Помоги проекту - поделись книгой:
Вирджинский университет в Шарлотсвилле, куда решил поступить Эдгар По, был воплощенной мечтой третьего президента США Томаса Джефферсона. Он утверждал, что университет одновременно должен быть не только научным и образовательным центром, но и примером студенческого самоуправления. Увы, с последним дела с ходу не заладились. Вместо учебы студенты скандалили и бойкотировали преподавателей, а то и периодически дрались на дуэлях. В итоге очень быстро самоуправление пришлось отменить, университет подчинили профессорскому совету, но привычка к вольной жизни у вирджинского студенчества сохранилась.
Вот в эту буйную атмосферу университетской жизни и окунулся молодой поэт, записавшийся на курс, где изучали латынь, греческий, французский и итальянский языки.
Однако главная проблема новой жизни для Эдгара По заключалась в том, что Джон Аллан явно собирался держать его в черном теле. Прижимистый шотландец, даже став одним из богатейших людей Вирджинии, считал, что для пасынка будет полезным вести такую же жизнь, какую вел его отчим, — во всем себя ограничивать, строго подчиняться старшим и давать отчет за любой потраченный цент. Артистичный и взбалмошный Эдгар пытался следовать этим предписаниям, но получалось это у него плохо. К тому же постоянно возникали непредвиденные расходы — вроде необходимости нанять слугу, чтобы он следил за вещами, стирал их и убирал в комнате. (Так, между прочим, поступали все студенты университета.) Аллан же воспринимал подобные поступки как откровенную блажь и не желал давать на них деньги.
В глазах соучеников По начинал выглядеть откровенным нищим, вынужденным экономить на всем. Это уязвляло гордость молодого поэта и заставляло искать какие-то иные пути для поправки своего финансового положения. Последней каплей стала ситуация, в которой Эдгар попросил приемного отца оплатить счет за годичное обучение и выслать еще денег на проживание. Аллан счет скрупулезно оплатил и добавил ровно один доллар на расходы пасынку. По пришел в ярость и решил поправить свои дела, выиграв деньги в карты.
Увы, это лечение оказалось существенно хуже болезни. Мало того, что проигрывал Эдгар куда чаще, чем выигрывал, у него еще и проснулась настоящая страсть к игре, что и неудивительно, учитывая наследственную склонность к безумию и безрассудству. И, впадая в азарт, молодой поэт «словно погружался в глубины своего природного, не знавшего границ, безрассудства». Карточные долги По росли день ото дня, и он принялся расплачиваться за них оригинальным образом, о котором Герви Аллен написал так: «Долги его росли особенно быстро из-за расходов на одежду. Сами по себе эти траты не могли составить слишком большой суммы — даже самый отъявленный молодой щеголь не смог бы накупить за год столько одежды, чтобы навлечь на себя обвинения в расточительстве со стороны такого обеспеченного человека, как Джон Аллан, который и сам привык жить на широкую ногу. Беда в том, что По, по всей видимости, платил одеждой и заказами на платье свои карточные долги, а их у него становилось тем больше, чем сильнее захватывала его страсть к игре. Поговаривали, что ему не хватило целых семнадцати пальто, сшитых из лучшего сукна, чтобы расплатиться за одну несчастливую ночь, проведенную за ломберным столиком».
Дальше — хуже: один из приятелей поэта утверждал, что «страсть По к крепким напиткам была такой же неумеренной и обращавшей на себя внимание, как страсть к картам». Именно в университете природная склонность Эдгара По к алкоголизму проявилась во всем своем пугающем масштабе. Его соученики вспоминали о том, что он мог напиться буквально с одного стакана. В таком состоянии будущий писатель становился почти невменяемым, плохо себя контролировал и мог уйти в запой на несколько дней.
При этом в периоды душевного спокойствия Эдгар По был способен много работать и успешно учиться. Ему «удивительно легко давались латынь и французский, на которых он бегло говорил и читал, хотя нельзя сказать, чтобы его знание этих языков отличалось большой глубиной. К греческому он был равнодушен. Нередко он являлся на занятия, не подготовив ни строчки из заданного для чтения отрывка. Однако ум его был столь остр, а память столь превосходна, что ему хватало и нескольких минут, чтобы приготовить лучший в классе ответ. Для этого ему нужно было лишь „подчитать“ урок прямо перед лекциями. Эта изумительная способность позволяла ему всегда быть в числе лучших студентов и вызывала восхищение, а еще чаще — зависть товарищей».
В университете Эдгар По не только продолжил писать стихи, но и перешел к сочинению прозаических текстов. Один из его сокурсников, Томас Гуд Такер, вспоминал: «Однажды По прочел друзьям какой-то очень длинный рассказ, и те, желая над ним подшутить, стали обсуждать достоинства произведения в весьма ироническом духе, заметив, между прочим, что имя героя — Гаффи — встречается в тексте слишком часто. Гордость его не могла снести столь откровенной насмешки, и в приступе гнева он, прежде чем ему успели помешать, швырнул рукопись в пылающий камин; так был утрачен рассказ незаурядных достоинств и, в отличие от других его сочинений, очень забавный и напрочь лишенный обычного сумрачного колорита и печальных рассуждений, сливающихся в сплошной непроницаемый мрак». После этого за По на какое-то время закрепилось ироническое прозвище Гаффи, и остывший от приступа ярости поэт на него даже не обижался.
У Эдгара По в это время также открылся и талант художника-графика. Его хороший приятель Джордж Майлз вспоминал, что «По любил читать из разных поэтов, а также, и свои собственные сочинения, приводившие его друзей в восторг и весьма их развлекавшие; внезапно в нем случалась какая-то перемена — и вот в руке его уже кусочек угля, которым он прямо на наших глазах с необыкновенным искусством рисует на стенах своей комнаты странные и фантастические, а порою и страшные фигуры, поражая нас игрой своего многоликого гения и заставляя задаваться вопросом, кем же он станет в будущей своей жизни — поэтом или художником?». И, если не считать периодических чрезмерных выпивок и постоянного безденежья (двух проблем, которые преследовали поэта до самой смерти), в университете он проявил себя хорошим товарищем и не самым плохим студентом. Многие из рассказов о его хулиганских выходках, склоках и даже драках являются откровенными выдумками. Например, по поводу одной из потасовок, якобы затеянных По, уже упомянутый Джордж Майлз вспоминал, что это было «чистое мальчишество» и не более чем «шутливым поединком», не имевшим никаких последствий для дружеских взаимоотношений двух соучеников.
Но Джону Аллану было мало просто хорошей учебы пасынка. Он желал видеть в пасынке четкого исполнителя его воли, по сути — послушную копию. А из Эдгара По ничего подобного не могло получиться по определению.
К тому же отношения отчима и пасынка резко обострила одна неприятная история. Все первые месяцы обучения в университете Эдгар продолжал писать и отсылать в Ричмонд пламенные, полные искренних чувств послания к своей возлюбленной Эльмире Ройстер. И поражался, что не получает ни слова в ответ. Его разлюбили? Его любовь заболела? Или даже умерла? Одного он не мог предположить — это истины.
Оказывается, отец Эльмиры Ройстер, сговорившись с Джоном Алланом, сумел организовать перехват писем Эдгара. Видимо, отчим поэта объяснил мистеру Ройстеру, что не позволит приемному сыну жениться, пока тот не встанет на ноги и не начнет самостоятельно зарабатывать. Осознав это, Джеймс Ройстер твердо решил отказать Эдгару По и выдать дочь за более подходящего жениха. В результате 6 декабря 1828 года Сара Эльмира Ройстер стала «миссис Александр Шелтон».
А тем временем Эдгар По стал все больше и больше залезать в долги, при этом не прекращая играть и надеясь чудесным выигрышем поправить свое финансовое положение. Наконец слухи об этом дошли до его отчима. Аллан пришел в ярость и в декабре 1826 года отправился в Шарлотсвилль. Реальное положение дел оказалось хуже, чем прижимистый шотландец мог когда-нибудь представить, — долги его приемного сына достигли астрономической суммы в две тысячи пятьсот долларов. (Чтобы понять ее значение, достаточно вспомнить, что раб-ребенок на Юге в то время стоил пятьдесят долларов, а здоровая и красивая женщина-рабыня — пятьсот.)
Разъяренный Джон Аллан согласился оплатить только часть долгов (за проживание, учебу и т. п.). Возмещать карточные долги он отказался наотрез. Выдавать деньги на продолжение учебы пасынка в университете Аллан также не стал. А кредиторы уже просто наседали на Эдгара По. В итоге по местному законодательству (одному из самых жестких в США) ему могло угрожать заключение в долговую тюрьму на неопределенный срок. Молодой поэт был вынужден просто бежать из Шарлотсвилля.
Один из его университетских друзей, Уильям Уэртенбейкер, вспоминал мелодраматическую сцену, произошедшую перед самым отъездом Эдгара По. Вот как ее описал Герви
Аллен: «Войдя к себе, По, не проронив ни слова, принялся крушить мебель. Обломки вместе с разными бумагами и накопившимся мусором он стал жечь в камине, одновременно с мрачным видом рассказывая Уэртенбейкеру о своих неприятностях и смутных тревогах, найдя в нем сочувственного слушателя. Уильям Уэртенбейкер ушел домой около полуночи, оставив По засыпать в комнате, освещенной неверными отблесками гаснущего огня, где догорали последние щепы от стола, на котором были написаны „Тамерлан и другие стихотворения“; вскоре в очаге остался лишь пепел, пепел несбывшихся надежд». Судя по всему, разъяренный По опять-таки находился в состоянии подпития.
При этом бежать Эдгар мог только в Ричмонд, несмотря на то что там его ждал разъяренный отчим. Видимо, поэт надеялся на заступничество приемной матери и тети Нэнси. И надежды, судя по всему, оказались небеспочвенны, да и сам Джон Аллан несколько отошел от приступа ярости. Для приемного отца вообще была характерна отходчивость в отношениях с пасынком, позволявшая им поддерживать отношения до тех пор, пока они не испортились окончательно.
В Ричмонде Эдгара По ждал очередной удар судьбы — он узнал о грядущем замужестве Эльмиры Ройстер. И, возможно, о той неблаговидной роли, которую сыграл его отчим в крахе надежд молодых влюбленных. Попытка объясниться с Алланом вызвала лишь новую ссору, которую усугубило открытое заявление Эдгара По — он будет учиться в университете для того, чтобы стать писателем. Аллан, для которого слова «поэт» и «бездельник» были явно синонимами, запретил пасынку даже думать о продолжении учебы.
Взбешенный По 19 марта 1827 года покинул родной дом и, после краткого пребывания в местной гостинице «Корт Хаус таверн», отправился в Бостон — искать удачи на ниве вольного литературного труда.
Однако жесткая и прагматичная «малая родина» на ультракапиталистическом северо-востоке США оказалась негостеприимным пристанищем для молодого поэта. Тем более что большую часть средств, взятых с собой, Эдгар По собирался направить на реализацию издательского проекта. На собственные деньги и деньги своего знакомца Кельвина Томаса, владельца типографии, он опубликовал сборник стихов, названный им «Тамерлан и другие стихотворения». В подборку, вышедшую тиражом всего пятьдесят экземпляров, помимо поэмы «Тамерлан», вошли многие стихи, созданные Эдгаром Алланом По за четыре года. В предисловии к ним автор написал: «Большая часть стихов, составляющих эту скромную книжку, написана в 1821–1822 годах, когда автору не было еще четырнадцати лет. Для публикации они, разумеется, не предназначались; причины, в силу которых вещи эти все же увидели свет, касаются лишь того, кем они написаны. О коротких стихотворениях нет нужды говорить много — они, быть может, обнаруживают чрезмерный эгоизм автора, который, однако, был в пору их написания еще слишком юн, чтобы черпать знание жизни из иного, чем собственная душа, источника…»
Увы, ни поэма, написанная в байроническом стиле, ни другие стихи не привлекли внимания читателей. В прессе вышло всего два отзыва, а продать удалось лишь несколько экземпляров. Надежды молодого поэта на быстрый и шумный литературный успех оказались разбиты вдребезги.
Перед Эдгаром Алланом По встала простая альтернатива — либо позорное возвращение домой, в Ричмонд, либо попытка найти какой-нибудь заработок в Бостоне, где с этим было далеко не так благополучно. После нескольких недель безуспешных поисков поэт решился на отчаянный шаг — 26 мая 1827 года под именем Эдгар А. Перри он завербовался рядовым солдатом в армию США.
Американская армия двадцатых годов девятнадцатого века и близко не напоминала современного милитаризированного монстра. Полупартизанские войны с Великобританией давно отгремели, до начала конфликтов с Мексикой еще было очень далеко. Боевые действия ограничивались редкими полицейскими операциями против не до конца усмиренных индейских племен. Армия была строго профессиональной и насчитывала всего шесть с половиной тысяч человек. Большую часть времени воинские части проводили в гарнизонах, многие из которых располагались в фортах на побережье Атлантического океана.
Именно в такой форт, находившийся на острове Салливан, у входа в Чарльстонскую гавань, и был отправлен 31 октября 1827 года Эдгар По, известный своим сослуживцам как Эдгар Перри. Впоследствии он опишет окрестности форта Моултри в своем рассказе «Золотой жук»: «Это очень странный остров. Он тянется в длину мили на три и состоит почти что из одного морского песка. Ширина его нигде не превышает четверти мили. От материка он отделен едва заметным проливом, вода в котором с трудом пробивает себе путь сквозь тину и густой камыш — убежище болотных курочек. Деревьев на острове мало, и растут они плохо. Настоящего дерева не встретишь совсем. На западной оконечности острова, где возвышается форт Моултри и стоит несколько жалких строений, заселенных в летние месяцы городскими жителями, спасающимися от лихорадки и чарльстонской пыли, — можно увидеть колючую карликовую пальму. Зато весь остров, если не считать этого мыса на западе и белой, твердой как камень, песчаной каймы на взморье, покрыт частой зарослью душистого мирта, столь высоко ценимого английскими садоводами. Кусты его достигают нередко пятнадцати — двадцати футов и образуют сплошную чащу, наполняющую воздух тяжким благоуханием и почти непроходимую для человека».
Служба была не слишком утомительна. Герви Аллен так описывает типовой день в американском военном форте: «Форт Моултри просыпался в 5.30 утра; после завтрака и поверки проводились непродолжительные строевые занятия или отработка артиллерийских приемов. Неспешное течение времени отмечали выстрелы пушки на восходе и закате солнца да пение сигнальных рожков, трубивших подъем и отбой и трижды в день сзывавших солдат к столу. В остальные часы оставалось только играть в карты или метать кости». К тому же Эдгар По с удивлением обнаружил у себя даже некоторую склонность к военной дисциплине и распорядку. У начальства он был на хорошем счету, а потому уже в начале 1828 года был назначен гарнизонным писарем. Эта должность в сонном царстве американской армии позволяла По спокойно заниматься и литературными упражнениями.
Во время службы в армии в очередной раз проявилась любовь поэта к розыгрышам и мистификациям. Отправляя письма приемной матери, в качестве своего адреса Эдгар По указал Санкт-Петербург! Из этого невинного обмана впоследствии выросла целая легенда о путешествиях писателя по Европе и даже посещении им России, о которой восторженно отозвался К. Бальмонт: «Восемнадцатилетний юноша, в смутном очерке, явил себя поэтом, и затем, в течение целого ряда лет, от 1827 до 1833 года, жизнь его, в описаниях биографов, принимает противоречивые лики, и мы не знаем, был или не был он в какой-то год этого пятилетия в Европе, куда он будто поехал сражаться за греков, как, достоверно, он хотел в 1831 году сражаться против русских за поляков; был ли он или не был в Марселе или ином французском приморском городе; и не очутился ли он, как то рассказывают и как рассказывал он сам, в Петербурге, где с ним произошло будто бы обычное осложнение на почве ночного кутежа, и лишь с помощью американского посла он избежал русской тюрьмы. Или он, на самом деле, как уверяют другие, под вымышленным именем Эдгара Перри, просто-напросто служил в американской армии, укрывшись, таким образом, от докучных взоров? Одно вовсе не устраняет возможности другого, и если легенда, которую можно назвать Эдгар По на Невском проспекте, есть только легенда, как радостно для нас, его любящих, что эта легенда существует!»
К сожалению, действительность была куда прозаичнее — с мая 1827 по апрель 1829 года Эдгар Аллан По продолжал тянуть армейскую лямку, которая день ото дня становилась все тяжелее. Нет, условия службы не изменились, и, судя по всему, приступов безумия, приводивших поэта к многодневным запоям, также не случалось. Просто Эдгар По стал отчетливо понимать, что занимается не своим делом и просто проматывает жизнь. Что его ждало дальше? Армейский контракт был заключен на пять лет. И что дальше? Заключать новый контракт? И так и служить солдатом или в лучшем случае сержантом?
А чтобы поступить в военную академию США в Вест-Пойнте, надо было заручиться солидной поддержкой на стороне. Обеспечить же эту поддержку мог только один человек — Джон Аллан.
В феврале 1829 года по Эдгару Аллану По в очередной раз ударила судьба — скончалась его приемная мать Фрэнсис Киллинг Аллан. Постепенно угасавшая от какой-то непонятной болезни, она внезапно умерла 28 февраля 1829 года. По находился в это время на службе в крепости Монро, в нескольких десятках километров от Ричмонда, и о смерти Фрэнсис Аллан ему сообщили слишком поздно — вечером 29 февраля. На похороны он опоздал и смог посетить лишь свежую могилу на хорошо знакомом ему кладбище Шоко-хилл.
Горе, вызванное скоропостижной смертью супруги, которую Джон Аллан безусловно любил, смягчило твердолобого шотландца. Он по-доброму пообщался с пасынком, с которым возобновил переписку еще в декабре 1828 года. Джон Аллан даже предпринял кое-какие усилия по устройству Эдгара в Вест-Пойнт.
Однако была одна трудность, стоявшая на пути у каждого, решившего порвать с американской армией до истечения контрактного срока — даже вознамерившись продолжить обучение в военной академии, По был обязан найти себе замену — человека, который бы согласился дослужить за него три года, оставшиеся по контракту. Такого человека Эдгар Аллан По в конце концов разыскал — бывшего сержанта Сэмюэля Грейвза по прозвищу Хулиган. Только вот для найма солдата-заместителя у поэта не было ни цента.
10 марта 1829 года По обратился с очередным слезным письмом к отчиму, в котором подчеркивал: «Я использую свободное время для подготовки к экзаменам в Вест-Пойнт и надеюсь, что получу возможность для этого. Я стремлюсь к тому, чтобы мои друзья и особенно — Вы — имели обо мне только хорошее мнение». Джон Аллан поупрямился, но все-таки решил помочь пасынку покинуть службу. (Возможно, сыграла свою роль и идея По отправиться на учебу в военную академию. Приемный сын, ставший генералом, — совсем не плохой исход для истории о воспитании сына бедных актеров в семье Алланов.) Скуповатый шотландец отправил деньги д ля найма солдата на замену По, и 15 апреля 1829 года молодой поэт был уволен из американской армии. 20 апреля он уже вернулся домой, в Ричмонд.
Ласково встреченный тетей Нэнси, По попытался наладить отношения и с приемным отцом. Джон Аллан также сильно помягчел к пасынку и вновь задействовал все свои связи, чтобы ускорить его зачисление в Вест-Пойнт. Старался и сам По — например, он обращался с просьбой о поддержке к сенатору от Миссисипи П. Эллису.
Однако попасть в ряды курсантов Эдгар По сумел только в 1830 году. До этого он несколько месяцев провел у родственников в Балтиморе, сумев издать еще один сборник — «Аль-Арааф, Тамерлан и другие стихотворения».
В Балтиморе, на тот момент — третьем по величине городе США, остатки семейства «генерала По» ютились в квартирке на Уилкс-стрит. Реальным главой разношерстной семейной общины, куда входила престарелая бабушка Эдгара с отцовской стороны, его родной брат Уильям Генри Леонард, а также его кузен и кузина — Генри и Вирджиния, — была Мария Клемм, младшая сестра Дэвида По. (Эдгар любил ласково называть ее Мадди.)
Тетя поэта рано овдовела, оставшись с двумя детьми на руках, и почти не имела средств к существованию. Всей семье порой приходилось месяцами существовать на пенсию, которую выплачивали бабушке Элизабет По как вдове «героя революции».
Марии Клемм нередко приходилось играть на сердобольности и добросердечии соседей. В траурном наряде вдовы, с большой плетеной корзинкой в руках она обходила соседние улицы Балтимора, прося помочь любыми продуктами. И соседи обычно не отказывали.
Не добавляло процветания балтиморской ветке семейства По и запойное пьянство Уильяма Генри, старшего брата Эдгара. Семейный недуг подкосил его очень рано, он остался без работы, а вскоре и заболел туберкулезом (еще одной фамильной хворью потомков Дэвида По-младшего).
Поэтому появление в этом семейном аду Эдгара, которого все восприняли как богатого родственника с Юга, действительно казалось «лучом света в темном царстве». Особенно привязалась к двоюродному старшему брату семилетняя Вирджиния Клемм, ходившая за поэтом буквально по пятам.
К сожалению, вскоре выяснилось, что больших денег у родственника из Ричмонда не водится, хотя первое время Эдгар и смог поддержать балтиморскую «семейную общину». Обитая в мансарде дома на Уилкс-стрит, По продолжил активно писать стихи и, видимо, прозу. Некоторые из его сочинений удалось опубликовать в периодике, а в декабре 1829 года, пусть и тиражом лишь 250 экземпляров, в свет вышел уже упомянутый поэтический сборник. И пусть это была полунищенская, тяжелая, но все-таки настоящая жизнь писателя, вкус к которой почувствовал Эдгар По.
Однако резко разорвать со старыми привычками и кругом общения, с вырастившей его семьей Алланов, с родным Ричмондом он еще не мог. Тем более что вроде бы представился новый шанс получить солидное образование — в марте 1830 года было принято решение зачислить Эдгара Аллана По в курсанты военной академии Вест-Пойнт.
И вот 20 июня 1830 года поэт наконец-то прибыл в оплот американского высшего военного образования, находящийся на берегу Гудзона.
К несчастью, служба курсантом в Вест-Пойнте оказалась суровее, нежели служба писарем в захолустного гарнизоне. В академии жизнь подчинялась жесткому распорядку, а слушатели вели напряженные занятия. Герви Аллен отмечает: «Рассчитанный на четыре года курс предусматривал изучение естествознания, философии, химии, высшей математики, инженерного дела, баллистики, черчения, географии, истории, этики, национального законодательства и французского языка. Столь насыщенная программа почти полностью лишала досуга питомцев Вест-Пойнта. День начинался ранним подъемом; после завтрака (наверняка не слишком обильного) кадеты расходились по классам, где проводили несколько часов; затем обедали и в четыре пополудни возвращались в казармы, чтобы переодеться для строевых занятий, которым почти целиком отводился остаток дневного времени. После ужина снова шли в классы. В девять часов вечера звучал сигнал „в казармы“, а вскоре вслед за ним — „тушить огни“. Увольнения были редкостью, праздники — еще большей. Времени предаваться мечтам оставалось немного».
При этом интеллектуально занятия в академии не вызывали у По ровным счетом никаких проблем. Его сослуживец Аллан Магрудер вспоминал о своем знакомце из Ричмонда: «Он отлично знал французский и проявлял настолько замечательные способности к математике, что у него не было никаких трудностей при ответах по этим предметам в своем классе и при получении по ним самых высоких оценок». И действительно, в результате семестровых экзаменов По стал на курсе семнадцатым — по математике и третьим — по французскому языку. Зато жесточайшая дисциплина стала откровенно раздражать молодого поэта. Тем более что пару раз у него случались алкогольные срывы, вызванные, видимо, стрессом и обострившимся нервным расстройством. Уверяли даже, что он засыпал пьяным на посту в караулке.
Однако запои молодого поэта рано или поздно бы завершились — пьянство у По всегда сменялось длительными периодами воздержания от алкоголя и повышенной работоспособности. Значительно хуже было другое — почти полное отсутствие времени и сил для свободного творчества. Здоровье Эдгара По к 1830 году заметно пошатнулось, он выглядел старше своих лет. Его сослуживцы-курсанты даже шутили, что поэт записал в академию сына, тот умер, и отцу пришлось осваивать армейские премудрости за него. Томас Гибсон, также один из коллег Эдгара По по Вест-Пойнту, так вспоминал о внешности писателя в те годы: «В то время По, хотя было ему всего двадцать лет, выглядел гораздо старше своего возраста. Лицо его не покидало усталое, скучающее и недовольное выражение, надолго запоминавшееся тем, кто его близко знал. Всякая шутка на его счет легко приводила По в раздражение…»
Измученный Эдгар Аллан По все же пытался сочинять стихи в свободное время, хотя чаще всего из-под пера ричмондца выходили не лирические и элегические строки, а сатиры на начальство или эпиграммы на друзей. Юмористические стишки добавляли По популярности у сослуживцев, но ничуть не приближали его к главной цели в жизни — участи свободного литератора.
Поддержку он нашел только у начальника академии полковника Сильвануса Тайера, с интересом ознакомившегося с предыдущими книгами поэта. Полковник Тайер решил помочь издать новое собрание стихотворений Эдгара По, для чего среди курсантов Вест-Пойнта была организована специальная денежная подписка. Сто тридцать один из двухсот тридцати двух сослуживцев поэта охотно подписались на это издание, заранее заплатив по семьдесят пять центов за экземпляр.
А тем временем позиции Эдгара По в Ричмонде сильно ухудшились — проведя полтора года на положении вдовца, Джон Аллан решил жениться второй раз. Он сочетался вторым браком с дамой с Севера — тридцатилетней жительницей Элизабеттауна (штат Нью-Джерси) Луизой Габриэллой Паттерсон. Новоявленная мачеха и слышать не желала о каких-либо правах так и не признанного пасынка, заочно отнесясь к Эдгару с откровенной неприязнью.
Между поэтом и его отчимом постепенно назревал очередной разрыв, который резко обострила одна коллизия, связанная с первым периодом службы Эдгара По в армии США. Нанятый на замену пасынку Джона Аллана, сержант Сэмюэль Грейвз так и не получил часть обещанных ему денег. Он начал письменно требовать их от Эдгара По, но тот ответил, что обещанную сумму ему не передал отчим, поскольку «редко бывает трезвым». Сержант Грейвз сообщил об этом ответе Джону Аллану, и вирджинский торговец пришел в ярость. Уж в чем в чем, а вот в пьянстве он, в отличие от приемного сына, никогда замечен не был. По здравом размышлении богатый ричмондец, как позднее утверждала его вторая жена, все же «послал ему (сержанту) деньги и лишил По своей благосклонности».
Между отчимом и пасынком состоялся обмен яростными посланиями, в одном из которых По писал, упоминая о покойной приемной матери: «Если бы она не умерла, когда я был далеко, то ничего бы для меня не пожалела. От Вас я любви никогда не видел, но она, я верю, любила меня, как своего собственного ребенка. Вы послали меня в Вест-Пойнт как нищего. Теперь те же трудности, что и прежде в Шарлоттсвилле, угрожают мне, и я должен уйти в отставку». В результате оскорбленный Джон Аллан решил прервать всякие отношения с приемным сыном и наотрез отказался помочь ему уволиться из Вест-Пойнта без скандала.
Тогда По взял процесс увольнения в собственные руки — он просто-напросто перестал посещать занятия и выполнять служебные распоряжения. Начальство в Вест-Пойнте терпело это разгильдяйство ровно две недели, а затем объявило о созыве трибунала, перед которым и предстал курсант Эдгар Аллан По.
Обвинения выдвигались по двум пунктам: «1-е — грубое нарушение служебного долга; 2-е — неповиновение приказам». По обоим По признали виновным и огласили следующий приговор: «По зрелом рассмотрении представленных доказательств… уволить кадета Э.А. По от службы Соединенным Штатам».
19 февраля 1831 года молодой поэт покинул Вест-Пойнт, сохранив в память о службе только кадетскую шинель. (Ее он проносил до конца жизни.) Впереди его ждало морское путешествие в Нью-Йорк, где он надеялся добиться литературной славы и успеха.
Глава 3
ЧЕТЫРЕ ГОДА НЕСЧАСТИЙ
Эдгар По приехал в Нью-Йорк 20 февраля 1831 года, но почти сразу же тяжело заболел — судя по всему, воспалением легких, да еще осложненным какой-то болезнью уха, из которого непрерывно текла кровь. Состояние поэта было настолько тяжелым, что он решился на отчаянную просьбу к Джону Аллану. 21 февраля По направил отчиму письмо, в котором живописал свои несчастья: «Я уехал два дня назад и оказался в Нью-Йорке без плаща или любой другой теплой одежды, после чего жестоко простудился и теперь прикован к кровати — у меня нет денег — нет друзей — я написал к моему брату, но он не может мне помочь — я не в состоянии даже подняться с постели — помимо самой жестокой простуды из моего уха постоянно течет кровь, меня мучает головная боль. Я не буду писать Вам более, но, пожалуйста, пришлите мне немного денег и забудьте все, что я сказал о Вас». Аллан не ответил, но поэт смог оправиться и без поддержки, постепенно пойдя на поправку. В Нью-Йорке его главным занятием стали хлопоты по подготовке к изданию сборника стихов, на которые собрали деньги курсанты Вест-Пойнта. Сборник, который По планировал назвать просто — «Стихотворения», обязалось опубликовать издательство Эллана Блисса.
Книга вышла в свет в марте 1831 года, с посвящением «Корпусу кадетов США». Поскольку сослуживцы По заранее оплатили издание, то оно не оказалось убыточным, и даже его автор получил небольшое денежное вознаграждение. Однако этих денег не могло хватить надолго, и уже в конце месяца По был вынужден перебраться в Балтимор, к своим бедным родственникам.
А тем временем положение в большом семействе Марии Клемм резко ухудшилось — старший брат поэта Уильям Генри уже не просто запойно пил. У него все стремительнее прогрессировал туберкулез — фамильный бич семьи По. Не прекращая периодически напиваться, Уильям Генри По угасал на глазах. Вновь поселившись вместе с братом в общей комнате в мансарде, Эдгар пытался ухаживать за ним, надеясь отвратить неизбежное. Увы, заботы младшего брата ничем не могли помочь Уильяму Генри Леонарду По — 17 августа 1831 года он скончался.
Не радовал и родной сын Марии Клем — Генри, который также пьянствовал целыми днями и не мог устроиться хоть на какую-то постоянную работу. Бабушка поэта продолжала тяжело болеть. Единственная, кто обрадовал Эдгара и обрадовался ему, была его кузина Вирджиния, которой исполнилось девять лет. Она прочно привязалась к двоюродном брату, который ласково звал ее Сисси — «сестренка».
Небольшие деньги, полученные за сборник «Стихотворения», позволили По продержаться самому и поддержать своих родственников. Но вскоре Марии Клемм вновь пришлось взяться за свою плетеную корзинку и двинуться по домам сердобольных соседей в надежде на милостыню.
Эдгар По сначала попытался устроиться работать школьным учителем, затем, явно от отчаяния, — даже завербоваться в польскую армию. 7 ноября 1831 года он был арестован (как поручитель за невыплаченный долг скончавшегося брата) и чуть не угодил в местную тюрьму. В отчаянии и сам По, и Мария Клемм воззвали к Джону Аллану, и приемный отец в очередной раз все-таки выручил нелюбимого пасынка. Деньги в Балтимор Аллан переслал и даже похлопотал об Эдгаре, используя в качестве посредника своего торгового агента. Благодаря этим усилиям и отправленным вовремя долларам в долговой тюрьме Эдгар По не оказался.
Поэт понял, что спасти от окончательной нищеты его сможет только собственный литературный дар. Но поэзия мало кого в США интересовала, поэтому он взялся за составление материалов для местных газет. И одновременно По, сидя за старым письменном столом в неприютной мансарде, принялся усердно сочинять прозу.
Многое из того, что после составило сборник «Рассказы Фолио-клуба», было создано именно тогда. По игре со стилем в самых разных текстах, опубликованных По в первой половине тридцатых годов, заметно, что он не только много писал, но и столь же много и активно читал. Он подражал в рассказах манере популярных журналистов и известных писателей, но при этом яркая индивидуальность самого поэта преобразовывала любой литературный шлак в настоящее золото.
Параллельно с упорной литературной работой Эдгар По неожиданно оказался втянут в одну романтическую историю. Правда, ее героиня — Мэри Деверо — поведала о ней лишь сорок лет спустя, поэтому многие подробности случившегося вызывают сомнения. Впрочем, насколько можно судить, в этой истории был не только дым поздних воспоминаний о великом человеке, но и реальный огонь реальной истории, случившейся в прошлом. Тем более что некоторые моменты в поведении По так напоминают его поздние эскапады сороковых годов девятнадцатого века, что становится ясно — госпожа Деверо явно не всё выдумывала.
С По она якобы познакомилась летом 1832 года, и поэт настолько увлекся девушкой, проживавшей по соседству, на Эссекс-стрит, что совсем потерял от нее голову. Мэри Деверо вспоминала об этом так: «Мистер По пересек улицу и подошел к крыльцу Ньюмэнов. При его приближении я отвернулась, потому что была еще очень молода и застенчива. Он сказал: „Здравствуйте, мисс Ньюмэн“. Она представила его мне, и тут ее зачем-то позвали в дом. По тотчас перепрыгнул через балюстраду и присел рядом со мной. Он сказал, что у меня самые прекрасные волосы, какие ему когда-либо приходилось видеть, — именно о таких всегда грезили поэты. С той поры он стал приходить ко мне каждый вечер; так продолжалось около года, и за все это время, вплоть до нашей последней ссоры, он, насколько я знаю, не выпил ни капли вина… Как он был ласков!.. Любовь его была полна страсти… Сблизившись с мистером По, я оказалась в довольно большом отчуждении. Многие из моих подруг боялись его и перестали со мной видеться. Я чаще встречалась тогда с его друзьями. Он презирал невежественных людей и терпеть не мог пустой светской болтовни… Если он любил, то любил до безумия. Нежный и очень ласковый, он тем не менее отличался вспыльчивым и порывистым нравом и был до крайности ревнив. Чувства его были сильны, и владеть ими он почти не умел. Ему не хватало уравновешенности; ум его был чрезмерно развит. Он насмехался над святынями веры и никогда не ходил в церковь… Он часто говорил о какой-то связанной с ним тайне, проникнуть в которую он был не в силах. Он думал, что рожден для страдания, и от этого жизнь его переполняла горечь. Миссис Клемм тоже туманно упоминала о некой семейной тайне, заключавшей в себе нечто позорное. Однажды По дал мне прочесть письмо от мистера Аллана, в котором тот, имея в виду меня, грозил оставить По без единого гроша, если он женится на такой девушке.
Как-то летом, лунной ночью, мы гуляли на мосту, который находился неподалеку от того места, где я жила. У противоположного конца моста стоял дом священника. Внезапно Эдди взял меня за руку и потянул за собой, говоря: „Идем, Мэри, идем и обвенчаемся теперь же! К чему нам ждать?!“
Мы были в тот момент всего лишь в двух кварталах от моего дома. Эдгар продолжал сопровождать меня и вошел в дом вслед за мной. Мы не были официально обручены, но хорошо понимали друг друга. Однако в ту пору обстоятельства его были таковы, что он не мог жениться. Когда мой брат узнал, что у нас часто бывает По, то спросил меня: „Неужели ты собираешься выйти замуж за этого человека, Мэри? Мне легче было бы увидеть тебя в могиле, чем его женой! Он и себя-то не в состоянии прокормить, не говоря уж о тебе!“ Я отвечала, будучи столь же романтична, как Эдди, что предпочту разделить черствую корку с ним, чем дворец с кем-нибудь другим».
Родственники мисс Деверо, естественно, пришли в ужас от самой мысли о браке между По и Мэри. Поэту решительно отказали, он пришел в отчаяние и обратился к привычной модели поведения — резко запил. Сама мисс Деверо так описывала случившееся: «Разлучившая нас ссора произошла так: однажды вечером я ждала Эдгара в гостиной, но он все не шел. Наконец, уже около десяти часов, в комнату заглянула моя мать и сказала: „Пойдем, Мэри, пора спать“. Окна в гостиной были отворены, и я сидела перед одним из них, склонившись на подоконник и положив голову на руки. Из глаз у меня текли слезы. Эдди появился вскоре после того, как мать вышла, и я сразу заметила, что он пил. Это был первый за весь год случай, когда он притронулся к вину. Найдя парадную дверь запертой, он подошел к окну, подле которого я сидела, и распахнул настежь почти закрытые ставни. Он приподнял мою голову и стал рассказывать, где он был. Ему встретились на мосту какие-то кадеты из Вест-Пойнта, которые оказались его старыми друзьями, и пригласили его в „Барнумс-отель“, где все вместе поужинали и выпили шампанского. Он постарался оставить их как можно скорее, чтобы прийти ко мне и все объяснить. Выпив только один бокал, он опьянел. Думаю, что в тот вечер он выпил гораздо больше. Что до рассказов, будто он был отъявленным пьяницей, то я его никогда таким не знала.
Я вышла, открыла дверь и присела рядом с ним на залитом лунным светом крыльце. Спустя короткое время между нами произошла ссора, о причинах которой мне не хотелось бы говорить. В конце концов я бросилась прочь с крыльца, пробежала вокруг дома и оказалась в комнате, где была мать.
— Мэри, Мэри! Что случилось? — спросила она. По, кинувшись за мной, тоже вошел в комнату. Я была очень испугана, и мать велела мне подняться наверх. Так я и сделала. По сказал:
— Я хочу говорить с вашей дочерью! Если вы не скажете ей немедля спуститься, я сам пойду за ней. У меня есть на это право!
Моя мать была рослой женщиной и, заслонив собой вход на лестницу, сказала:
— Вы не имеете права! Я не позволю вам подняться!
— Нет, имею! — возразил По. — Теперь она жена моя перед небесами.
Мать ответила, что ему лучше идти домой спать, и он ушел…»
В состоянии периодического опьянения поэт якобы дошел до откровенного хулиганства, как утверждала Мэри Деверо: «После ссоры… я перестала видеться и переписываться с мистером По и отсылала его письма назад нераспечатанными. Мать отказала ему от дома. Он прислал мне письмо с Вирджинией. И его я отправила обратно, не вскрывая. Потом он написал снова, и на этот раз я прочла письмо. Обращаясь ко мне официально „мисс Деверо“, он в саркастических выражениях укорял меня за мое бессердечие и непреклонность. Я показала письмо матери, а та — бабушке, которая в это время гостила у нас. Прочтя письмо, бабушка отнесла его моему дяде Джеймсу. Дядя был так возмущен и оскорблен, что без моего ведома написал мистеру По резкий и язвительный ответ. В это же время мистер По опубликовал в одной балтиморской газете стихотворение из шести или восьми строф, назвав его „К Мэри“. Речь в нем шла о ветрености и непостоянстве, и тон его был очень суров. Все мои друзья и друзья По знали, к кому обращены стихи, что еще больше усилило возмущение дядюшки.
Мистер По пришел в такое бешенство от полученного письма, что купил плеть из воловьей кожи и, придя в магазин к дяде, избил его. В ту пору дяде было больше пятидесяти лет. Тетушка и оба ее сына бросились в магазин и, защищая дядю, порвали черный сюртук его обидчика на спине от пояса до воротника. Тогда мистер По засунул плеть в рукав и, как был, в разорванном сюртуке, направился вверх по улице к нашему дому, сопровождаемый толпой мальчишек. Войдя к нам, он спросил отца и, когда тот вышел к нему, сказал, что только что видел дядюшку; показав написанное последним письмо, он заявил, что глубоко оскорблен и что избил дядюшку плетью. Меня позвали вниз. Увидев меня, мистер По достал из рукава плеть и бросил к моим ногам, сказав: „Возьмите, я ее вам дарю!“»
Впрочем, последняя мелодраматическая ситуация выглядит малоправдоподобной. Чего же это дядюшка не подал в суд на поэта-хулигана?.. Дело-то происходило не в городке на фронтире, а во вполне цивилизованном Балтиморе.
В целом, вся эта история вызывает закономерные сомнения у исследователей жизни и творчества По, и, например, Артур Хобсон Куинн, автор самой обстоятельной монографии о жизни поэта, вообще отказывает воспоминаниям мисс Деверо в каком-либо правдоподобии.
В любом случае любовная эскапада, даже если и сопровождалась запоем у писателя, то недолговременным. По охватила совершенно другая одержимость — творческая. Именно тогда в мансарде на Уилкс-стрит духовно родился лучший американский новеллист первой половины девятнадцатого века.
Самый первый рассказ из созданных тогда новелл Эдгару По удалось пристроить в газету «Филадельфия сатэрдей курьер». Еще 14 января 1832 года на ее страницах местные подписчики обнаружили жутковатую новеллу «Метценгерштейн», рассказывающую о жестокой мести и переселении душ.
В начале повествования По привел якобы венгерское народное предание о том, что сразу после смерти душа умершего может переместиться в любое живое существо, находящееся поблизости. А затем автор уже напрямую перешел к истории о вражде между двумя дворянскими родами: «Распря между домами Берлифитцингов и Метценгерштейнов исчисляла свою давность веками. Никогда еще два рода столь же именитых не враждовали так люто и непримиримо.
Первопричину этой вражды искать, кажется, следовало в словах одного древнего прорицания: „Страшен будет закат высокого имени, когда, подобно всаднику над конем, смертность Метценгерштейна восторжествует над бессмертием Берлифитцинга“». Последним в роду Метценгерштейнов был жестокий молодой повеса: «Гнусные бесчинства, ужасающее вероломство, неслыханные расправы очень скоро убедили его трепещущих вассалов, что никаким раболепством его не умилостивишь, а совести от него и не жди, и, стало быть, не может быть ни малейшей уверенности, что не попадешь в безжалостные когти местного Калигулы. На четвертую ночь запылали конюшни в замке Берлифитцинг, и стоустая молва по всей округе прибавила к страшному и без того списку преступлений и бесчинств барона еще и поджог».
Старик, последний из Берлифитцингов, погиб в этом пожаре: «Он бросился спасать своих любимцев из охотничьего выезда и сам сгорел». Но почти сразу после этого у замка Метценгерштейнов слуги обнаруживают нечто совершенно неожиданное: «Выбиваясь из сил, несмотря на смертельную опасность, они удерживали яростно вырывающегося коня огненно-рыжей масти. — Чья лошадь? Откуда? — спросил юноша… — Она ваша, господин, — отвечал один из конюхов, — во всяком случае, другого владельца пока не объявилось. Мы переняли ее, когда она вылетела из горящих конюшен в замке Берлифитцинг — вся взмыленная, словно взбесилась. Решив, что это конь из выводных скакунов с графского завода, мы отвели было его назад. Но тамошние конюхи говорят, что у них никогда не было ничего похожего, и это совершенно непонятно — ведь он чудом уцелел от огня».
Постепенно Метценгерштейн начинает чувствовать необъяснимую привязанность к этой лошади, постоянно выбирая ее для конных прогулок. Его тяга к этому животному становится всё более странной и безумной, пока наконец в имении Метценгерштейна не начинается пожар. В этот момент и совершается сверхъестественная месть: «Лошадь несла, уже явно не слушаясь всадника. Искаженное мукой лицо, сведенное судорогой тело говорили о нечеловеческом напряжении всех сил; но кроме одного-единственного короткого вскрика ни звука не сорвалось с истерзанных, искусанных в бессильной ярости губ. Миг — и громкий, настойчивый перестук копыт покрыл рев пламени и завывания ветра; еще мгновение — и скакун единым махом пролетел в ворота и через ров, мелькнул по готовой вот-вот рухнуть дворцовой лестнице и сгинул вместе с всадником в огненном смерче.
Поделиться книгой: