Помоги проекту - поделись книгой:
Море, как стальное зеркало, отражая луну, искрилось по берегу в равномерном прибое: направо – темный силуэт Ливана незаметно сливался с отдаленною мглой; внизу – резко освещенные стены оригинальных домов и террас, в противоположность черным теням и красному свету огней, выходившему из окон, представляли непривычному глазу волшебную картину, которую у северного жителя способна нарисовать только пылкая фантазия и которую он не привык видеть наяву.
С утра поехали купаться в маленьком затоне, где заставляют выдерживать карантин.
На скалистом берегу были расставлены часовые и раскинуты две палатки; к морю спускалась широкая каменная лестница.
В Бейруте, говорят, очень опасно купаться, потому что у берегов плавают акулы; тем не менее мы с наслаждением выкупались в теплой, густой и чистой, как хрусталь, морской воде; а затем пили чай и кофе под тенью смоковницы.
В доме встретили Великого Князя хоры детских приютов, речи поэтов и кантаты по случаю его приезда. В комнатах собрались купцы с шелковым товаром и филигранового работой из золота и серебра. Работы эти очень красивы и дешевы, потому что жизнь недорога и ремесленники довольствуются весьма малою заработного платой.
Выбрав для себя несколько вещей, Его Высочество пошел принимать иностранных консулов, маронитского и униатского архиереев, а после завтрака осматривал арабских лошадей, принадлежавших обывателям города, из которых один, по имени Георгий Туэни, впоследствии подвел Его Высочеству свою рыжую девятилетнюю, жеребую кобылу Дахму.
В 3 часа мы поехали к Пиниевой роще посмотреть на конное ристалище, называемое «фантазия». На песчаной площадке, у опушки леса, был раскинут шатер и уставлен креслами и стульями. По обе стороны поляны стояли всадники в разнообразных одеждах; кругом народ. Мне бросилось в глаза почти совершенное отсутствие женщин.
Великий Князь при звуках музыки, заигравшей гимн, вышел из коляски и занял, по приглашению губернатора, место под шатром; мы же уселись по сторонам.
Пред нами расстилалось песчаное поле, окруженное группами зелени, из которых высоко выделялись пальмы; дальше подымались ступенями тутовые плантации с селениями, похожими своею постройкой на старые замки, а за ними высились горы, мягко и нежно окрашенные уже склонявшимся к западу солнцем.
Надо заметить, что все восточные города издали походят на средневековые рыцарские постройки, потому что имеют вид башен, соединенных между собою каменными стенами, которые выводятся около террас для удержания земли и дождевой воды. На этих террасах, идущих ступенями, производятся посевы. В долинах же поля, по большей части, обносятся грудами камней.
Но вот начались игры. Разделившиеся на стороны, всадники выезжали вперед поодиночке, описывали вольты, бросали друг в друга джеридом[5], изворачивались от наносимых ударов и, завлекая удачею и криком других, быстро уносились в свою сторону.
Нельзя сказать, чтоб игра эта имела определенные правила. Имеется лишь в виду выказать ловкость, красоту, бег лошади, изворотливость между скачущими во всех направлениях наездниками, и искусство управления и выездки. Между всадниками особенно отличались наш вчерашний знакомец-грек на своем сером жеребце, какой-то маронит, с клинообразною бородой и загнутым носом и араб баши-бузук, очень красивый мальчик, особенно далеко и метко бросавший свой дротик.
Меня заинтересовала фигура маронита: одетый весь в черное платье, только с белою повязкой вокруг фески, он извивался как змея на статной темно-серой лошадке, почти до полу завешанной черными кистями и шнурами, украшавшими седло. Лицо и вся его наружность, несмотря на красоту, таили в себе что-то недоброе и, действительно, мне рассказали, что он из ревности зарезал свою жену. После метания дротиков, выехали два всадника с длинными бамбуковыми копьями, потрясая ими в воздухе, носились по всему кругу, намечали удары и старались заехать один другому под левый повод.
Один из них, длинный турецкий офицер, на вороном жеребце, напоминал немного фигуру Дон-Кихота; его противник, должно быть, курд, в белом тюрбане, красной, шитой золотом куртке и синих шароварах, на рыжей лошади, ловко парировал наносимые удары.
За ними выехали еще несколько человек, а потом все с криком перемешались. Чтобы поблагодарить их, Великий Князь назначил три приза на скачку, но явилось неожиданное препятствие; все они не имели понятия о том, что такое скачка на приз. После довольно затруднительного объяснения, их разделили на три партии, означили пиками круг, и Его Высочество сам пускал рвавшихся вперед ездоков.
Скакали все неправильно, но, тем не менее, было довольно справедливо раздать призы. Скачка эта произвела огромное впечатление и возбуждение в толпе, которая, провожая нас, кричала здравие Великому Князю.
Между тем ночь быстро спускалась в долину, и мы вернулись в город, сопровождаемые криками всадников, скакавших около колясок, не разбирая дороги. Дом наш был иллюминован бенгальским огнем, а из сада салютовали ракетами. За обедом, на галерее, мы любовались осветившимся фальшфейерами «Владимиром» и пускаемыми с него ракетами, прорезывавшими огненною змейкой ночную темень.
В ответ «Владимиру» наш любезный хозяин приказал пустить еще несколько ракет, и мы очень забавлялись арабом, пускавшим их с удивительною быстротой и ловкостью прямо из руки.
Под галереею собралась толпа, шумела, хлопала в ладоши и кричала здравие Великому Князю.
В довершение всего взошла луна и залила своим нежным светом вечернюю картину, которою мы еще долго любовались пред тем как разойтись спать.
Утро начали опять купаньем, а затем Великий Князь поехал к обедне в соборную церковь Св. Георгия, где священнодействовал преосвященный Гавриил.
Толпа с восторгом встретила Великого Князя криками «Ура» и женским визгом.
По окончании литургии преосвященный Гавриил благословил Его Высочество иконою Николая Чудотворца, и Великий Князь прошел пешком во вновь отделываемую православную церковь, выстроенную Русским Правительством.
Здесь встретил Его Высочество и произнес на арабском языке речь архимандрит Джибора, перешедший в православие из унитов. Типичный старик, вдохновенною речью выражая радость при виде Великого Князя в стенах православного храма, доказывал, что России единственный оплот православия на Востоке.
Возвратясь, Великий Князь осматривал лошадей, а в 10 часов все поехали за город на «Собачью речку», где устроен был губернатором завтрак. Доехав до конца города в колясках, мы остановились на песчаной площадке, между огородами, и сели верхом на приготовленных для нас коней.
Нам предшествовали несколько рядов турецких улан, с длинными бамбуковыми пиками, два консульских каваса с булавами, полицейские офицеры и человек пятьдесят горожан, в разнообразнейших одеждах; за нами следовал полуэскадрон драгун. Сначала мы ехали между огородами, обсаженными высоким тростником и кактусами, потом дорога выбежала к морскому берегу. Выехав на простор, наездники стали гарцевать.
Великий Князь, в форме стрелкового баталиона Императорской фамилии, на вороном жеребце, высланном генерал-губернатором Дамасского вилайета, составлял центр; от него вперед и назад все раскинулись подвижным веером. Справа от сыпучего песку, по которому мы ехали, тянутся непрерывные плантации шелковичного дерева; между ними живут поселяне, в четырехугольных башенках, сложенных из плитняка. Покатости гор обработаны террасами, или же одеты небольшими пиниевыми рощицами и балутовым[6] кустарником. Верст на пять от города плантации и лесочки редеюг, а горы превращаются в серые скалы, изборожденные трещинами.
Проехав версты четыре, мы стали подыматься на гору, образующую вдающийся в море мыс. У подножия горы паслось стадо, в полтораста верблюдов, наполовину белых. Их встревожил шумный поезд, и они побежали в разные стороны, но сопровождавшие нас наездники воспользовались случаем выказать свою ловкость в скачке по пересеченной скалами местности и помогли пастухам согнать в кучу разбежавшееся стадо. Между тем, огибая скалы, дорога стала виться около выдавшихся в море утесов, подымаясь на гору пологими ступенями, от двух до трех сажен длины, с ужасно изрытою мостовой. После высшей точки дорога круто спустилась в узкую долину, на мост с тремя арками, перекинутый чрез Собачью речку. Обойденный нами мыс имеет историческое значение по барельефам и надписям, вырубленным на нем различными завоевателями. Древнейший из этих памятников принадлежит Рамзесу Великому, более известному под именем Сезостриса, царствовавшему в Египте от 1394 до 1328 года до Рождества Христова. Известно, что покорив многие народы Азии и Африки, он вырубал свое изображение и имя на скалах завоеванных им стран. Следуя его примеру, около барельефа расписались в совершенных ими подвигах: царь персидский Ксеркс, Император римский Траян и, наконец, калиф Джафарэл-Мансур, приказавший иссечь год и число своего победоносного похода.
Кроме этих надписей, здесь видны пещеры, где жили благочестивые отшельники. Странное выносишь впечатление, стоя лицом к лицу с такими памятниками, посредством которых всемирно-исторические деятели говорят тебе: «Вспомни меня, вот что я сделал». Прошло тысяча, две, даже три тысячи лет со времени выраженного ими желания, и оно исполняется; глядя на памятник, дивишься их подвигам и пережитой веками славе. Собачья речка течет в дикой долине, с крутыми обрывами, без всяких признаков растительности, и только при впадении в море берега ее украшены садами и селением. Резкий переход от голых скал к зеленеющим садам и высоким тростникам составляет прелесть этого места. Перейдя реку вброд, мы остановились у огромного шатра, под которым был накрыт завтрак.
Собравшийся из окрестностей народ приветствовал Великого Князя громким пением, кончившимся заздравными криками. Поблагодарив за радушие, Его Высочество пошел завтракать. Мы поместились в палатке за столом, убранным цветами и фруктами. Завтрак был очень вкусно приготовлен и весело прошел под звуки музыки и шумного говора. Великий Князь милостиво разговаривал с губернатором Бейрута и Акиф-пашою, бригадным генералом, назначенным сопровождать Его Высочество в путешествии. Разговор происходил чрез переводчика, но тем не менее получил общий интерес, потому что Акиф-паша обладает оживленным лицом и в разговоре придает особую интонацию каждой фразе; к тому же ответы его были большею частью своеобразны и остроумны.
Часов около трех выступили в обратный путь. Между тем, пока мы пировали, поднялся ветер, и небо нахмурилось. С вершины мыса вид совершенно изменился. От юга надвигалась сплошная туча, с проливным дождем, молнией и раскатами грома; лазоревое море окрасилось в темно-синий, почти черный тон, а внизу, у подножия горы, вода с шумом кипела и разбивалась белою пеной с тысячами брызгов о скалы и рифы. Мы прибавили ходу, съехали с горы; на берегу волна за волною силилась подняться до нас, но, обращаясь в белую пену, лишь подползала под ноги лошадям. И грозная туча не настигла нас со своим дождем, а разойдясь, только, прибила пыль и сыпучий песок. Впереди весело неслись наездники, и Его Высочество раза три пускал своего коня вскачь, увлекая всех за собою. Кроме конных, нас провожали и пешие, следуя за нами вприпрыжку. Таким образом, где шагом, где рысью, а где и вскачь, мы доехали до колясок и возвратились домой к обеду. Вечером Его Высочество посетил нашего консула. На утро назначено было выступление.
9 октября, уже с 5 часов, началась суматоха; люди хлопотали около вещей, которые заблаговременно отправлялись вьюками на спинах лошаков и мулов. Для путешествий по Сирии, Палестине и Египту обыкновенно нанимают драгоманов, которые за условную, поденную плату принимают на себя поставку всего необходимого. Для нашего общества было заключено условие с двумя компанионами: албанцем Пиетро и греком Тимолеоном, ловкими и расторопными людьми, исполнившими свои обязательства чрезвычайно добросовестно. В продолжение всего пути мы имели отличный стол и удобную постель.
Я встал в 6 часов, выбрал и снарядил себе лошадь, заботясь более о крепости ее ног, что по местным дорогам всего важнее.
Его Высочество взял с собой стрелковое седло, а некоторые из нас еще, в Вене, запаслись английскими, так что мы не нуждались в седлах, на недостаток которых обыкновенно жалуются все путешественники на Востоке. Простившись с хозяевами и поблагодарив за прием, в 8 часов мы отправились в колясках до Пиниевой рощи. Там, в ожидании наших верховых лошадей, выпили по чашке кофе, а затем, благословясь, пустились в путь. Путешествие верхом для привыкших к железным дорогам представляет много интересного и переносит путешественника в то, давно прошедшее время, когда другого способа сообщений еще не знали. Верхом имеешь больше времени любоваться природою и как будто ближе живешь с окружающим миром, входя в его тесные рамки, осматривая спокойно и в мелочах все встречное. А по современным способам передвижения не успеешь взглянуть, как и с глаз долой – будто видишь книгу, а прочесть ее не можешь.
Из всего этого хаоса возносились к небесам шесть исполинских колонн, уцелевших от храма Солнца
Глава VIII
Ливанские горы. – Привал. – Долина Бекаа. – Штора. – Наш лагерь. – Камарад-паша. – Бедуины. – Захле. – Баалбек. – Развалины храмов Солнца и Юпитера. – Анти-Ливан. – Завтрак. – Зебедань. – Ночлег и первые письма. – Долина Баррады. – Могила Хама. – Айн-Фиджи. – Каменистая пустыня
Проехав равнину, лежащую непосредственно за городом и Пиниевой рощей, мы стали слегка подыматься по шоссе в горы. Скаты этих гор, как я упоминал выше, перерезаны площадками и представляются взору словно ступени какой-то гигантской лестницы. На этих площадках разведены виноградники, масличные и тутовые деревья. По мере того, как мы подымались все выше и выше, под нами расстилалась роскошная картина Бейрутской бухты. Справа, горная цепь седого Ливана[7] уходила широким мысом в море, охватывая громадным амфитеатром разнообразную зелень садов и сливающуюся на горизонте с небом лазурь Средиземного моря. По морю скользили и грузились мачтовым лесом на тихом рейде всевозможной величины суда. Масса белых домов Бейрута, ярко залитая лучами солнца, резко выделялась как бы среди роскошного зеленого ковра. Окрестные селения с каменными оградами казались кружевным узором, небрежно раскинутым по краям этого ковра. Я наслаждался этим видом до тех пор, пока тонкий туман горных облаков не скрыл от глаз всю картину.
Мы свернули с шоссе и вступили в слой облаков, подымавшихся беловатым дымом со дна долины. Подул свежий ветер, стало накрапывать и пошел дождь. А дорога-то, дорога! Я верить не хотел, что мы следуем по «Царскому пути», как цветисто называют старую дорогу из Бейрута в Дамаск. Вообразите себе кучи булыжника и щебня, навезенные для мощения мостовой, прибавьте к этому крутые подъемы и спуски и тогда получите приблизительно верное понятие о сирийских и палестинских путях сообщения. Хотя Французская компания и проложила шоссе из Бейрута в Дамаск, по которому ходят дилижансы и фуры, но большую часть тяжестей продолжают возить вьюками, предпочитая старый путь, чтоб не платить шоссейного сбора. Скоро нам попались навстречу длинные вереницы верблюдов, мерно выступавших друг за другом, и лошаки, высоко навьюченные тюками хлопка.
Пройдя верст двадцать, мы выбрались опять на шоссе и остановились для отдыха в хане «Мудейридж». Неприхотливо устройство такого постоялого двора: каменный сарай с плоскою крышей, разделенный внутри на две половины; в одной живет хозяин с семейством, в другой останавливаются путешественники. Его Высочество был встречен ротою пехоты, с хором музыки, игравшим: «Боже Царя храни». Во время завтрака, дождь полил как из ведра, а музыка, не смущаясь, продолжала увеселять нас пиесами из «Трубадура», «Травиаты» и тому подобным репертуаром, обязательным для всех военных хоров. Этот хор играл еще сносно, но все остальные, которые доводилось волей-неволей слушать, только раздирали ухо. Отдыхая, я с особым наслаждением истреблял превосходный виноград и рассматривал нескольких жителей, пришедших из окрестностей. Между ними некоторые с виду напоминали малороссийских казаков прошлого столетие: бритые головы с чубом, усы, без бороды, курточка, кривая сабля и цветные шаровары, спущенные почти до пяток, составляли их наряд.
Спустя полтора часа, мы отправились дальше, все еще поднимаясь к перевалу через хребет. Было холодно. Угрюмый вид поперечных долин, ущелья с темными расселинами, без всяких следов растительности, напоминали осень, в ее самый неприветливый период. Но вот, наконец, добрались до перевала: тесный кругозор раздвинулся и открыл вид на долину Бекаа, покрытую полями как мозаикою. Бекаа отделяет Ливан от Анти-Ливана на пространстве трех и четырех часов пути в ширину и на 24 часа в длину. В ней много развалин замков, сохранившихся от времен владычества крестоносцев. Спуск в долину занял не больше часу времени. Я отстал от Великого Князя, разговорившись с молодым турецким чиновником, выехавшим на встречу Его Высочества, от лица дамасского генерал-губернатора. Он рассказывал, как однообразно и скучно тянется жизнь в Дамаске, да и вообще на всем Востоке, как апатичен к делу народ; как неразвиты женщины и как трудно образованному человеку жить в такой обстановке.
Тем временем Его Высочество подъезжал уже к лагерю, разбитому для нас на жниве, около местечка Шторы. Навстречу ему выехали окрестные арабы и бедуины, приветствуя криком и пальбою, а женщины, стоявшие на крышах, визгом. Наш лагерь составляли два большие шатра, окруженные палатками совершенно особенной, турецкой формы: прямой цилиндрический корпус, покрытый конусообразным верхом, который украшен медным шаром или флагом. Каждая палатка предназначалась для помещения двух человек и заключала в себе две постели, умывальный столик с табуретом и толстый ковер. Обстановка роскошная, не говоря уже о зеленом шатре, подбитом красным шелком и убранном коврами с мягкими подушками, который предназначался для приемов. В другом зеленом шатре был накрыт отлично сервированный обеденный стол. Оказалось, что это сделано по приказанию Султана.
Проехав верхом 35 верст или, иначе сказать, 7 часов, легко себе представить, с каким удовольствием все собрались к обеду. Я забыл сказать, что нас сопровождали бейрутский губернатор Киамиль-паша, весьма образованный человек, свободно говоривший по-французски, и Акиф-паша, с двумя эскадронами кавалерии. За обедом, против Его Высочества поместился Акиф-паша, между Макеевым и нашим казнодаром. Несмотря на толщину, коренастый и живой Акиф-паша оказался веселым собеседником. С казнодаром он тотчас же заключил союз дружбы, назвав его Сатачао-паша. Не желая обидеть друга, наш, всегда трезвый, казнодар был вынужден осушать стакан за стаканом, что немало способствовало общему веселью. Когда встали из-за стола, солнце уже скрылось, окрасив небо и всю долину малиновым цветом. Ливан уже оделся в темный покров ночи, а противоположная цепь Анти-Ливана резко выступала в багровом свете зари, пока не потухли ее лучи и не заиграли в небе звезды. Я пошел в палатку и сел за дневник; мой товарищ уснул; шумный лагерь все затихал и вскоре наступила совершенная тишина, изредка только прерываемая побрякиванием колокольчиков на животных, доедавших свой корм.
К 5 часам утра все уже были на ногах, пили чай, торопясь выступлением, чтобы раньше придти в Баалбек; пока седлали лошадей, бедуины разделились на две стороны и представили военные игры, изображавшие войну между враждебными племенами. Сначала выехали шейхи, а прочие пели воинственные песни, возбуждая друг друга к бою, прославляя мужество и ловкость воинов, стройность и быстроту коней. За шейхами стали выезжать поодиночке рядовые воины; гонялись друг за другом, потрясая копьями, махали саблями, а под конец обе стороны с криком бросались в свалку, Нельзя сказать, чтобы лошади у них были хороши. Ничуть не бывало; у большей части, при малом росте и коровьем заде, передние ноги разбиты. Они разве только сухостью и типичными головками напоминают воображаемых нами арабских лошадей. Между всадниками бросался в глаза в особенности один бедуин, вооруженный копьем, в черной с белыми полосами
От Шторы дорога идет по старательно возделанной долине Бекаа, незаметно пересекая ее по диагонали до Баалбека, лежащего у самого подножия Анти-Ливана. Суглинистые поля буро-красного цвета покрыты плоскими обломками плитняка, что не мешает им, однако, быть чрезвычайно плодородными. Деревни, окруженные виноградниками, представляются группами из четырехугольных башень, под кровом которых помещаются люди, скот и все хозяйство. На час пути от Шторы лежит деревня Микале, с большим каменным домом, занимаемым иезуитскою школой, которую посещают за неимением другой и православные дети. Потом городок Захле, резиденция православного митрополита, очень симпатичного араба, который сопровождал Великого Князя верхом, вместе с диаконом, ехавшим на осле, и бежавшим рядом конюхом. Пред всяким селением жители выезжали верхом навстречу и, джигитуя, сопровождали до следующей деревни. Женщины выходили на улицу, или стояли на крышах, встречая здесь, как и прежде, резким криком и визгом, в знак приветствия. Под всадниками попадались довольно кровные лошадки, но и те, большею частью, были не беспорочны, вследствие раннего употребление под верх, так как оседлые арабы и бедуины садятся на жеребят чуть ли не годовалого возраста.
Еще с утра небо хмурилось, а когда мы прошли Захле, стал перепадать дождик, сопровождавший нас, с небольшими перерывами, почти до самого Баалбека. Позавтракав в деревне Талия, к двум часам мы были в виду Баалбека, древнего Гелиополиса, после семи с половиной часов ходу. Не доезжая какой-нибудь версты, показался зеленеющий оазис с шестью колоннами и какими-то желтоватыми массами. По мере приближения, колонны и постройки скрылись за густою листвой садов. Навстречу выехали местные власти. У каменных оград и вдоль водопровода стояли жители. Глаза мои блуждали с одного предмета на другой, не зная, на чем остановиться; но вот повернули за угол и пред нами, неожиданно, выросли величественнейшие развалины глубокой древности. Они состоят из таких громадных монолитов, что не веришь в возможность подобной постройки усилиями человеческих рук. Непонятно! Чувствуешь только, что культура народа, воздвигавшего такие исполинские сооружения, стояла на высокой степени.
Не сводя глаз с гигантских развалин, я был как бы очарован ими, пока не въехал в темную галерею, которая, при пяти саженях вышины, имеет более двухсот шагов в длину. Освещаемая висячими фонарями, она выводила на внутренний двор развалин, до того усеянный обломками, что приходилось изворачиваться между торчавшими из земли колоннами, капителями, плитами и кучами осколков. Из всего этого хаоса возносились к небесам шесть исполинских колонн, уцелевших от храма Солнца, а против них стоял храм Юпитера, построенный из развалин первого, в цветущее время Антиохийского царства Селевкидов.
К храму Солнца примыкает круглый двор, обнесенный стеною с полукруглыми углублениями, в которых поделаны ниши для статуй. Вся постройка стоит на искусственном четырехстороннем холме, наружные стены которого облицованы колоссальнейшими монолитами. Так, например, с одной стороны по всему фасаду храма Солнца лежат только три камня, каждый сажен пять длины и в две вышины; на них положены глыбы, в половину, или третью часть, меньше. Непонятно, каким образом они были иссечены в соседних каменоломнях, какими способами доставлены к месту и как нагромождены друг на друга. Чудное здание обращено в развалины не столько невежеством завоевателей, сколько землетрясениями, из которых последнее случилось восемьдесят лет тому назад. Наружная стена приспособлена арабами к обороне и представляет род крепостной ограды с бойницами, сложенными из различных обломков. Храм Юпитера замечательно сохранился, так что о нем можно себе составить полное понятие до мельчайших подробностей. Он построен параллелограмом и окружен со всех сторон галереей прелестнейших коринфских колонн. Против входных дверей, обращенных на север, видны следы двух рядов колонн, но из них уцелели только три. На южной стороне сохранились в целости тоже три колонны, и три в половину; на восточной пять, из которых одна прислонилась к стене. И, наконец, на западной стороне, остался ряд в девять колонн, с капителями и сводчатым потолком богатейшего рисунка, соединяющим колонны со стеною. Во внутренность храма входишь чрез великолепный портал, с опустившимся средним камнем, под который и подведен фундамент, с целью задержать разрушение.
Надо видеть, как высечен из камня рельефный узор, украшающий портал. Издали он кажется превосходнейшим венецианским кружевом. Внутри, вдоль стен, идут полукруглые колонны, а в простенках между ними помещаются, в узорчатых рамках, ниши для статуй. Все стены в рост человека исписаны именами путешественников на всевозможных языках.
Вдоволь налюбовавшись развалинами, мы вернулись в лагерь и отправились обедать под зеленый шатер, около которого играл, к сожалению, нестройный хор музыки.
После бесподобного заката солнца, озарявшего храмы и всю окрестность, когда, сбросив с себя позолоту последних лучей, вершины колонн и развалины сквозились черным силуэтом в нежных переливах потухавшей зари, их вдруг осветили бенгальскими огнями. И без того колоссальные, то исчезая, то ярко выделяясь из темного фона ночи, они принимали фантастические образы и казались очарованному глазу еще втрое большими. Вслед за тем сожгли фейерверк, который своими шутихами возбудил смех и веселье между нашими нукерами и жителями, пришедшими из города.
Пред чаем Его Высочество пошел с нами в храм Юпитера посмотреть на свой шифр, высеченный в южной стене против места, где, должно быть, помещался главный жертвенник. Дорогу освещали факелами; их мерцающий красный свет терялся среди громадных развалин, только вскользь выделяя из мрака какую-нибудь опрокинутую колонну, торчащий осколок, плиту, или груду камней. Окончив свой дневник, я лег и тотчас же крепко заснул, несмотря на вой шакалов и желание помечтать…
Утром встали в 6 часов. Солнце уже поднялось, пока мы одевались, поспешая к чаю. Палатки и вещи навьючивались на мулов, при ужасной брани их погонщиков. Глядя на них, иногда мне казалось, вот-вот подерутся или схватятся за ножи. Ничуть не бывало: хватались, только не за ножи, а за вещи, и, быстро опрокидывая, убирали палатки. Пред тем, чтобы вскочить в седло, общество наше собралось у портала храма Юпитера и было очень удачно снято фотографом из Бейрута. В половине девятого мы простились с Гелиополисом, и, пройдя галерею, обогнали караван нашего обоза у каменоломень, в которых лежит чудовищный монолит, оставшийся от построек храма Солнца.
Сегодня мы должны перевалить через цепь Анти-Ливана до Зебедани, а завтра идти долиною Баррады к Дамаску. Дорога тотчас же подымается в горы, усыпана камнями, словно песком, но привычные лошади пробираются по ней как ни в чем не бывало – только сиди да поддерживай повод, чтобы не споткнулись; в более трудных местах брось повод и не мешай. Вначале горы имеют вид не превышающих друг друга холмов; идя, то подымаешься, то опускаешься по их круглым скатам, покрытым полями да тощею зеленью, по которой пасутся стада баранов. Поля вспаханы. Час, два ходу, все то же скучное однообразие. Но вот, наконец, пред нами глубокая поперечная долина, с лужайкою и быстрым ручьем, в густо разросшейся зелени платанов и тополей. Под тенью орехового дерева, недалеко от ручья, палатка с завтраком. Как манят прохладная тень и мягкий ковер палатки! Кажется, недалеко, но нет: чтобы добраться до цели, надо сначала спуститься по высохшему руслу громадного водопада. По крайней мере, такою казалась ведущая туда дорога. Следуя примеру других, а отчасти и потому, что мне надоело наклонное положение спины моей лошади, я слез с коня и отдал его ехавшим сзади конвойным. Прыгая с камня на камень, чрез полчаса я добрался до завтрака и растянулся во всю длину на ковре. За завтраком мы обыкновенно получали холодное мясо, курицу, крутые яйца, сыр, виноград, изюм, миндаль и грецкие орехи. Все это обильно орошалось красным вином, хересом, коньяком и
Обыкновенно к завтраку мы приступали с каннибальским аппетитом и жаждою Тантала; под самый же конец пути сухая курица ужасно надоела. Но вот утолили голод и жажду. Отдыхаем. Художник рисует. Я вытаскиваю из дорожной сумки дневник, чернильницу, перо и лениво заношу все виденное по пути. Чрез час Великий Князь встал. На коней, и пошли к ночлегу в Зебедань. С этого места долина стала живописна. Горы всевозможных оттенков, между красно-бурым, желтым и синевато-серым цветами, близко сходились, образуя теснины, или расступались для полей и лужаек. На дне журчал и вился серебристою змейкой горный поток, пробиваясь по камешкам среди стройных тополей и платанов. Мы ехали гуськом. Тропа следовала за направлением русла, подымалась на кручи; опускалась, то исчезая за глыбою выступавшей скалы, то пересекая обработанное поле, выбегала на лужайку, догоняя извивавшийся в стороне ручей. Увлекшись такою лужайкой, я попал как бы в западню, случайно устроенную каменными стенками. Мне не хотелось возвращаться назад и потерять свое место в ряду, а потому, недолго думая, я взмахнул через стенку, но конь мой упал. Я не успел вскочить, как он наступил мне передними ногами на грудь. К счастию, я остался невредим, сел в седло и, не потеряв своего места, догнал товарищей. Переехав два раза поток, мы очутились в котловине, у водяной мельницы; потом повернули направо и вышли к деревне, занимавшей вход в широкую долину. С левой стороны ее окаймляли высокие утесы, вершины которых скрывались в облаках. У входа в долину мы встретили нескольких охотников, которые несли на шестах убитого медведя. Долина эта так же плодородна, как и долина Бекаа, только в ней больше виноградников и садов, обращающихся у Зебедани в целые леса. Еще одна особенность: в долине Бекаа лежащие на полях камни имеют форму плитняка, здесь же они большею частью овальны и сглажены как булыжник. Местами они покрывают поля сплошным слоем. Когда мы ехали, большая часть последних была вспахана, а в иных местах еще пахали на волах плугами и сеяли по борозде. Недалеко от Зебедани в долину врезывается цепь холмов, как стрелка в копыте. Мы держались левой стороны и чрез час были в Зебедани. Селение это лежит на скате горы и издали походит на группу груздей, растущих плоскими шапками друг из-под друга. Сады, окружающие Зебедань, обнесены высокими изгородями или же обсажены непроходимым терновником различных видов. Мы остановились у ручья на лужайке. Обоз пришел спустя два часа, усталый и измученный. Сырость и подымавшийся с берегов туман заставили разбить лагерь на каменистом поле. В ожидании обеда, который поспел только к 9 часам, развели костер и, разговаривая, отдыхали от утомительного перехода. Когда стемнело, неожиданно приехал из Дамаска принц Александр Петрович Ольденбургский[8] с Фелейзеном, и привезли пакет на имя Великого Князя с первыми письмами. На другой день выступили в половине восьмого, после часового хода; долина с южного направления круто своротила на восток. У самого поворота горы образуют теснину, а в противоположной скале, из двух пещер вытекает двумя водопадами река Баррады, орошающая нескончаемый ряд садов до самого Дамаска. Дорога, обходя скалы выветрившегося гранита и песчаника, проходит чрез узкие коридоры, шириною не больше четырех аршин. В одном месте мы взошли как бы в лабиринт таких проходов, кончившийся котловиною. Представьте себе на первом плане зеленый луг, с быстрым потоком, дальше – переброшенный аркою мост; пред мостом нагроможденные скалы, за ним роща со стройными тополями, наконец, за рощей, гранитный утес, образующий котловину. Для оживления картины вообразите себе наш пестрый поезд, змейкой извивающийся по мосту и тропинке. Казалось, вот заиграет музыка, из-за скал появятся воздушные нимфы Армиды, пленят нас танцами и опутают волшебными чарами. За этою котловиной следует другая, гораздо больших размеров. В ее отвесных скалах вырублены пещеры и иссечены человеческие фигуры. Нам говорили, что в них обитали языческие отшельники. Чтобы попасть в них, должно быть, они спускались по веревкам. С этой котловины Баррада становится шире и начинается непрерывный ряд садов до самого Дамаска. Из деревьев преобладали: ореховое, гранатовое, апельсиновое и фиговое, но были и такие, которых название я не знал. На одной горе нам показали могилу Хама. Чрез 3 часа подошли к Айн-Фиджи и остановились для завтрака. Около водопада стоит каменная часовня в память посещения Магометом, который, как рассказывает предание, дойдя до этого места, напился у водопада воды и прельстившись роскошною растительностью, сказал: «Дальше не пойду, потому что если я переступлю в земной рай, то не попаду в небесный».
У подножия крутого утеса, среди густо растущих тополей и ореховых деревьев, стоят неопределенного вида развалины с темным сводом. Из-под свода спокойною поверхностью вытекает ключ в полукруглый бассейн, откуда, ниспадая каскадом, быстро несется в Барраду. Уголочек этот так красив, что служит жителям Дамаска местом увеселительных поездок.
Отдохнув часа полтора, двинулись дальше, завернули в первую поперечную долину и, среди редких рядов фиговых плантаций, поднялись на площадку. Сады исчезли. Пред нами – плоская возвышенность с оврагами, каменистою почвой и тощими остатками трав, выжженных солнцем. Идем час. Вдали показались какие-то всадники. Все безжизненно и томит однообразием. Мы, кажется, немного плутаем. Лошади измучились, еле поспевают за ходким конем Его Высочества. Солнце палит. Нестерпимо жарко. Уже некоторые из нас стали терять терпение, не предвидя конца, а тут говорят, что мы слишком взяли вправо и делаем крюк по крайней мере на час.
Наконец-таки достигли противоположных гор и выехали на шоссе у моста через Барраду, которая обегает с юга пройденный нами путь.
Глава IX
Въезд в Дамаск. – Наше помещение и внутренность дома в Дамаске. – Изуверная секта шейха Ибрагима. – Проколотые щеки. – Волчок. – Скорпионы. – Жаровня. – Баня. – Волшебный сад. – Сон
На мосту встретил Его Высочество наш дамаский консул Юзефович, а чрез 10 минут мы подъехали к почетному караулу и палаткам, у которых ожидали Великого Князя генерал-губернатор, мушир[9], консулы различных держав и эмир Абд-эль-Кадер[10].
После представления перешли в палатку, где был накрыт стол с фруктами и различными напитками. К великому удовольствию навстречу нам выслали экипажи и последние десять верст мы сделали в колясках. Шоссе вдоль берега Баррады обстроено рядом дач. Многие из них окружены прелестными садами с фонтанами и затейливыми киосками. По дороге стоял народ, вышедший для встречи брата Белого Царя. Некоторые были верхом, на красивых лошадях, лошаках, ослах, обгоняли друг друга и скакали, сбивая с ног бранившихся пешеходов. Шоссе кончалось открытым полем впереди Дамаска. Начиная от чисто восточного характера города, с плоскими крышами, пологими куполами, высокими минаретами и распущенными, как зонтики, пальмами, до войск и пестрой толпы народа – включительно, все характерно представляло Восток, яркий красками и солнцем. Ни один европейский костюм не нарушал картины. Турки, арабы, бедуины, негры, греки, армяне и даже евреи, все были в национальных костюмах; женщины, в белых чадрах, украшали крыши и все возвышенные места. Вдоль шоссе стояла бригада турецкой пехоты с двумя батареями, двумя эскадронами драгун на лошадях, одним эскадроном на лошаках, и одним на верблюдах: на каждом верблюде сидело по два драгуна. Когда мы проехали, то я видел, как они сделали заезд направо по три и пошли рысью. Площадь кончалась каменным мостом чрез Барраду, который упирался в городские ворота. Не успели мы в них въехать, как надо было выйдти из колясок и идти пешком, потому что в узких глинобитных улицах Дамаска экипажи не могут везде проехать. Протолпившись чрез крытый базар, пройдя несколько улиц, шириною не более трех шагов, мы наконец остановились пред маленькою дверью и вошли в дом. О, чудо! пред нами дворец и волшебный сад из «Тысячи и одной ночи». Не выхожу из очарования; все виденное с утра представляется мне как бы сказочным сном.
Да что и говорить! В обыкновенные дни на Востоке оживлены только базары, на улицах же вонь и грязь, а вместо всяких украшений вымазанные глиною стены; такой вид вовсе не привлекателен для обыкновенного путешественника. Мы же видели Восток, так сказать, в парадном одеянии, оттого, может быть, и покажется, что я преувеличиваю. Приготовленный для нас дом был обставлен всевозможною роскошью. Большой четырехсторонний двор выложен мрамором, кругом такие же стены украшены богатыми рисунками, в особенности около окон, дверей и арок. В одной стороне, ближе ко входу, овальный бассейн с фонтанами, бьющими по четырем сторонам из пастей бронзовых драконов; далее сад из лимонных, померанцевых и лавровых деревьев, грациозных пальм, роз, аканфов и мелкой зелени мирт среди прелестных цветников. По стенам и навесам раскинуты сети всевозможных вьющихся и ползучих растений. Все комнаты имеют выход на двор, где чрез стеклянную галерею, где по причудливой лесенке, где прямо на мраморный помост. Против большого бассейна расположены приемные покои. С правой стороны высокая арка и открытая комната, по сторонам которой устроены две гостиные. Из них одна, с маленьким фонтаном из розового мрамора, отделана такого же цвета штофом, другая отличается только голубым цветом обивки, усыпанной золотыми блестками. С левой стороны большая зала с двумя эстрадами[11] по концам и одною в средней нише: мебель стоит на эстрадах, отделана красным штофом и инкрустациями[12]; полы на эстрадах покрыты толстыми коврами, стены – сплошными узорами; небольшие ниши заставлены блюдами и чашами китайского фарфора, камины в зеркалах, а среди всего, само собою разумеется, фонтан в бассейне из разноцветного мрамора. Высокий сводчатый потолок, весь в мелких орнаментациях, пестро раскрашен и покрыт позолотой. Всех нас разместили по два в спальнях, принадлежащих супругам нашего хозяина. Каждая имела высокий пол с широкими медными постелями под кисейным балдахином, мягкие ковры, диваны, табуреты, умывальники и шкафы.
Рядом с описанным двором, такой же мраморный двор, но гораздо проще: вместо сада помещались около бассейна четыре лимонные дерева, а стены были раскрашены в два тона, коричневый с красным. В одной из комнат, окружавших двор, был накрыт стол. После обеда, к которому были приглашены генерал-губернатор и мушир, наш консул предложил Его Высочеству посмотреть на служение последователей секты шейха Ибрагима.
У магометан, кроме главного подразделения на шиитов и суннитов, есть множество тайных и явных расколов[13]; последние, более или менее отступая от основных положений корана, иногда сопровождают свои служения какими-нибудь своеобразными обрядами и живут под главенством старейшего из рода основателей секты. Особенность секты шейха Ибрагима заключается в том, что последователи ее, во время пения молитв во славу Бога и Его пророка, добровольно претерпевают различные мучения, которые, «по милости Магомета», не оставляют после себя никаких последствий. Верующий может, за условную плату, заказать известные мучения, а так как действующие лица все больше одни и те же, то можно подозревать, что обман играет тут главную роль. Тем не менее впечатление весьма сильно, и надо иметь крепкие нервы, чтобы спокойно глядеть на все их проделки.
Мы отправились, предшествуемые кавасами и солдатами, которые несли большие фонари и освещали путь. Путешествие наше, длившееся полчаса, напоминало ночную прогулку по мрачным закоулкам какого-нибудь средневекового города, когда с обходом ночного дозора, объявлявшего «couvre feu», огни тушились, улицы запирались воротами и загораживались рогатками, а запоздавшему горожанину приходилось или оставаться там, где его застигли потемки, или, рискуя кошельком и шеей, пробираться к дому, освещая самому себе путь фонарем. Темные, узкие улицы, шириною не больше трех шагов, казались какими-то крытыми ходами от сходившихся наверху навесных балконов. Дурно вымощенные, они были так грязны, что местами приходилось перепрыгивать с камня на камень, натыкаясь на уличных собак, которые или подымали страшный лай и визг, если им приходилось уступать дорогу, или же не обращали на нас никакого внимания и мы шагали чрез них. В одном месте, перейдя площадку, пришлось идти чрез базар, казавшийся при мерцающем свете фонарей какою-то непонятною постройкой из бревен и досок, сложенных во всевозможных направлениях.
У ворот каждый раз подымали стук, чтобы разбудить сторожей, которые, после кратких переговоров, отворяли тяжелые запоры и пропускали нас. Наконец мы остановились пред ярко освещенным входом, где стоял караул.
В одной стороне, ближе ко входу овальной бассейн с фонтанами, бьющими по четырем сторонам; далее сад
Вошли. Двор с мраморного площадкой, развесистыми деревьями, бассейном в стороне и решеткой вокруг крыши. В одной стене ниша, с гробницей основателя секты, почитаемого за святого; в другой, на эстраде, небольшая комната с диванами, которая со двора походила на открытую сцену.
Когда мы пришли, молодой человек с худым продолговатым лицом, орлиным носом и большими, но весьма обыкновенными глазами, встретил Его Высочество на пороге и провел в особую диванную, где мы должны были принять угощение, состоявшее из кофе и щербета. Затем нас пригласили занять места во дворе против открытой комнаты, ярко освещенной висячими лампами. Весь остальной двор был в полумраке. На крышах можно было отличить много народу, устремившего все свое внимание на Его Высочество и свиту.
Внизу, кроме адептов секты, не было никого; старейшие из них сидели на сцене, младшие, в длинных белых рубахах, стояли под деревьями. Пять человек расположились вокруг жаровни на площадке пред эстрадою; сидя на козьих шкурах, они нагревали свои огромные тамбурины. Когда мы уселись, они мерно забили в тамбурины, и шесть человек взошли на возвышение, кланяясь шейху и целуя его руки. Он брал из ящичка длинные иглы и протыкал им щеки, вставляя на концы иголок зажженные восковые свечи. Претерпев операцию, они сходили вниз и становились друг против друга на площадке. Лица их были словно из воска: открытый рот, сложенные крестом на груди руки и безжизненный взгляд производили неприятное впечатление. Между ними один мальчик, лет пятнадцати, стоял недалеко от нас. Я вставал, как и многие из нас, рассматривал его щеки и утвердительно могу сказать, что иглы их протыкали. По-видимому, это также возможно, как возможны серьги в ушах и ноздрях. Дырочка была заметна для глаза; когда же у них вынули иглы, то у мальчика из щеки сочилась капелька крови. Около этого мальчика стоял плотный, коренастый негр; он был бледен и трясся всем телом, чуть не падая в обморок, но его ударяли ладонью в нос и таким образом приводили в чувство. Приглядевшись и преодолев неприятное чувство, возбуждаемое этим зрелищем, я заподозрил негра в притворстве, в чем потом и убедился.
Когда кончилось протыкание щек, явился обнаженный человек с птичьим лицом, волосами, выбритыми до темени и длинными на затылке. Завертев железный волчок, длиною в восемь вершков, со множеством побрякушек, он втыкал его в лицо, грудь, живот; при этом страшно кривлялся, как бы делая усилие над собою, чтобы решиться на производимую волчком боль. Потом он взял саблю и стал ею стегать свое тело, а в довершение лег на пол и воткнул ее в живот, на рукоятку же поставили какого-то старика, сидевшего на самом почетном месте.
Во все время этих упражнений, пение молитв, сопровождаемое ударами в тамбурины, глядя по силе мучений, то замедлялось, то возрастало, то обращалось в ужасный рев, который должен был возбуждать решимость и заглушать боль. Затем вынули из щек иглы, а негр выпустил из своей фески трех скорпионов, которые, почуя свободу и задрав хвосты, побежали во все стороны, но негр хватал их руками и, страшно крича и жестикулируя, двух из них разжевал, а третьего опять спрятал на голове под фескою. Птичья же физиономия принесла раскаленное докрасна железо, брала его в зубы и лизала. Для заключения втащили жаровню, в роде большого таза. Негр выхватил горячий уголь и съел его, а субъект с птичьим лицом снял туфли и стал метаться во все стороны, хватаясь за голову, пряча лицо на груди подошедшего к нему старца. Наконец, при оглушительном реве и бое тамбуринов, его подхватили под руки и поставили на горячие уголья: он страшно корчился, пока чрез несколько секунд его не вынесли без чувств, что не помешало ему, однако же, явиться через минуту и получить несколько золотых.
Затем нас пригласили занять места во дворе против открытой комнаты, ярко освещенной висячими лампами
Зная фанатизм Востока, меня сначала коробило, но потом я пришел к убеждению, что это более или менее ловкое жонглерство. Верно лишь то, что негр съел двух скорпионов, птичья физиономия держала в зубах и лизала раскаленное железо, и щеки прокалывались иглами.
Поблагодарив шейха и простившись с ним, на возвратном пути мы зашли в заранее приготовленную баню. При весьма роскошном устройстве, она имела громадный недостаток – была холодна.
Для русского человека холодная баня немыслима, а потому и я остался холоден к ее бассейнам, фонтанам, мраморным полам и неискусным банщикам.
Возвратясь домой, мы были приятно поражены освещением нашего волшебного приюта. Кругом бассейна горел непрерывный ряд ламп, на деревьях висели цветные фонари, а по грядкам искрились крошечные шкалики. Отдохнув и напившись чаю с товарищами, я вытащил свой дневник, чтобы сколько-нибудь занести в него богатый впечатлениями день.
Выбрав уютное местечко, я принялся за дело, но усталость клонила меня ко сну, а фонтаны в бассейне непрерывно журчали, возбуждая своим серебристым говором невольные грезы. Напряженное с утра воображение уже не признавало границ; мечта сменялась мечтою, и я более не отличал действительности. То мне представлялась голая степь с ее палящим зноем, и я ехал в рядах суровых крестоносцев, томясь жаждою и тяжестью лат, то бессвязный лепет ручейка, в прохладной тени пальм и густой растительности, переносил меня в волшебные сады с восхитительными женщинами. Вот я в Дамаске, окружен пестрою толпою арабов. Вот и мои излюбленные друзья детства: Али, бедный Хассан; а там черные невольники несут на могучих плечах тюки с товарами, за ними идет статный юноша в богатой шелковой одежде, это верно счастливый Синбад-мореходец… Странно, что это за черные глаза смотрят на меня из-под белой чадры? Как жгуч их взор… я не могу его выносить… он пронизывает все мое существо. Хочу бежать, но ноги словно из свинца… делаю страшное усилие… падаю… подо мною сыплются камни… разверзается темная пропасть… и… я просыпаюсь.
От неловкого положения у меня затекла рука, и по ней бегали мурашки. Дневник лежал на полу, перо далеко откатилось. Я посмотрел на фонтаны, они так же журчали, а в воздухе носился нежный аромат от окружавших меня цветов и деревьев.
Вот они, чары Востока! Вот что усыпляет трезвый рассудок однообразным нашептыванием, давая простор фантазии. Вот оно, ядовитое, но сладостное дыхание, опьяняющее сердце и горячащее кровь. Против их союза трудно устоять; пойду лучше спать. Завтра допишу дневник.
Глава X
Поделиться книгой: