтобы залечить раны, черные дыры в сердце девочки, исцелить ее от разрушительной неуверенности.
Летом 1940 года у Нормы Джин случился первый «официальный» роман. Ее избранником стал рыжеволосый старшеклассник Чак Морен. Хотя оба учились в средней школе имени Эмерсона, познакомились они не на переменке, а, как рассказывают, в дешевом баре «Хи-Хо» или на пляже. До момента, когда танцовщица Мишелин Бернардини показала публике первое бикини, оставалось еще шесть лет, но купальник Нормы Джин был, как и прочая ее одежда, на несколько размеров меньше положенного.
Чак был, что называется, «плохим парнем»: мог, например, угнать приглянувшийся автомобиль, чтобы свозить приглянувшуюся девушку поразвлечься на аттракционах в Оушен-парк. Из-за этого у Морена не раз бывали проблемы и с владельцами машин, и с родителями девушек, если те или другие обнаруживали пропажу раньше времени.
Но для свиданий с «девушкой Ммм» Чак просил автомобиль у отца. Парочка отправлялась на пристань, в танцзал, где часто отплясывала огненную румбу киноактриса Лана Тернер, чей муж Арти Шоу руководил оркестром.
О том, как проводили время Норма Джин с Чаком, Мэрилин Монро вспоминала: «Мы танцевали до упаду, а потом выходили на стаканчик колы и прогуливались на холодном ветру. Чаки давал мне понять, что хочет чего-то большего, нежели просто иметь партнершу для танцев. Его руки вдруг оказывались везде! Но меня это пугало, и я была довольна, что умею выцарапаться от самых сильных ребят — жизнь в сиротском приюте, а также то, через что довелось пройти с Доком и Джеком, научила меня этому. Бедный Чак ничего с этого не имел, у него только болели ноги, и он тратил силы на борьбу со мной. Но я себе думала так: что ж, у него просто нет права ни на что большее. Кроме того, я в самом деле не больно рвалась к сексу, и в этом, пожалуй, были свои хорошие стороны».
Роман сошел на нет в сентябре, когда начались занятия: у Нормы Джин — все в том же учебном заведении имени Эмерсона, у Чака — в школе-лицее при университете. Но юноша еще года два слал Норме Джин открытки на День святого Валентина.
Похоже, и с Чаком, и с другими ухажерами Норма Джин действительно вела себя как типичная кокетливая девчонка-подросток: болтала, танцевала, обнималась, целовалась, но не позволяла «лишнего».
В школьной газете «Эмерсонец» однажды появился шуточный гороскоп, в котором Норме Джин Бейкер пророчили будущее «лучезарно улыбающейся директрисы пристанища для старых дев». Вполне вероятно, это один из разочарованных кавалеров отомстил ей таким довольно элегантным способом.
Писала для «Эмерсонца» и сама Норма Джин. Одна из ее заметок в ретроспективе выглядит весьма занятно:
«После анализа и сопоставления результатов более чем полусотни анкет, распространенных в школе, мы приходим к выводу, что для пятидесяти трех процентов наших молодых людей идеалом девушки является блондинка. Сорок процентов отдают предпочтение брюнеткам с голубыми глазами, а семь утверждают, что хотели бы очутиться на безлюдном острове с рыжеволосой девчонкой… Если иметь в виду максимальное единомыслие анкетируемых, то идеальной девушкой была бы блондинка с медовым отливом волос, изящной фигурой и правильными чертами лица, притом элегантная, интеллектуальная и одаренная в спортивном отношении (но все-таки женственная); кроме того, она должна быть лояльной подругой».
То ли в конце 1940-го, то ли в начале 1941 года Норме Джин снова пришлось собрать свои скудные пожитки. Ана Лоуэр, из-за возраста и тучности страдавшая сердечно-сосудистыми болезнями, чувствовала себя все хуже, а девочка, еще, в сущности, ребенок, сама еще требовала ухода и никак не годилась в сиделки. Возможно, причиной очередного переезда Нормы Джин отчасти стало и ее вызывающее поведение. Ана была терпимым человеком и редко ругала воспитанницу. Поначалу она даже радовалась, что девочка развлекается, что та окружена друзьями. Но вид столь бурно расцветающей женственности наверняка заставлял доброе больное сердце Аны Лоуэр биться быстрее. Она уже не могла контролировать Норму Джин и, скорее всего, боялась, что та под ее присмотром «попадет в беду».
На этот раз Норма Джин не очень печалилась, не решила, что ее предали вновь.
Во-первых, ее брала к себе Грейс — а значит, возвращала ей свое «признание». Во-вторых, Ану она могла навещать сколько угодно, а молитвы в компании пожилых знакомцев «тети» уже порядком ей наскучили. В-третьих, с Годдардами тогда жила вышеупомянутая старшая дочь Эрвина, Элинор, и у Нормы Джин наконец появилась близкая подружка-ровесница — а подрастающим девочкам это просто необходимо.
Элинор, которую в семье звали Бейб, была на полгода младше Нормы Джин, примерно одного с ней роста и одной комплекции. Даже волосы у них были одного цвета. Характерами они тоже были схожи. Часто весь дом оглашался жизнерадостным девчачьим смехом. Элинор позже говорила, что, кажется, именно тогда Норма Джин научилась смеяться по-настоящему — без кокетства и жеманства, без желания понравиться или угодить, просто беззаботно хохотать от души. Она открыла в себе «блестящий талант веселиться».
Вместе девочки бегали в кафе, кино, на танцы — и обрастали кучей приятелей. Новые знакомые нередко принимали Норму Джин и Бейб за сестер-близнецов, и девочкам это ужасно нравилось. Они вовсю пользовались своим сходством, меняясь одеждой, одинаково красясь и причесываясь.
Перед сном они подолгу шептались и хихикали, делясь девчоночьими секретами. Но были среди этих секретов и печальные. Элинор рассказала Норме о выпавших на ее долю злоключениях: равнодушной к детям матери-психопатке, приемных семьях, где подопечных колотили и принуждали к тяжелой работе, о беспросветности и отчаянии. Как мы уже говорили, многое из этих рассказов стало потом, по видимости, материалом, из которого Мэрилин Монро склеила миф о себе.
Школа, в которой теперь учились Норма Джин и Бейб, располагалась довольно далеко от принадлежащего Ане Лоуэр особняка в западном Лос-Анджелесе, куда Годдарды переехали незадолго до «расширения семейства». Зато рядом с прежним домом Годдардов на Одесса-авеню (владелицей которого, к слову сказать, тоже была Ана). Грейс спросила бывшую соседку, Этель Догерти, не может ли ее 20-летний сын Джим привозить девочек домой после уроков. Джеймс Догерти поначалу с улыбкой отнекивался — болтушки, дескать, сведут его с ума. Но потом рассудил, что компания двух прелестных юных особ — не такое уж и наказание, а времени водительские услуги отнимут у него не так уж и много.
Джима окружающие считали юношей серьезным и дельным. Младший из пятерых детей, он во время Великой депрессии девятилетним ребенком работал целыми днями, как взрослый, собирая фрукты. Помогал семье он и потом — чистил прохожим обувь, готовил в закусочной бутерброды, подрабатывал в погребальной конторе. При этом он хорошо учился и был председателем ученического совета и лучшим игроком школьной футбольной команды. От спортивной стипендии, которую предложил ему колледж, Джим отказался, чтобы не лишать родителей своих заработков. По окончании школы он устроился рабочим на авиастроительный завод.
Джим был хорошо сложен, обаятелен и на свой лад щеголеват. Девушек он подвозил на купленном в кредит ярко-голубом «форде», а его аккуратные усики напоминали Норме Джин о Кларке Гейбле. Норма Джин и Бейб строили глазки привлекательному «взрослому» парню и постоянно подтрунивали над ним, но вряд ли в этом было что-то, кроме обычной пробы коготков. Норма Джин, по заверениям Догерти, норовила сесть к нему поближе, особенно в отсутствии часто болевшей Бейб. Но и это, скорее всего, получалось у нее едва ли не машинально, было всего лишь одним из приемов ее растущего арсенала кокетства. «Неплохой старичок!» — говорила она Бейб о Джиме.
Джима же забавляли и приводили в хорошее настроение эти юные девушки, для него — все еще дети, даже звезда подростковых компаний Норма Джин. И речи быть не могло, чтобы начать ухаживать за какой-нибудь из них.
«Я обратил внимание, что она была премилой и симпатичной девчоночкой, которая считала меня бесподобно выглядящим в белых рубашках, но для меня она была не более чем ребенком, потому как в нашем возрасте пять лет представляют собой огромную разницу», — так охарактеризовал он спустя десятилетия свое отношение к Норме Джин в ту пору.
Но вскоре все изменилось.
Эрвину Годдарду предложили работу менеджера по продажам в Западной Вирджинии, и он с радостью ухватился за предложение. Элинор Годдард скептично говорила об отце: «Но правде говоря, он до этого просто бил баклуши и слонялся без дела, пытаясь стать актером, хватаясь за самую разную работу и так далее, — вот он и решил в конечном итоге, что должен уже как-то остепениться и образумиться. Док прекрасно умел продавать все что угодно, и наконец-то у него появилась мотивация взяться за постоянную работу».
Семье предстояло покинуть насиженное гнездо. Док категорически возражал против того, чтобы Норма Джин поехала с ними. Да, оклад ему обещают солидный, но кто знает, как оно все сложится на новом месте? Зачем ему, Доку, лишняя обуза, да еще в виде кокетливой девчонки, за которой нужен глаз да глаз? (О том, что несколько лет назад эта «кокетливая девчонка» еле спаслась от его похотливых лап, мистер Годдард, надо думать, благополучно позабыл.)
Ана Лоуэр, чье здоровье продолжало ухудшаться, боялась, при всей своей любви, брать на себя ответственность за Норму Джин. Единственным и не устраивающим никого выходом виделось возвращение девушки в приют вплоть до совершеннолетия. Или?..
И Грейс Годдард задумала выдать Норму Джин замуж. А жених? Да вот же он! Долго искать нет нужды. Похоже, Джим Догерти с Нормой Джин успели приглянуться друг другу. Нужно это проверить!
Разведку боем, однако, хитроумная Грейс начала не с самого Джима, а с его матери. Призвав в качестве тяжелой артиллерии Ану Лоуэр, чья благообразная наружность с первого взгляда внушала людям уважение и доверие, миссис Годдард зашла выпить кофе к миссис Догерти. Поняв, чего хотят от нее гостьи, хозяйка изрядно удивилась. Джим еще так молод, он еще и не задумывался об обзаведении собственным семейством. Что же до гипотетической невесты — она ведь и вовсе школьница.
А слухи об этой школьнице ходят такие, что… Этель покраснела и извинилась перед приятельницей и ее теткой. Нет, конечно же, сплетникам верить нельзя, и лично она, Этель Догерти, не верит, люди многое преувеличивают… Но…
Ана Лоуэр торжественно заверила, что ее бывшая воспитанница чиста и невинна. Она, Ана, служит Богу, пред которым скоро предстанет, ибо стара и немощна, — и не стала бы лгать. Грейс упирала на то, что Этель и ее сын совершат благое дело, если уберегут бедное дитя от приюта, — ведь девочка и так уже столько вынесла!
Под двойным натиском миссис Догерти не то что бы капитулировала, но по крайней мере пообещала, что поможет молодым людям сблизиться и тем временем сама как следует присмотрится к Норме Джин. А там уж — как Господь рассудит…
Первым ходом в игре стало переданное Джиму через его мать приглашение на рождественский бал. К приглашению присовокуплялась просьба выступить в роли кавалера Нормы Джин и заодно подыскать кого-нибудь для той же цели для Элинор Годдард.
Ни о чем не подозревавший Джим согласился. Почему бы и нет? Постоянной девушки, которую он хотел бы видеть своей дамой, у него на тот момент не было.
На балу танцевали современные свободные танцы, во время которых Норма Джин, в свойственной ей манере, держалась к партнеру близко, очень близко, чувственно прикрыв глаза. И Джим понял, что ему это безумно льстит, и даже больше, чем просто льстит. «Я, как никогда в жизни, получал удовольствие от танцев с этой маленькой девочкой, которая, впрочем, уже и сама себя не чувствовала таковой, да и мне не казалась такой уж маленькой».
То, что началось между Джимом и Нормой Джин потом, можно назвать дружбой с оттенком флирта. Вскоре Джим пригласил девушку на танцы. В увеселительном заведении, куда он ее привез, парни не стеснялись в выражениях эмоций, потому что здесь, в отличие от бального зала, не было их родителей. И реакция этих мальчиков и мужчин поразила Джима. «Я впервые испытал влияние ее сексапильности на большую группу людей и должен сказать, что я был ошеломлен. Допускаю даже, что немного ревновал…» На обратном пути, в машине, Джим впервые поцеловал Норму Джин.
Они выбирались вдвоем на пикники, бутерброды для которых складывала в корзинку миссис Годдард. Забирались в горы, ездили на озеро и любовались окружающей их природой под рвущийся из автомобильной радиолы голос Фрэнка Синатры. Норма Джин смотрела на Джима снизу вверх и в прямом, и переносном смысле. Она всерьез находила его — или ловко сумела убедить в этом — умным, повидавшим жизнь, знающим. И это тоже очень, очень льстило Джиму, пусть он и не знал по большей части ответов на вопросы, которыми забрасывала его девушка.
Вопрос, однако, не терпел отлагательств: Годдарды уже практически сидели на чемоданах. Грейс и Этель Догерти решили, что настала пора действовать.
Поделиться книгой: