Помоги проекту - поделись книгой:
Гигантский город на берегу Атлантического океана в глазах поэта стал все больше напоминать огромную ловушку И, стремясь выбраться из нее, По решил отправиться в Филадельфию, посчитав, что в старой столице США ему будет легче найти работу по душе и способностям.
И это были не такие уже беспочвенные надежды — в конце тридцатых годов девятнадцатого века Филадельфия была своего рода культурной столицей северо-востока Штатов. Там ежедневно издавалось семь утренних и две вечерних газеты, выходили и заметные литературные журналы «Сатэрдей ивнинг пост» и «Джентльмене мэгэзин».
По в это тяжелое время поддерживали только собственный усердный труд в периодике да отдельные, редкие успехи публикации художественных текстов. Так, нью-йоркское издательство «Харперс» все же выпустило в виде отдельной книги «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». Это было четвертое книжное издание, на обложке которого в качестве автора был указан Эдгар По, появившееся с 1827 года. Судя по всему, вначале поэт был доволен выпущенной книгой, но позднее охладел и к публикации, и к самому роману, который один раз даже назвал «глупейшей историей».
Жизнь в Филадельфии вначале не выглядела слишком благосклонной к поэту и его семье. Иногда им просто нечего было есть, и Эдгар По вместе с супругой и тещей целыми днями питались одним хлебом с черной патокой. Постоянная работа никак не подворачивалась, хлопоты и обращения к влиятельным знакомым (в том числе и к военно-морскому министру США Джеймсу К. Полдингу) не приводили ни к какому результату.
В отчаянии Эдгар По хватался за любую журналистскую и литературную работу за обработку чужих текстов и переписывание их заново. Например, он даже выпустил под собственной фамилией справочник по морским раковинам и моллюскам, озаглавленный «Первая книга конхиолога, или Введение в малакологию черепокожных, специально предназначенная для использования в школах». Конечно же, Эдгар По ни в малейшей степени не разбирался в столь специфическом разделе биологии и всего лишь обработал текст своего знакомого и соседа, профессора Томаса Уайетта «Руководство конхиолога». (Сделано это было по просьбе самого Уайетта, полагавшего, что имя периодически публиковавшегося поэта сделает книгу более привлекательной для читателей. И он не ошибся. Книга по конхиологии оказалась достаточно популярной и выдержала девять переизданий на протяжении более чем десяти лет.)
К сожалению, не слишком разбиравшийся в зоологических премудростях Эдгар По даже не обратил внимания на то, что значительную часть иллюстраций для книги Уайетт беспардонно заимствовал из британского пособия по конхиологии, принадлежавшего перу английского капитана Томаса Брауна. Благодаря отсутствию хоть какого-то международного авторского права это не имело юридических последствий для По, однако имело последствия репутационные, если можно так выразиться.
Эдгар По в своих критических статьях любил обвинять (иногда и совершенно несправедливо) литературных противников и оппонентов в плагиате. Понятно, с какой радостью они обнаружили в книге, где автором был указан По, цветные гравюры, взятые из книги английского биолога. Поэт был обвинен в литературном воровстве и, к сожалению, на шумную и разнузданную газетную кампанию смог раздраженно ответить только следующим выпадом: «Мною были написаны предисловие и введение, а описания моллюсков и т. п. переведены из Кювье. Все школьные учебники делаются именно так».
Впрочем, скандал разразился позднее, в 1846 году, уже при третьем издании «Первой книги конхиолога». А пока же совместная работа По и Уайетта позволила писателю получить хоть какие-то деньги на содержание семьи.
Конхиологические «изыскания» если и отвлекли поэта от непосредственной литературной деятельности, то не сильно. Он продолжал воплощать свои причудливые и пугающие фантазии на бумаге. В начале жизни Эдгара По в Филадельфии им были окончательно доработаны два рассказа, считающиеся его безусловными шедеврами. Лучше всего о них написал другой великий «мастер ужасов», только уже не девятнадцатого, а двадцатого века, — Г.Ф. Лавкрафт.
В своем исследовании «Сверхъестественный ужас в литературе» он так охарактеризовал эти тексты По: «В двух, внешне менее поэтичных рассказах „Лигейя“ и „Падение дома Ашеров“ — особенно во втором — можно отыскать ту высшую художественность, благодаря которой По занимает место главы в сообществе авторов прозаической миниатюры. Простые и прямолинейные но содержанию, оба эти рассказа обязаны своей высшей магией хитроумному движению темы, проявляющемуся в отборе и расположении эпизодов. „Лигейя“ рассказывает о первой жене высокого и таинственного происхождения, которая умерла, но после смерти с помощью сверхъестественных сил возвращается и завладевает телом второй жены, даже в последний момент навязывая свою внешность ненадолго ожившему трупу жертвы. Несмотря на, возможно, некоторую многословность и неустойчивость, повествование с нарастающей силой движется к жуткой кульминации. „Ашер“, превосходство которого в деталях и пропорциях очевидно, намекает на тайную жизнь неорганических „вещей“ и демонстрирует ненормально связанную троицу объектов в конце долгой и изолированной от внешнего мира истории семьи — брат, его сестра-близнец и их неправдоподобно старый дом имеют одну душу и погибают в одно и то же мгновение».
Насколько можно судить, осенью 1839 года появилась и возможность все-таки издать отдельной книгой сборник рассказов поэта. По провел об этом переговоры с филадельфийским издательством «Ли и Бланшар». Книга, которую решено было назвать «Гротески и арабески» и куда вошло двадцать пять новелл, издатели разделили на два тома. В первый том было включено четырнадцать рассказов, среди которых выделялись «Падение дома Ашеров», «Лигейя», «Морелла» и «Вильям Вильсон». Во второй же том были включены одиннадцать произведений, в том числе «Береника», «Метценгерштейн» и «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля».
Однако еще раньше, чем «Гротески и арабески» попали в руки читателей, произошло одно событие, изменившее к лучшему жизнь По в Филадельфии. Ему удалось устроиться помощником главного редактора в филадельфийский литературный журнал «Бартоне джентльмене мэгэзин».
Владелец и главный редактор этого журнала Уильям Эванс Бартон был весьма своеобразным человеком. Актер по профессии и по призванию, он перебрался из Англии в США в 1834 году, но оказался никому не нужным в качестве театрального деятеля. После нескольких неудачных попыток организовать собственный театр Бартон неожиданно преуспел на ниве журналистики и издательского дела. Созданный им в 1837 году «Джентльмене мэгэзин» выходил значительным тиражом и был одним из наиболее читаемых литературных журналов не только Филадельфии, но и Соединенных Штатов в целом.
Известный американский актер Джозеф Джефферсон, хорошо знавший Бартона, в своих воспоминаниях так отозвался об этом актере и издателе: «Бартон был одним из забавнейших людей, когда-либо живших на свете. Как исполнитель фарсовых ролей он в свое время не знал себе равных… Лицо Бартона напоминало большую географическую карту, на которую были нанесены все испытываемые им чувства…»
Эдгар По предложил в «Джентльмене мэгэзин» свою рецензию и ряд рассказов, которые позднее все были опубликованы на страницах ежемесячника. В письме, отправленном Бартону, поэт предложил свои услуги в качестве помощника редактора и даже описал целую программу развития журнала. Бартон ответил следующим посланием: «Филадельфия, 10 мая 1839 года. Эдгару А. По, эсквайру.
Милостивый государь!
Я уделил должное внимание Вашему предложению. У меня действительно имеется желание заключить в некотором роде договор, наподобие того, что Вы предлагаете, и я не знаю никого, кто мог бы лучше Вас соответствовать моим нуждам. Теперешние расходы журнала до ужасного велики, много больше, чем допустимо при моих тиражах. Я уверен, что издержки мои выше, чем в любом ныне существующем издании, считая и ежемесячники, вдвое превосходящие мой в цене. Конкуренция растет, и соперников с каждым днем все больше.
Давайте остановимся, скажем, на 10 долларах в неделю в течение оставшегося до конца года времени. Если мы решим остаться вместе и дальше, чему я не вижу причин не сбыться, Ваше предложение вступит в силу в 1840 году. Любому из нас надлежит уведомить другого по крайней мере за месяц о намерении расторгнуть договор.
Два часа работы в день за отдельными исключениями будет, я полагаю, вполне достаточно, кроме тех случаев, когда речь пойдет о вещах Вашего собственного сочинения. Так или иначе, Вам всегда легко удастся найти время для любого другого необременительного для Вас занятия — при условии, что Вы не станете использовать Ваши таланты в интересах каких бы то ни было других изданий, стремящихся помешать успеху „ДМ“.
Сегодня в три я обедаю у себя дома. Если захотите разделить со мной доброго барашка, буду рад. Если нет, пишите или заходите ко мне, когда Вам будет угодно.
Засим остаюсь, милостивый государь, Вашим покорным слугой, У.Э. Бартон».
После более детальных переговоров с хозяином «Джентльменс мэгэзин» в мае 1839 года мистер Эдгар Аллан По, эсквайр, был принят на должность помощника главного редактора. В качестве жалованья прижимистый Бартон предложил ему только десять долларов. При этом он, правда, обещал не загружать поэта служебными обязанностями больше двух часов в день. Впоследствии, когда По в очередной раз наладил работу чужого журнала, условия оплаты улучшились.
Начав трудиться у Бартона, поэт сумел несколько упорядочить и жизнь семьи, до этого только и делавшей, что переезжавшей с квартиры на квартиру. В конце 1839 года Эдгар вместе с Вирджинией и Марией Клемм поселились в кирпичном доме вблизи реки Скулкилл, на пересечении Коутс-стрит и Фэрмаунт-драйв. Герви Аллен гак описал жизнь поэта и его домочадцев на новом месте: «Новое жилище По состояло из располагавшихся па первом этаже столовой и гостиной (она же — его рабочий кабинет) и нескольких просторных спален, помещавшихся на втором. Кухня находилась в полуподвале. По-видимому, именно в доме на Коутс-стрит было написано большинство статей и рассказов, появившихся в журнале Грэхема, и, вероятно, здесь же По впервые почудился шорох крыльев „Ворона“. В одной из спален наверху ои иногда проводил целые недели, прикованный к постели болезнью.
Близость реки позволяла По заниматься плаванием — единственным видом физических упражнений, к которому он имел привычку и склонность. С переездом на Коутс-стрит следует также связывать пробуждение у него интереса к природе близлежащих окрестностей. Теперь он часто отправлялся на пикники и лодочные прогулки вверх по рекам Скулкилл и Виссахикон, а иногда и в охотничьи экспедиции… По не держали служанку, и Вирджинию часто видели работающей в маленьком садике перед домом, где она выращивала цветы и ухаживала за несколькими фруктовыми деревьями, в то время как мать хлопотала по дому. Вирджинии хватало самого крошечного клочка земли, чтобы порадовать своего Эдди цветами».
Обустроенный быт к лучшему повлиял и на работоспособность По — запоев не случалось, он усердно трудился в редакции «Бартонс джентльмене мэгэзин». Местный поэт Томас Данн Инглиш вспоминал о том, что Эдгар По в эти годы в Филадельфии ходил «одетым в черный, простенький и довольно потрепанный сюртук… У него были большие горящие глаза, пронизывающий взгляд, манеры же были простыми и естественными, как это и свойственно воспитанному человеку, а его тон и рассуждения завораживали».
В «Бартонс джентльмене мэгэзин» По был не только редактором, но и постоянным автором. На страницах этого издания появились такие его рассказы, как «Падение дома Ашеров», «Вильям Вильсон», «Человек, которого изрубили в куски», а также были переизданы (в том числе и после основательной переработки) многие стихотворения. Среди его прозаических работ того времени стоит особо отметить мистификацию «Дневник Джулиуса Родмена, представляющий собой описание первого путешествия через Скалистые горы Северной Америки, совершенного цивилизованными людьми». В этой длинной истории, изобилующей подробными описаниями пейзажей и местных достопримечательностей, По рассказывает о судьбе экспедиции, которой якобы удалось пересечь североамериканский континент еще в 1791–1794 годах. (В реальности это удалось совершить только отряду М. Льюиса и У. Кларка в 1804–1806 годах.)
«Дневник Джулиуса Родмена» стал публиковаться в журнале Бартона с января 1840 года. Некоторые из читателей даже поверили в правдоподобие придуманного Эдгаром По экспедиционного отчета, но, к сожалению, издание текста не было доведено до конца. К нему охладели и Бартон, и его автор, не сумевший сделать самого главного — объяснить, почему столь удивительное мероприятие так и осталось никому не известным и никем не признанным.
Однако, как и прежде, в Филадельфии По больше всего прославили жесткие критические статьи и ядовитые рецензии. Разделывая в пух и прах американских литераторов, поэт незаметно нажил себе кучу врагов, только и ждавших повода, чтобы наброситься на него в печати. Казалось, само имя Эдгара По уже вызывает болезненную реакцию у многих писателей и критиков. Поэтому и вышедшие в свет в декабре 1839 года «Гротески и арабески» вызвали к жизни как положительные, так и крайне неодобрительные отзывы, причиной которых было не столько качество рассказов, сколько личность их создателя. В результате книги расходились плохо, и даже через два года после их появления на прилавках у издателей нераспроданными оставались еще 750 экземпляров «Гротесков и арабесок».
Помимо клеветы и ругани в прессе, жизнь По все чаще стали осложнять конфликты с Бартоном. Несправедливые требования владельца «Бартонс джентльмене мэгэзин» поэт четко называл «придирками, высокомерием, невежеством и грубостью». И скапливавшееся нервное напряжение Эдгар По принялся разряжать испытанным способом — выпивкой. Томас Инглиш вспоминал, как «шел вечером домой и увидел человека, который никак не мог подняться из сточной канавы. Предположив, что некто споткнулся и упал, я наклонился и помог ему. Оказалось, это был По». Инглиш решил помочь знакомому и повел поэта домой, стараясь удерживать По, который выписывал «по дороге кренделя и зигзаги». Доброта в итоге вышла филадельфийскому «самаритянину» боком — когда Мария Клемм открыла дверь дома По и увидела зятя в таком состоянии, то напустилась на Инглиша: «Вы напоили Эдди, а теперь притащили его домой!»
По также принялся пить на работе, скандаля с окружающими. Несколько раз, будучи в нетрезвом состоянии, поэт жестоко поцапался и с Бартоном. После этого владелец «Бартоне джентльмене мэгэзин» налево и направо начал распространяться о непрекращающемся пьянстве и некомпетентности По.
Окончательный разрыв в отношениях между главным редактором и его помощником произошел после решения Бартона о продаже журнала. Весной 1840 года бывший актер наконец-то смог приступить к воплощению своей давней мечты — купить цирк «Кукс Олимпик», чтобы переделать его в «Национальный театр Филадельфии». Продажа «Бартоне джентльмене мэгэзин» должна была принести новые денежные средства для продолжения этого мероприятия. По осознал, что дальнейшее сотрудничество с Бартоном в любом случае бесперспективно, поэтому после очередного скандала в конце мая 1840 года ушел из «Джентльмене мэгэзин».
Теперь все основные надежды в жизни По возлагал на проект собственного литературного журнала, который планировал назвать «Пенн». (В названии заключалась игра слов — одновременно журнал был поименован в честь Уильяма Пенна, основателя Филадельфии, и в то же время намекал на английское слово «пен» — «ручка».)
В рекламе «Пенна», напечатанной в «Сатэрдей ивнинг пост», было сказано:
«Проспект ежемесячного литературного журнала „Пенн“. Издатель и редактор Эдгар А. По. Филадельфия.
К читающей публике! С тех пор как я сложил с себя обязанности редактора журнала „Сазерн литерери мессенджер“ в начале третьего года пребывания на этом посту, меня не покидала мысль основать новый журнал, сохранив некоторые из главных особенностей упомянутого ежемесячника и полностью либо в значительной мере изменив остальное. Однако в силу множества разнообразных причин исполнение этого намерения приходилось откладывать, и лишь теперь я получил возможность попытаться его осуществить.
Тем, кто помнит первые дни существования ричмондского журнала, о котором идет речь, едва ли нужно говорить, что характерной его чертой была излишняя резкость критических заметок в рубрике, посвященной новым книгам. „Пенн“ сохранит эту суровость в суждениях лишь настолько, насколько того требует справедливость в строжайшем смысле слова. Будем надеяться, что прошедшие годы умерили воинственность критика, не отняв, однако, от него творческой энергии. Впрочем, они, конечно же, не научили его читать книги глазами их издателей, равно как и не убедили в том, что интересы литературы не связаны с интересами истины. Первая и главная цель будущего журнала — приобрести известность в качестве издания, имеющего всегда и по всем предметам суждение честное и смелое. Ведущим его назначением станет утверждение словом и подкрепление делом неотъемлемых прав совершенно независимой критической мысли, чьи преимущества он будет доказывать собственным своим существованием…
Что касается других качеств „Пенна“, то здесь достаточно ограничиться лишь несколькими словами.
Он направит свои усилия на содействие всеобщим интересам словесности безотносительно к отдельным географическим областям, рассматривая в качестве истинной аудитории писателя весь мир. За пределами литературы, в собственном смысле слова, он представит заботам лучших наставников задачи общественного просвещения в предметах наисерьезнейшей важности. Главная цель его заключается в том, чтобы доставлять удовольствие — посредством разнообразия, оригинальности и остроумия. Здесь, однако, уместно заметить, что сказанное в этом проспекте ни в коем случае не следует толковать как намерение осквернить чистоту журнала хотя бы самой малой примесью фиглярства, непристойности или пошлости — пороков, каковыми страдают некоторые из лучших европейских изданий. Во всех областях и жанрах литературы он будет черпать из высочайших и прозрачнейших источников…
Журнал будет стоить пять долларов, которые можно внести заранее или при получении первого номера, который выйдет в свет первого января 1841 года».
По уже начал собирать материалы для этого первого номера и даже пытался организовать подписку. Однако в самом начале 1841 года поэт неожиданно тяжело заболел. (Что с ним точно случилось, неизвестно: может быть, действительно болезнь, а может — очередной запой.) А уже в феврале 1841 года в США разразился финансовый кризис, сопровождавшийся приостановкой деятельности многих банков. В этих условиях об организации нового коммерческого предприятия, да еще и в издательской сфере, нечего было и мечтать.
Проект «Пенн» пришлось отложить в долгий ящик, и По вновь принялся за поиски постоянной работы. Неожиданная удача улыбнулась ему на уже знакомом месте.
Еще в октябре 1840 года Бартону все-таки удалось сбыть с рук «Бартоне джентльмене мэгэзин», продав журнал филадельфийскому адвокату Джорджу Рексу Грэхему, владельцу ежемесячника «Эткинсоне кэскет». Новый хозяин не только быстро переименовал издание в «Грэхеме ледис энд джентльмене мэгэзин», но и запланировал целую программу по улучшению содержания и распространения журнала. Например, Грэхем резко увеличил гонорары публиковавшимся в журнале авторам. Герви Аллен специально отметил это в своей книге: «Кроме того, он по-новому подошел к вознаграждению сотрудничающих с ним авторов, намного увеличив гонорары. Лонгфелло, например, получал за стихотворение 50 долларов, часто и больше. Поэту-песеннику Джорджу Моррису заранее гарантировалась такая же сумма за любую написанную им песню, как бы плоха она ни оказалась. За роман „Острова в заливе“ („Джек Тайер“) Фенимору Куперу заплатили 1800 долларов, хотя Грэхем сам признал, что эта публикация не прибавила журналу ни единого нового подписчика. Щедро платили и другим писателям — разумеется, учитывая степень одаренности и популярности».
Одним из моментов этой программы обновления журнала стало приглашение Эдгара Аллана По на должность редактора книжных рецензий. По некоторым сведениям, поэта рекомендовал Грэхему сам Уильям Бартон. Интересно — что за чувство руководило им в этот момент: реальная удивительная незлопамятность и желание помочь бывшему сотруднику? Или стремление сделать гадость Грэхему, которому еще предстояло столкнуться с буйным нравом американского гения пера?
Но пока для Эдгара По ситуация развивалась просто блестяще. 4 февраля 1842 года Грэхем с ходу положил ему жалованье восемьсот долларов в год, не считая гонораров. В отличие от Бартона, новый владелец, видимо, осознавал весь талант поэта и потому старался не вмешиваться в его литературные дела, приветствуя все публикации По. Поэтому за полтора года работы на Грэхема По сумел опубликовать в «Грэхеме ледис энд джентльмене мэгэзин» семь новых рассказов, в том числе «Убийство на улице Морг» и «Низвержение в Мальстрем», а также пятнадцать эссе и пятьдесят одну рецензию.
«Убийство на улице Морг» справедливо считается одним из самых известных рассказов Эдгара Аллана По, потому что именно с этого текста начал свое триумфальное шествие по планете литературный детектив. В создании новеллы, строящейся на подробном рассказе о постепенном распутывании истории преступления и обличении виновного, По сумел проявить всю свою недюжинную склонность к логике, рациональному мышлению и умению разгадывать любые ребусы и криптограммы. Его излюбленный герой — Непогрешимый Логик — в детективах получил самое совершенное воплощение.
Другое дело, что изначально По выбрал в виде активного расследователя запутанных дел не слишком правдоподобного персонажа. На первой странице «Убийства на улице Морг» герой-рассказчик сообщает читателям: «Весну и часть лета 18… года я прожил в Париже, где свел знакомство с неким мосье С.-Опостом Дюпеном. Еще молодой человек, потомок знатного и даже прославленного рода, он испытал превратности судьбы и оказался в обстоятельствах столь плачевных, что утратил всю свою природную энергию, ничего не добивался в жизни и меньше всего помышлял о возвращении прежнего богатства. Любезность кредиторов сохранила Дюпену небольшую часть отцовского наследства, и, живя на ренту и придерживаясь строжайшей экономии, он кое-как сводил концы с концами, равнодушный к приманкам жизни. Единственная роскошь, какую он себе позволял, — книги — вполне доступна в Париже… Если бы наш образ жизни в этой обители стал известен миру, нас сочли бы маньяками, хоть и безобидными маньяками. Наше уединение было полным. Мы никого не хотели видеть. Я скрыл от друзей свой новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя».
Вряд ли бы такой персонаж-неврастеник, как Дюпен, смог бы усердно распутывать столь сложные дела, как в «Убийстве на улице Морг», так и в последующих детективах с его участием — «Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо». Право слово, Шерлок Холмс, как профессиональный детектив-любитель, в таких расследованиях выглядит куда правдоподобнее.
Но в любом случае, Огюст Дюпен был первым персонажем-следователем, и именно он стал прообразом всех канонических детективов, полагающихся в расследовании не на кулаки, а на логику и здравый смысл. Он это даже специально подчеркивает в беседе с героем-рассказчиком: «Плохо же вы себе представляете индуктивный метод мышления — умозаключение от факта к его причине. Выражаясь языком спортсменов, я бил по мячу без промаха. Я шел по верному следу. В цепочке моих рассуждений не было ни одного порочного звена, я проследил ее всю до конечной точки».
Расследуя зверские убийства на улице Морг, Дюпен постоянно и неопровержимо логичен, объясняя любые, казалось бы самые запутанные и противоречивые, свидетельства: «Вы не заметили самого характерного. А следовало бы заметить! Свидетели, как вы правильно указали, все одного мнения относительно хриплого голоса; тут полное единодушие. Что же до визгливого голоса, то удивительно не то, что мнения разошлись, а что итальянец, англичанин, испанец, голландец и француз — все характеризуют его как голос иностранца. Никто в интонациях визгливого голоса не признал речи соотечественника. При этом каждый отсылает нас не к нации, язык которой ему знаком, а как раз наоборот. Французу слышится речь испанца: „Не поймешь, что говорил, а только, скорее всего, язык испанский“. Для голландца это был француз; впрочем, как записано в протоколе, „свидетель по-французски не говорит, допрашивается через переводчика“. Для англичанина это звучит как речь немца; кстати, он „по-немецки не разумеет“. Испанец „уверен“, что это англичанин, причем сам он „по-английски не знает ни слова“ и судит только по интонации, — „английский для него чужой язык“. Итальянцу мерещится русская речь — правда, „с русскими говорить ему не приходилось“. Мало того, второй француз, в отличие от первого, „уверен, что говорил итальянец“; не владея этим языком, он, как и испанец, ссылается „на интонацию“. Поистине, странно должна была звучать речь, вызвавшая подобные суждения, речь, в звуках которой ни один из представителей пяти крупнейших европейских стран не узнал ничего знакомого, родного! Вы скажете, что то мог быть азиат или африканец. Правда, выходцы из Азии или Африки нечасто встречаются в Париже, но, даже не отрицая такой возможности, я хочу обратить ваше внимание на три обстоятельства. Одному из свидетелей голос неизвестного показался „скорее резким, чем визгливым“. Двое других характеризуют его речь как торопливую и неровную. И никому не удалось разобрать ни одного членораздельного слова или хотя бы отчетливого звука».
И в итоге Дюпен раскрывает дело, в котором виновником оказывается самый невероятный преступник: «Если присоединить к этому картину хаотического беспорядка в спальне, вам останется только сопоставить неимоверную прыть, сверхчеловеческую силу, лютую кровожадность и чудовищную жестокость, превосходящую всякое понимание, с голосом и интонациями, которые кажутся чуждыми представителям самых различных национальностей, а также с речью, лишенной всякой членораздельности. Какой же напрашивается вывод? Какой образ возникает перед вами?»
Думаю, все прекрасно помнят, что убийцей оказался сбежавший от хозяина орангутан, а Огюст Дюпен записал первую невероятную победу в историю своих детективных подвигов.
«Убийство на улице Морг» поразительно еще и тем, что в нем уже заложен весь набор характерных ходов, к которым по-прежнему прибегают любые создатели детективов, — от обвинения невиновного в преступлении до финального посрамления полиции, которая изначально пошла по ложному следу. И если, как уже говорилось, решающий вклад Эдгара Аллана По в становление научной фантастики или хоррора иногда подвергают сомнению, то с его приоритетом в области детективной литературы лучше не спорить — все самое характерное и эталонное, все то, что делает литературный детектив — детективом, заложил в него именно автор «Убийства на улице Морг».
В 1842 году Эдгар По достаточно близко сошелся с Грэхемом, бывал на званых обедах в его доме, общался и с другими филадельфийскими литераторами — уже упомянутым Томасом Данном Инглишем, Робертом Салли и Томасом Майн Ридом. Однако близкими друзьями поэта сумели стать лишь очень экстравагантные жители города на реке Делавэр. Это были Фредерик Уильям Томас и Генри Бек Хирст, а также Джордж Липпард и художник-иллюстратор Джон Сартейн. Из этой публики самым удивительным персонажем был Липпард, которого Герви Аллен описал так: «Липпард имел обыкновение ночевать в заброшенном доме на площади Франклина, около сотни пустующих комнат которого были открыты для всякого рода самочинных постояльцев, не желавших отягощать себя расходами на жилье. Липпард почивал, подложив под голову саквояж, и видел во сне сплошные кошмары. Место это он прозвал „монашеской обителью“ и сочинил о нем сумасшедший „готический“ роман, где было все — ухмыляющиеся черепа, скитающиеся по темным коридорам зловещие фигуры в капюшонах, таинственные тени, скользящие по залитому лунным светом полу. В других своих книгах и пьесах он бичевал ханжество филадельфийских обывателей, разоблачая скрывавшиеся за ним безнравственность и порочность. Книги эти вызывали бури протеста в местном обществе, а представление одной из пьес было прервано разъяренной и негодующей толпой во главе с мэром города. Через Хирста Липпард, видимо, познакомился с По. Все трое были в известном смысле братьями по духу».
Однако самым близким другом поэта, вдохновительницей и музой оставалась его жена. Не менее прочной опорой в тяжелой жизни Эдгара По была и его теща. Вирджиния и Мария спокойно терпели запои поэта, выхаживали его во время приступов пьянства, терпеливо переносили очередные периоды безработицы и безденежья.
Впрочем, в годы работы поэта на Грэхема семья По переживала краткий период благоденствия. Писатель даже сумел купить в дом на Коутс-стрит кровать с пологом, фарфоровый сервиз, пианино и арфу, на которой любила играть Вирджиния. Герви Аллен так изобразил картину счастливых дней семьи По в Филадельфии: «Вечерами она пела ему, сидя у камина, а миссис Клемм занималась рукоделием; иногда он читал им глуховатым голосом, способным потревожить даже призраков, свои стихи или какой-нибудь жуткий рассказ, держа в руках испещренную красивым и четким почерком рукопись, свернутую в свиток, точно древний манускрипт (он имел привычку писать на листках нотной бумаги, склеенных краями в длинную ленту)».
А коварная и злокозненная судьба словно бы наблюдала за этим временным семейным счастьем, готовясь нанести самый неожиданный и подлый удар поэту…
Глава 5
ГОДЫ БЕСПЛОДНЫХ НАДЕЖД
Катастрофа в семье По разразилась в конце января 1842 года. Вечером Вирджиния играла па арфе, чтобы развлечь гостей. Вдруг она закашлялась, и у нее из горла хлынула кровь. Кровотечение было настолько сильным, что несчастная молодая женщина упала в обморок. Эдгар По подхватил жену на руки и отнес в ее комнату. Срочно вызванный врач Джон К. Митчелл диагностировал, что Вирджинию настиг фамильный недуг семьи По — туберкулез, причем уже в очень опасной фазе.
Удар для поэта был слишком сильным. В самом прямом смысле — у него едва не случился сердечный приступ. Затем По принялся пить и в пьяном состоянии бесцельно бродить по улицам. Всего лишь одна угроза потери Вирджинии смогла нарушить хрупкое равновесие между отточенным и холодным разумом По и скрытым безумием, угнездившимся в его подсознании. Несколько последующих лет душа поэта будет постоянно колебаться между обманчивой надеждой и беспросветным отчаянием, разрываясь между этими крайними чувствами. Эти ощущения даже вызвали к жизни известнейший рассказ По «Колодец и маятник».
Переживания человека, оказавшегося в лапах инквизиции и с трудом избегающего гибели, сопровождаются в новелле описанием эмоционального перехода от отчаяния к надежде и вновь к отчаянию. А из ее финала видно, что в глубине души По понимал — Вирджиния, скорее всего, обречена, и спасти ее, так же как и героя «Колодца и маятника», сможет только чудо. Ведь своими силами главный персонаж истории сумел лишь оказаться на краю смерти: «Двукратное мое спасенье подстрекнуло инквизиторскую месть, игра в прятки с Костлявой шла к концу. Камера была квадратная. Сейчас я увидел, что два железных угла стали острыми, а два других, следственно, тупыми… Камера тотчас приняла форму ромба… Я упирался, но смыкающиеся стены неодолимо подталкивали меня. И вот уже на твердом полу темницы не осталось ни дюйма для моего обожженного, корчащегося тела. Я не сопротивлялся более, но муки души вылились в громком, долгом, отчаянном крике. Вот я уже закачался на самом краю — я отвел глаза…
И вдруг — нестройный шум голосов! Громкий рев словно множества труб! Гулкий грохот, подобный тысяче громов! Огненные стены отступили! Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя сознанье, уже падал в пропасть. То был генерал Лассаль. Французские войска вступили в Толедо. Инквизиция была во власти своих врагов».
Если состояние заболевшей жены ухудшалось, то Эдгар По не отходил от ее постели, но стоило кризису миновать, как начинался очередной запой. Один из его приятелей, поэт и составитель антологий Руфус Грисвольд, с которым
По познакомился весной 1841 года, позднее так описывал состояние супруга Вирджинии: «Он бродил по улицам, охваченный не то безумием, не то меланхолией, бормоча невнятные проклятия, или, подняв глаза к небу, страстно молился (не за себя, ибо считал или делал вид, что считает душу свою уже проклятой, но во имя счастья тех, кого в тот момент боготворил); или же, устремив взор в себя, в глубины истерзанного болью сердца, с лицом мрачнее тучи, он бросал вызов самым свирепым бурям и ночью, промокнув до нитки, шел сквозь дождь и ветер, отчаянно жестикулируя и обращая речи к неведомым духам, каковые только и могли внимать ему в такую пору, явившись на зов из тех чертогов тьмы, где его мятущаяся душа искала спасения от горестей, на которые он был обречен самой своей природой…»
Сам же По охарактеризовал положение, в котором он очутился в 1846 году, в одном из более поздних своих писем: «Вы спрашиваете, могу ли я „хотя бы намеком дать Вам понять“, в чем состояло „ужасное несчастье“, ставшее причиной тех „странностей в поведении“, о которых я столь глубоко сожалею. Да, я могу Вам ответить, и не только намеком. „Несчастье“ это было самым страшным из тех, что могут постичь человека. Шесть лет назад моя жена, которую я любил так, как не любил ни один смертный, повредила внутренний кровеносный сосуд, когда пела. Состояние ее сочли безнадежным. Уже навеки простившись с нею, я пережил все муки, которые несла мне ее кончина. Однако ей сделалось лучше, и ко мне вернулась надежда. Через год у нее снова лопнул сосуд. Все повторилось для меня сначала. Потом снова, снова, снова и снова — через разные промежутки времени. И всякий раз, когда к ней подступала смерть, меня терзали все те же муки. С каждым новым обострением болезни я любил жену все нежнее и все отчаяннее держался за ее жизнь. Но, будучи от природы человеком чувствительным и необычайно нервным, я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления. В этих состояниях совершенной бессознательности я пил — один Господь знает, сколько и как часто».
Пьянство в конце концов привело Эдгара По к окончательному разрыву с Джорджем Грэхемом. В марте 1842 года поэт жестоко поругался с другим редактором, Чарльзом Петерсеном, заявив, что не в состоянии с ним работать. А затем и вовсе заявил, что уходит из журнала, который назвал полным «жалких рассуждений». В раздражении Грэхем предложил место Эдгара По уже упоминавшемуся Руфусу Грисвольду. Немного подумав, тот согласился. В результате когда пришедший в себя после запоя По явился в редакцию, то с удивлением увидел, что за его столом сидит его хороший знакомец. Поэту все стало ясно, и, взбешенный, он удалился, хлопнув дверью.
Эдгар По вновь остался без постоянной работы, да еще с тяжелобольной супругой на руках. Он тщетно пытался устроиться на службу чиновником в местную таможню, старался заработать на жизнь журналистикой и прозой. Однако доход интеллектуальные труды по-прежнему приносили мизерный, и Марии Клемм все чаще и чаще приходилось продавать вещи из дома, чтобы просто прокормить бедствующую семью. В конец концов им пришлось даже уехать из привычного дома и перебраться в более скромное помещение на Спринг-гарден-стрит.
О тяжести запоев По свидетельствует очередной случай, записанный в воспоминаниях Мэри Деверо. И, при всем скептическом отношении специалистов к этому источнику, в данном случае мемуаристка явно рассказывает о реальном происшествии. В конце июля 1842 года Эдгар По действительно посетил Нью-Йорк, чтобы договориться об издании новой книги рассказов. Однако поэт якобы запил и, будучи в состоянии почти безумия, вспомнил о своей старой подруге Мэри Деверо (теперь уже — миссис Мэри Дженнинг). Грязный и всклокоченный, с огромным трудом он нашел ее дом в Джерси-сити (штат Нью-Джерси). Дальнейшее Мэри Дженнинг описывала так: " Мистер По не застал нас с сестрой дома, и, когда мы вернулись, дверь нам открыл он сам. Мы поняли, что у него запой и что он не был дома уже несколько дней. "Так, значит, вы вышли замуж за этого проклятого!.. — сказал он мне. — Любите ли вы его на самом деле? По любви ли вы за него вышли?" Я ответила: "До этого никому нет дела, это касается только моего мужа и меня". — "Вы его не любите, — сказал он тогда. — Ведь вы любите меня! Вы же знаете сами"".
Герви Аллен дополняет этот эпизод следующими подробностями: "Далее нам сообщают, что По остался к чаю, выпив, правда, только одну чашку. Но и она, кажется, произвела поразительное действие, ибо во время разговора за столом он сильно разволновался и, схватив стоявшее перед ним блюдо с редисом, принялся с такой яростью кромсать овощи столовым ножом, "что кусочки так и полетели во все стороны, и это всех очень позабавило". После "чая" По потребовал музыки, настаивая, чтобы Мэри исполнила его любимую песню, которую пела ему еще в Балтиморе, — "Приди на грудь ко мне, и улетят тревоги".
Выслушав песню, поэт неожиданно бросился из дома вон. Лишь через несколько дней приехавшая в Нью-Йорк Мария Клемм, при помощи миссис Дженнинг, организовала поиски пропавшего зятя. С огромным трудом Эдгара По нашли в лесу около Джерси-сити в совершенно невменяемом состоянии и отвезли назад, в Филадельфию".
Очередной раз оказавшись в ситуации, когда жизнь, казалось бы, полностью рухнула, Эдгар По попытался вновь вернуться к идее собственного журнала. Теперь он должен был назваться "Стайлус". Но так же, как и нереализованный "Пенн", этот гипотетический журнал должен был стать идеалом и примером для остальных литературных журналов Америки. При всей утопичности такого проекта в январе 1843 года идея со "Стайлусом" вроде бы получила шансы на реализацию — Томас Кларк, редактор журнала "Филадельфия сатэрдей мьюзеум", решил поддержать издание Эдгара По. Он даже предложил поэту половинное партнерство и согласился вложить в журнал свои деньги.
Обнадеженный По выпустил широковещательный рекламный проспект "Стайлуса", вышедший в "Сатэрдей мьюзеум" в феврале 1843 года и подписанный фамилиями совладельцев — "Кларк и По".
Но вскоре проект опять затормозился из-за финансовых проблем, и По вновь озаботился поисками постоянной работы. Познакомившись при помощи своего друга Фредерика Томаса с Робертом Тайлером, сыном тогдашнего президента США Джона Тайлера, поэт попросил его организовать аудиенцию в Белом доме. Судя по всему, он рассчитывал, что президент поможет ему устроиться на службу хотя бы в городское таможенное управление Филадельфии.
8 марта 1843 года По прибыл в Вашингтон, но почти сразу же тяжело запил. Он остановился в меблированных комнатах "Фуллерсотель", где в первый же вечер попал на дегустацию портвейна, организованную гостеприимным хозяином. С этого момента Эдгар По почти не приходил в себя. Знакомых пугал даже его внешний вид — он упорно ходил по улицам в черном, испанского покроя плаще, который вывернул наизнанку.
В итоге, встретившись с По, помятым, полупьяным и по-прежнему облаченным в вывернутый наизнанку плащ, Р. Тайлер пришел в ужас и отказался даже от мысли об организации приема у президента. Друзья с трудом привели Эдгара По в порядок и 13 марта 1843 года отправили его из Вашингтона в Филадельфию, где нетрезвого зятя встретила на перроне Мария Клемм. В дальнейшем Тайлер наотрез отказался общаться с По, и от надежды получить протекцию у самого президента пришлось отказаться. Так развеялось очередное упование поэта на то, чтобы получить постоянную службу, приносящую хоть какой-то стабильный доход.
Впрочем, очередной приступ скрытого безумия, провоцировавшего запои, у Эдгара По довольно быстро сменился этапом продуктивной и производительной работы, во время которой поэт вновь проявил чудеса логики и здравомыслия. Да и сама жизнь семейства По в новом доме на Спринг-гарден-стрит постепенно стала налаживаться. Одна из соседок поэта, в те годы — всего лишь школьница, вспоминала, что "миссис Клемм и ее дочь вместе поливали цветы… Они всегда казались веселыми и счастливыми, и часто, заворачивая за угол, я слышала смех миссис Клемм. Миссис Клемм постоянно хлопотала по дому. По утрам я наблюдала, как она мела двор, мыла окна и крыльцо и даже белила ограду".
На Марии Клемм, как и обычно, продолжала держаться повседневная жизнь семьи. Впоследствии знаменитый писатель, а тогда еще просто капитан Томас Майн Рид, чуть ранее познакомившийся с По и его домочадцами, писал о ней: "Она была неусыпным стражем этого дома, охранявшим его от всего на свете… Она была единственной служанкой, содержавшей дом в чистоте; единственным посыльным, осуществлявшим постоянную свянь поэта с его издателями… И только она единственная отправлялась на рынок, откуда приносила отнюдь не "сезонные деликатесы", а то необходимое, что спасает от голода". Одну из комнат в доме на Спринг-гарден-стрит Марии Клемм удалось сдать жильцам, что дало пусть небольшой, но гарантированный приток долларов на проживание.
А Эдгар По тем временем продолжал трудиться над прозой. После ухода из "Грэхеме мэгэзин" им были созданы известные рассказы "Тайна Мари Роже" и "Маска Красной смерти", которые, кстати, Грэхем с радостью поместил на страницах своего журнала. Однако наибольший успех среди всех прозаических произведений Эдгара По того времени выпал на рассказ "Золотой жук". Эта история появилась на страницах журнала "Доллар ньюспейпер" и получила приз в сто долларов "за лучший рассказ". "Золотой жук" безусловно относится к числу самых известных произведений писателя, в котором в удивительной гармонии сочетались таланты По — создателя приключенческих произведений и По — творца детективов.
В самом начале истории герой-рассказчик посещает своего друга Уильяма Леграна, поселившегося на острове Салливан, том самом, где стоит форт Моултри, в котором служил Эдгар По. Обитает Легран там, как отшельник, с одним-единственным спутником — своим слугой-негром Юпитером. Во время беседы с приятелем он рассказывает, как поймал некоего жука, вроде бы еще неизвестного науке: "Он ослепительно золотой, величиной с крупный лесной орех, и на спине у него три пятнышка, черных как смоль. Два круглых повыше и одно продолговатое книзу. А усики и голову… — Где же там олово, масса Вилл, послушайте-ка меня, — вмешался Юпитер, — жук весь золотой, чистое золото, внутри и снаружи; только вот пятна на спинке. Такого тяжелого жука я еще в жизни не видел".
Легран пытается нарисовать на каком-то клочке бумажки этого жука, однако его друг почему-то видит на ней не насекомое, а череп. Они начинают ссориться, но тут незадачливый энтомолог неожиданно погружается в глубокое размышление: "Некоторое время он разглядывал свой рисунок, словно изучая его. Потом встал и, забрав свечу со стола, пересел на сундук в другом конце комнаты. Там он снова уставился на бумагу, поворачивая ее то так, то эдак, однако хранил молчание".
Друзья вновь встречаются только через месяц, и Легран тут же вовлекает своего спутника в странные поиски, заканчивающиеся очень своеобразно. Наконец-то поймав пресловутого золотого жука, энтомолог-любитель заставляет Юпитера залезть на дерево, где негр неожиданно находит человеческий череп. Легран приказывает слуге пропустить жука на бечевке через глазницу черепа: "Во время этого диалога Юпитер был скрыт листвой дерева. Но жук, которого он спустил вниз, виднелся теперь на конце шнурка. Заходящее солнце еще освещало возвышенность, где мы стояли, и в последних его лучах жук сверкнул, как полированный золотой шарик. Он свободно свисал между ветвей дерева, и если б Юпитер сейчас отпустил шнурок, тот упал бы прямо к нашим ногам. Легран быстро схватил косу и расчистил участок диаметром в девять-двенадцать футов, после чего он велел Юпитеру отпустить шнурок и слезать поскорее вниз.
Забив колышек точно в том месте, куда упал жук, мой друг вытащил из кармана землемерную ленту. Прикрепив ее за конец к стволу дерева, как раз напротив забитого колышка, он протянул ее прямо, до колышка, после чего, продолжая разматывать ленту и отступая назад, отмерил еще пятьдесят футов. Юпитер с косой в руках шел перед ним, срезая кусты ежевики. Дойдя до нужного места, Легран забил еще один колышек и, принимая его за центр, очистил круг диаметром примерно в четыре фута. Потом он дал по лопате мне и Юпитеру, сам взял лопату и приказал нам копать".
Результат раскопок оказывается самым невероятным: "Мы отрыли продолговатый деревянный сундук, прекрасно сохранившийся. Необыкновенная твердость досок, из которых он был сколочен, наводила на мысль, что дерево подверглось химической обработке, вероятно, было пропитано двухлористой ртутью. Сундук был длиной в три с половиной фута, шириной — в три фута и высотой — в два с половиной. Он был надежно окован железными полосами и обит заклепками. Перекрещиваясь, железные полосы покрывали сундук, образуя как бы решетку. С боков сундука под самую крышку было ввинчено по три железных кольца, всего шесть колец, так что за него могли взяться разом шесть человек. Взявшись втроем, мы сумели только что сдвинуть сундук с места. Стало ясно, что унести такой груз нам не под силу. По счастью, крышка держалась лишь на двух выдвижных болтах. Дрожащими руками, не дыша от волнения, мы выдернули болты. Мгновение, и перед нами предстало сокровище. Когда пламя фонарей осветило яму, от груды золота и драгоценных камней взметнулся блеск такой силы, что мы были просто ослеплены".
Это оказался клад, зарытый легендарным пиратом — капитаном Киддом. Окончание рассказа представляет собой подробное изложение того, как Легран, случайно заполучивший в свои руки старый пергамент-инструкцию, сумел раскрыть зашифрованное описание места, где было спрятано пиратское сокровище.
В этой замечательной новелле, по сей день — одной из лучших о поисках укрытых в земле кладов, По не только успешно проявил свои таланты логика и разгадывателя любых головоломок и шифров. Он прежде всего сотворил почти безупречный текст, в котором уравновешиваются чисто художественные приемы детектива, построенного на раскрытии загадки, романтическая аура, присущая любым пиратским историям, и ненавязчивый юмор, проявленный и в описании постоянных недоумений героя-рассказчика, и при создании образа анекдотичного слуги Юпитера.
Неудивительно, что читатели оказались в полном восторге от текста Эдгара По. Рассказ вызвал настоящую сенсацию, в печати его создателя лестно сравнивали с самим Даниелем Дефо, а весь тираж "Доллар ньюспейпер" с "Золотым жуком" был раскуплен почти моментально.
Однако вроде бы триумфальная история с этой новеллой неожиданно вызвала к жизни ситуацию, продемонстрировавшую — насколько предвзято и неодобрительно относились к Эдгару По "собратья по перу". Филадельфийский журналист и драматург Фрэнсис Даффи заявил в печати, что "Золотой жук" является "мусором", а заплатили за него, наверное, всего долларов десять. От этого высказывания создатель рассказа почему-то пришел в такую ярость, что подал на Даффи в суд за клевету. Впрочем, судебное разбирательство было очень коротким — 24 июля 1843 года было подписано соглашение, согласно которому Даффи должен был принести По извинения в печати, а поэт отзывал свой иск о клевете.
Другим откровенным печатным выпадом против Эдгара По стал роман Томаса Данна Инглиша "Судьба пьяницы", в котором поэт изображался алкоголиком, закоренелым лгуном и аморальным типом, который "не церемонясь присваивает себе идеи других и вообще является воплощением предательства и лжи". Роман этот начал публиковаться по частям в конце 1843 года в "Сатэрдей мьюзеум".
К сожалению, все эти инсинуации по-прежнему подкреплялись периодическими запоями По. Например, в августе 1843 года, когда местные журналисты собрали пятнадцать долларов, чтобы хоть как-то поддержать семью поэта, он их тут же пропил. Буквально через час его нашли мертвецки пьяным у кафе на Декейтер-стрит. Слухи о жестоких запоях По также распространялись всё шире. Даже двоюродный брат поэта Уильям По в письме, где формально поздравлял Эдгара с получением премии за "Золотого жука", не преминул лишний раз предостеречь кузена от "слишком частого обращения к бутылке".
Поскольку с публикацией прозы дела шли ни шатко ни валко, Эдгар По решил читать публичные лекции по литературе. В конце-то концов, именно чтения в присутствии живой публики помогли Диккенсу стать одним из самых богатых писателей своего времени. И, казалось, вроде бы сначала По не прогадал. На первую его лекцию, состоявшуюся 21 ноября 1843 года в филадельфийской церкви на Джулиан-стрит, набилось столько народу, что многие желающие просто не смогли войти внутрь здания. Достаточно успешными были и последующие чтения, в том числе и в Балтиморе, в зале заседаний местной масонской ложи.
Переиздание своих рассказов Эдгар По попытался возобновить при помощи брата Джорджа Грэхема. Рассчитывая на самый широкий охват читателей, публикатор запланировал выпуск отдельных новелл ценой в двенадцать центов. Называться это мероприятие должно было "Единообразное серийное издание прозаических произведений Эдгара А. По". К сожалению, после выхода в свет "Убийства на улице Морг" и "Человека, которого изрубили в куски" стало ясно, что серийное издание расходится плохо, и его пришлось прекратить.
Очередная неудача укрепила Эдгара По в представлении о том, что в Филадельфии он уже не может надеяться не только на успех, но даже на сколько-нибудь пристойное существование. Поэт вновь решил, что сможет изменить свою судьбу, резко сменив место жительства. И поэтому, как только Вирджинии стало получше и кровохарканье на время прекратилось, По опять отправился в Нью-Йорк.
6 апреля 1844 года Эдгар По и Вирджиния вновь поселились в самом огромном мегаполисе Америки, в пансионе на Гринвич-стрит. Здоровье супруги поэта в это время заметно улучшилось. По писал, что Вирджиния "почти не кашляет и по ночам не потеет. Сейчас она зашивает мои штаны, которые я разорвал о гвоздь". Поэт же занялся усиленной литературной работой, итогом которой стала самая, пожалуй, блестящая мистификация во всей литературной карьере Эдгара Аллана По.
Поделиться книгой: