Валька

– Дожить? Не знаю. Виктор … Виктор, да? Не маячьте, пожалуйста … перед глазами. Сядьте, что ли, рядом.

Кравченко снова присел рядом с Гусевым.

– Срок я мотал … было дело … – Гусев о чем-то пораздумывал.

– Несправедливо посадили? – подсказал Кравченко, изображая сочувствие.

– Почему ж несправедливо? Кто-то должен был сесть тогда. Из десяти примерно человек.

– Подставили вас?

– Сам подставился. Можно было и не подставляться, но тогда я бы всю жизнь был кое-кому обязан, а я не люблю быть обязанным. Три года отсидел, вышел. Это не имеет отношения … – он сделал жест рукой, указывая на вагон, вертолет, группу Фикус, все вместе. – То, что Землемер вез с собой какую-то дребедень, я просто не знал, и дела мне до этого не было и нет.

– Землемер? – переспросил Кравченко. – Вы правда думаете, что камешки вез Землемер?

– Ну да. А кто же?

Кравченко помолчал немного и сказал:

– Рассказывайте по порядку.

Ему стало вдруг интересно.

***

…Вышел Гусев – и не удивился, что старые его друзья не хотят с ним иметь никакого дела. Это было понятно – он якобы сдал на суде двух. На самом деле между ними был договор, кому садиться, кому сдавать. Гусев все пункты договора исполнил безукоснительно. Но про него все равно думали, что он – ну, в общем, предатель. Знали, что это не совсем так, но продолжали думать. Понимали, что никакой вины его нет, но дела иметь не хотели.

***

С детства, с приюта, невзлюбил Гусев быт рядовых людей. Бывал в квартирах знакомых сверстников, видел, как живут их родители, и не нравилось ему. Большими способностями в каких-либо областях, таких, что еще в школе заметны, Гусев не обладал. Ни спортсменом, ни ученым, ни политиком быть не собирался. Что остается? Работа руками и работа в конторе, ради прожиточного минимума. Скучная работа до самой старости. Возможности, которые такая работа давала работнику, Гусев видел, и, достигнув отроческого возраста, понял, что спрос с рядовых взрослых – лямка до старости – большой, и отдача несоразмерна с этим спросом. Закончив восемь классов, Гусев пошел в училище, и уже там начал заниматься предпринимательством. Сперва по мелочам – одежка да коньяк. Потом покрупнее – продуктовые базы и строительство. Несколько раз он «горел» – терял приобретенное, и несколько раз получал в морду. Таким образом приобретен был опыт. После этого вес его в определенных кругах начал расти, и рос вплоть до того момента, как его и его партнеров повязали – где-то кто-то недосчитался причитающейся доли, какой-то чиновник обиделся.

***

Выйдя из тюрьмы, Гусев вернулся в родной город и некоторое время мыкался, неприкаянный. Старые знакомые от него отворачивались, говорили – «Да, я потом тебе позвоню; сейчас, ну правда, совершенно нет времени». А как это – позвоню, если у Гусева даже телефона нет?

Наконец устроился Гусев работать сторожем на складе – и очень вовремя. Если своего угла нет, и приходится ночевать на улице, даже в южном городе – быстро изнашивается одежда, какая на тебе есть, и превращаешься ты в бомжа. А бомжей ни на какую работу не берут, а другую одежду взять негде. Разве что ограбить кого-нибудь, но у Гусева с детства была к таким вещам, как грабеж, стойкая неприязнь.

Некоторое время Гусев спал на том самом складе, который охранял, но на первую же получку снял себе комнату – каморку на втором этаже глиняного сарая, зато с отдельным входом. Отхожее место помещалось во дворе: будка в человеческий рост, с толстой доской горизонтальной, а в доске дыра. Запиралась изнутри на крючок чуть толще булавки. Вода тоже была во дворе – в водокачке. Покачаешь ручкой – льется. То, что не используешь, льется дальше по склону, под ограду и на улицу, и по улице вниз, вниз, к центру, к кафе и пляжам. За окном каморки рос инжир. Хозяйка была старая, тощая, похожа на ведьму, но согласилась на небольшую плату и с расспросами не лезла. У хозяйки имелась собака, огромная черная овчарка, с которой хозяйка Гусева познакомила, и сказала, что он свой. Собака нехотя поверила. Наступила желанная передышка.

Светские развлечения – клубы да рестораны – были Гусеву не по карману, да и не нужно, зачем. Дома есть электроплитка. Хозяйка без всякой платы дала ему кастрюлю и сковородку. Готовь, что хочешь. Раз в неделю можно купить бутылку местного вина, от которого потом голова болит и в животе бурчит, и жить себе всласть, ни о чем не думать. А там видно будет.

Случился у Гусева выходной день. Шел он по круто вниз спускающейся улице, направляясь в центр – иногда человеку нужно побыть среди людей – а потом можно на набережную, рядом с центром. И увидел Гусев сидящую на тротуаре, прислонясь спиной к стене глиняной хибарки, женщину. Ему показалось, что он ее знает. У женщины были мутные глаза, грязные темные волосы, а одежда – спортивный костюм и кроссовки – выглядела так, будто женщина сюда своим ходом шла с Сахалина. Женщина подняла на Гусева мутные глаза, попыталась улыбнуться, и нерешительно протянула вперед руку, ладонью вверх.

– Валька? – спросил Гусев.

– А?

– Ты – Валька?

– Я – Валька, – подтвердила Валька.

– Мы с тобой в приюте были вместе, и в школу ходили, – сказал Гусев. – А потом ты уехала на соревнования.

– Да, – сказала Валька, выжидающе глядя на Гусева. Она явно его не узнавала.

– Я – Гусев, – сказал Гусев.

– А я – Валька, – сказала Валька.

Гусев посмотрел по сторонам, будто что-то ища.

– Ты где живешь? – спросил он, понимая, что вопрос глупый.

– Я? Сейчас нигде. А на прошлой неделе…

Валька запнулась и задумалась. Может, вспоминала, где она жила на прошлой неделе, в каком особняке на каком проспекте, и как звали лакея с пышными бакенбардами во фраке.

– Пойдем ко мне? – неожиданно предложил Гусев.

– А это далеко? – спросила Валька.

Что это я такое делаю, подумал Гусев. Зачем я ее приглашаю. А, понял он. Спасаюсь от одиночества. А что, логично. Даже воры не хотят со мной общаться. Уехать, что ли, в столицу? А зачем? Слухами земля полнится. Сунешься куда-нибудь – спросят, что ты за сокол такой парящий, начнут выяснять – и все сразу всплывет. А в столице к тому ж еще и мороз случается. Ну, пусть будет хоть Валька – рыхлое, неуклюжее существо с гнилыми зубами, бывшая соученица.

Можно, конечно, скопить денег и купить костюм. Не очень приличный, но новый. И склеить какую-нибудь сердобольную одинокую бабу. Но придется ей в конце концов рассказывать, кто ты такой и за что сидел. А Гусеву надоело об этом рассказывать людям, которые послушают-послушают, а потом смотрят с осуждением.

И он повел Вальку к себе в каморку. Вопреки ожиданиям, воняло от Вальки не очень сильно. В каморке Валька быстро слопала тарелку борща, а потом еще тарелку, после чего сказала, что ей «нужно в туалет». Гусев довел ее до нужника во дворе. Было уже темно. Валька попросила принести ей мыло.

Потом она долго возилась под водокачкой – подмывалась, отмывалась. В окнах хозяйки зажегся свет. Собака несколько раз порывалась выскочить и, наверное, укусить Вальку за рыхлый зад, но тактичная хозяйка ее не пускала. Гусев курил, стоя неподалеку, глядя на силуэт голой Вальки – тяжелое тело, неуклюжее.

Они действительно жили когда-то в детстве в одном и том же приюте. Не дружили, но знали друг друга.

***

Вальке, когда подошел возраст, объяснили, что родители ее были – ну совсем дети еще. Прогуливали школу, пили всякую гадость, прятались на задворках, вечером на пляже, зачали Вальку, потом отец – лет шестнадцати – куда-то исчез, мать – того же возраста – родила; родители матери сражались ежедневно с бедностью и друг с другом, и новорожденную взять на попечение отказались наотрез. Вальку сдали в приют.

Есть у приютских детей золотая мечта – это когда приходят красивые муж и жена с добрыми лицами и лучезарными глазами, не пахнущие ни потом, ни мочой; приходят, и ласковыми мягкими руками гладят чадо по голове, целуют в щеку, роняют сентиментальную слезу, и забирают к себе домой, после чего чадо живет с ними счастливо и долго в атмосфере взаимного обожания, и исполняются любые этого чада прихоти. Хочешь торт? Вот тебе торт. Хочешь игрушку? Какую? Папа сейчас сбегает, принесет. Хочешь, чтобы друзья пришли? Сейчас всех вызвоним и привезем. Одного посещения такой пары хватает потом приютским детям на долгое время, посещение обрастает легендами, придумываются новые детали, перефразируются реплики благодетельной пары – на детский лад. Все приютские дети мечтают, что обязательно, не сегодня, но может быть на следующей неделе, или через месяц, такая пара придет и обязательно тебя выберет, обязательно.

Не все об этом говорят. Многие лелеют надежду молча. Берут жизнерадостных и красивых, без изъянов. Также, по темным слухам, особо сердобольные берут уродцев и калек, расплачиваясь таким образом за какие-то свои грехи, наверное. Таких как Валька – некрасивых, слегка неуклюжих, боязливо смотрящих, да еще и с косоглазием, но вполне здоровых, не ущербных – не берут. Никогда. Об этом им постоянно напоминают их же сверстники в том же приюте, самоутверждаясь. «Тебя никто не возьмет, и не надейся. Ты уродина».

Дети подрастают и идут в школу. Первый класс, второй класс. Пятый класс. Вальку заприметил тренер школьной команды. В городе, где родилась Валька, плавать умели почти все. Теплое море, купальный сезон от четырех до пяти месяцев. Взрослея переставали ходить на пляж, презрительно смотрели на туристов – сволочи, мол, зажравшиеся, мы тут загибаемся, лямку тянем, а они, суки, сибаритствуют – но плавать умели. Почти все. Но именно у Вальки обнаружились особые отношения с водой. Неуклюжая, плохо сложенная, медлительная, нерешительная, в воде она менялась. Вода принимала ее, как ласковая подруга, поддерживала, расступалась и подталкивала вперед в ответ на едва заметный гребок. Валька хорошела, выглядела в воде не умилительно смешной, как все дети, а грациозной и уверенной.

И был «заплыв» в бассейне, и остальные девочки из ее класса нырнули неумело и весело, как в море, и поплыли к противоположному борту, стараясь, брызгаясь, молотя ногами изо всех сил, кроме одной, дочери богатых родителей, толстой девочки, плывшей интеллигентным брассом. А Валька махнула в воду почти без всплеска, легко вынырнула, и рванула к финишу так стремительно, что когда коснулась бортика руками, остальные были еще где-то на середине дистанции. Не заприметить было невозможно.

Тренер, наблюдавший за «соревнованием», осведомился у учителя, где живут родители Вальки. Узнав, что Валька из приюта, подозвал ее, задал несколько дебильных взрослых вопросов («Любишь плавать?» «Люблю», бесцветным голосом ответила Валька, кривя душой. Она любила конфеты и фильмы про принцесс, и любила заочно супружескую пару, которая ее удочерит. А к плаванию понятие «любить» не относится. Как это – любить плавать? Или бегать? Или спать? Умею – да. Иногда бывает очень здорово и приятно. Но – любить? «Хочешь быть чемпионкой?» «Хочу». Взрослые – ханжи, и им нужно все время подыгрывать, иначе они сердятся и кричат. Что это такое – быть чемпионкой – Валька представляла себе смутно). Тренер рассматривал ее почти черные волосы, низкий лоб, пухлые губы, нос пятачком, слегка раскосые – монгольского рисунка, но серые – глаза, неуклюжую позу, и о чем-то думал. А потом пошел оформлять документы на перевод Вальки в другую школу, «специальную».

В другом приюте – и в другом городе, и в другой школе – у Вальки началась другая жизнь. Приходилось много тренироваться. У тренера было двое помощников, и они учили Вальку всяким премудростям плавания. Один из помощников говорил по-английски. Она многое делала хорошо, но нужно было устранить недочеты, вредные привычки, научиться правильно рассчитывать силы. Научиться грести, как это делают настоящие спортсменки – учитывая каждый миллиметр поверхности воды и каждый участок тела – правильно держать ступню, под нужным углом. Валька послушно выполняла все инструкции.

Любому человеку после двух минут общения с Валькой становилось понятно, что Валька дура, но – исполнительная и не злая.

Когда Вальке исполнилось четырнадцать лет, тренер стал с ней спать. Сперва было неприятно, но исполнительная Валька вскоре привыкла.

Потом была команда, и был первый настоящий чемпионат, и первые таблетки для улучшения и поддержания чего-то – Валька не очень понимала чего, и разницы большой не замечала в своем плавании после приема таблетки. Замечал тренер с секундомером, и одобрительно кивал.

На чемпионате Валька заняла девятое место. Шли годы, и Валька была полноправным членом «команды», и случился взрослый чемпионат, где ей и вменялось показать высокий класс. Она заняла седьмое место. Могла бы и четвертое, если бы не аборт за два дня до чемпионата. Тренер ушел от жены и теперь уже официально жил с Валькой в отдельной квартире с позолоченными призовыми кубками на полках. Вальке нравилось ухаживать за квартирой. Она умела быстро наводить чистоту. Ей нравилось самой расставлять мебель. Умела и стену побелить, и гвоздь вбить, если нужно, и «колено» под раковиной развинтить и прочистить, если что. Готовить, правда, умела очень плохо. Тренер сердился, говорил, что Валька испортит любые продукты, и готовил сам. Действительно у него получалось вкуснее.

Потом тренера посадили в тюрьму за хищение какого-то имущества, новый тренер тут же въехал в квартиру старого, все призовые кубки убрал в кладовку, развинтил и прочистил «колено» под раковиной (приговаривая – «Не мужик, а какое-то мудило дурное, твой расхититель, даже раковину засоренную починить не мог») и в ту же ночь начал спать с Валькой. Вальке было жалко предыдущего тренера – все-таки она его давно знала, и привыкла к нему. Плакала. Но новый тренер оказался по-своему хорошим человеком.

Настало время Олимпиады, и захворала звезда команды, на которую возлагались большие надежды тренерского состава. Сломала себе руку, поскользнувшись у собственного подъезда, идиотка. Получился недобор, взяли Вальку в запас. Олимпиада проходила в тот год в Италии. Тренер по прибытии в Италию таскал Вальку по городу, название которого ей никак не удавалось запомнить, показывал достопримечательности. Вальку достопримечательности не восхищали, но понравились кафе, где можно сидеть, есть салаты и курицу, и смотреть на людей, идущих мимо по тротуару. Сам тренер ел спагетти, булочки, зити, пил вино, но Вальке заказывал только салаты, курицу, и сельтерскую. Вальке хотелось вина, но было нельзя, не положено.

Тут сразу две пловчихи чем-то отравились, вроде бы в турецком ресторане, а может в китайском, а у одной обнаружили в крови допинг, и Вальку неожиданно заявили участницей. Проверили на допинг. Не обнаружили – таблетки были новейшие. На дистанции полторы тысячи метров Валька заняла восьмое место. А по возвращении в столицу начала набирать вес. Не толстеть, а как-то тяжелеть. Сказывались таблетки. Новые пловчихи плавали быстрее и были умнее, и таблетки их не полнили. И настал момент, когда Валька перестала быть нужной даже тренеру. Было много молодых кандидаток. Тренер дал Вальке денег и велел ехать в родной город, и там искать работу в качестве инструктора. Валька села на поезд, ту-ту, и поехала.

Было непривычно – никогда раньше она не ездила одна. Ни разу! А тут целых два дня пути – и все время одна. Сперва было даже страшно, казалось, что кто-нибудь придет и будет ругать – куда это она одна намылилась? Ты разве не знаешь, что нельзя? Ты что же это! Но никто не приходил. Вскоре она осмелела, и даже спросила проводницу, есть ли в поезде вагон-ресторан. И пошла туда, сама. Села. Подошел официант, предложил меню. Валька из робости не ответила, а просто кивнула, и взяла меню. В меню наличествовало блюдо из спагетти. Забыв всякий страх, Валька позвала официанта и тут же себе это блюдо заказала. Было очень вкусно, хотя пахло не так привлекательно, как в Италии. Валька собралась было идти обратно в купе, но тут сообразила, что ее никто не гонит, и никому до нее дела нет. Она в своем праве. И что же? А то, что можно заказать еще одно такое же блюдо. Наверное. Ну ведь не скажет же официант – ты что это, Валька? Тебе нельзя. Официант подошел, поджал губы, спросил, не желает ли Валька еще что-нибудь съесть. Валька посмотрела по сторонам. Неподалеку сидела молодая пара, и на столе стояла бутылка вина. Валька сказала:

– Еще одну тарелку спагетти. И бокал вина.

Официант записал это в книжечку. Долго не возвращался к Вальке, принимал другие заказы. Вальке подумалось, что он специально это делает, потому что видит, что ей не положено столько жрать и вином запивать. Но он все-таки вернулся – со спагетти и вином. Валька попробовала вино. Показалось вкусно. Стала есть спагетти.

В отеле оказались свободные места. В номере Валька положила чемодан на кровать, села в кресло, посмотрела по сторонам. Ей все еще не верилось, что она может сама – и приехать, и номер снять, и в этом номере провести ночь, первую ночь наедине сама с собой за всю жизнь.

Наутро она позавтракала в кафе рядом с отелем – уверенно заказала себе омлет с ветчиной, сыром, луком и картошкой, жареный хлеб, кофе, и пирожное. И потом еще кофе и еще пирожное.

В спортивной школе ей сказали, что все места заняты, к тому же у нее нет сертификата. Это была отговорка – просто никто не хотел иметь с ней, дурой, дела. Уж очень тупая, сразу видно. Но Вальку это не испугало.

Ей все больше нравилось, что вот она теперь независимая, а то ее до этого все время кто-то опекал, и казалось, что она без поддержки жить не сможет – а она могла. Деньги есть. Она сняла себе квартиру по объявлению.

Все было ей внове – и долгое время не верилось. Вот идет она, скажем, в магазин за едой, и покупает то, что нужно только лично ей – возможно ли такое? Или, скажем, квартира эта – неужто это действительно ее квартира? И она там полновластная хозяйка? Можно принимать душ когда хочешь, а не по расписанию. Вставать, когда выспалась. Ложиться, когда хочется спать. Есть все, что нравится. Купила Валька себе телевизор – именно себе, а не тренеру и себе. Сидит в квартире – чистой, она любила, чтобы было чисто, убирала всегда тщательно – смотрит телевизор, и никакого контроля над ней, никто с нее не спросит. Непривычно, но интересно. Купила даже пачку сигарет и попробовала курить. Не понравилось. Зашла одна в бар и заказала себе амаретто. Принесли, поставили перед ней. Было очень вкусно. Уверилась Валька, что может и так существовать. Денег хватит – она несколько раз пересчитала – на год точно, а если экономить, то, наверное, и на два года. А потом можно устроиться где-нибудь – хоть уборщицей.

Через две недели свободной жизни Валька вдруг почувствовала себя одинокой, и сообразила, что ей, взрослой женщине, все-таки нужно какое-то общение, и даже мужчина ей скорее всего нужен. А потом можно и детей завести, наверное. Полновата она, правда, но вон сколько вокруг полных замужних женщин – чем она хуже? Да ничем не хуже. Ну, правда, некрасивая она – ей все об этом говорили с самого детства. Но некрасивых женщин тоже много. Большинство, вообще-то. И некоторые находят ведь себе мужчин. К тому же у нее явное преимущество: родителей нет, а значит, у мужа не будет тещи.

И пошла Валька в клуб с музыкой, и заказала себе вкусный дринк амаретто, и стала ждать, когда к ней мужчина подойдет. И не обманулась – подошел. Симпатичный такой паренек, смуглый, с большими глазами. В любовных ритуалах не понимала Валька ровно ничего, и сразу пригласила его к себе. Смотрели телевизор, а потом Валька ему отдалась. Особой разницы между ним и тренерами она не ощутила. Знала, что мужчинам нравится секс, а женщины терпят ради мужчин – вот и все постельные отношения.

Парень стал у нее жить. Он тоже, как первый ее тренер, умел хорошо готовить – даже лучше тренера. Он был завзятый болельщик, смотрел с Валькой футбол, объяснял ей всё, и Валька стала разбираться в футболе. Знала названия всех лучших клубов мира, переживала за мадридский Реал и питерский Зенит – почему-то парню импонировали именно эти две команды, возможно он раньше жил в Мадриде и Питере, кто знает, он о своем прошлом ей ничего не говорил. Прошел месяц. Как-то утром парень взял Валькину банковскую карточку и куда-то ушел. Валька нежилась в постели. К полудню парень не вернулся, и к вечеру не вернулся. И вообще не вернулся. А деньги со счета пропали. Валька обиделась. Но жить как-то надо, и средства для этого процесса нужно добывать – пошла искать работу. Ничего не нашла. И на следующий день не нашла. Оставались наличные – не очень много. Купила Валька бутылку амаретто. Нальет полстакана, разбавит апельсиновым соком, и потягивает себе. И уснула перед телевизором. На следующий день купила еды и еще бутылку, приготовила себе невкусный обед, поела, выпила. Весь день провалялась в постели. Наутро опять пошла искать работу. Ее везде встречали неласково, говорили, что ничего нет, мест нет, бюджета нет. В одном учреждении срочно требовалась секретарша, и Валька была согласна. Но она не умела печатать, и не было опыта работы. Не взяли. Можно было пойти на набережную, познакомиться с какой-нибудь проституткой, и попросить ее, чтобы помогла с трудоустройством в ее области, но тут Валька обнаружила, что застенчива и не умеет просить. Даже когда прохожего надо спросить, как пройти по такому-то адресу, мучается, заставляет себя, стесняется. Это помимо того, что знала она, что проституция – дело нередко опасное, социально вредное, и вообще постыдное, в отличие от других родов деятельности.

Шли дни, недели, и месяцы. И вот пришли к Вальке мужчины солидные и за неуплату выселили ее из квартиры. Дали только чемодан собрать. Про телевизор и кровать сказали, что пока пусть постоят здесь, а потом Валька их сможет выкупить. Валька поверила.

Две ночи она провела в закутке у пирса. На третью ночь подсел к ней какой-то бомж и сказал, что жить на улице – дело, требующее навыков, и он по доброте своей может ее, Вальку, научить, как это делается, опытом поделиться. От него воняло нестерпимо. Но других сочувствующих не было, а человеку в трудном положении хочется сочувствия. Лучше, конечно, денег, квартиру, еду, одежду, и гарантию, что все это – деньги, квартира, еда – будет и завтра, и через год тоже будет. Но если нет ничего такого, и нет гарантий, то хотя бы сочувствия хочется. Три месяца провела Валька с бомжем. Бомж знал много мест, где можно провести ночь не под открытым небом: в заброшенных зданиях, в беседке для обзора окрестностей, в троллейбусном депо. Иногда бомж ее бил, не очень сильно – он был хилый, плохо питался, вел нездоровый образ жизни. Валька терпела. Бомж попытался приучить ее к собиранию милостыни, но Валька ничего не понимала в этом, продолжала стесняться и мучиться, не имела подхода к людям. Не могла запомнить со слов бомжа грустную историю, с которой следовало обращаться к туристам за помощью, не умела улыбаться одновременно заискивающе и хитро – улыбалась как-то глупо и боязливо. После нескольких попыток бомж велел ей просто сидеть или стоять в стороне.

И все-таки научилась кое-чему. Бомж начинал приставать к прохожим с просьбами всякий день около полудня. Через пару часов делал перерыв, а выручку отдавал Вальке на хранение, заначив себе купюру на пиво. (Несколько раз его били нищие, на территории которых он промышлял, и требовали деньги, но почти всегда находили только эту одну купюру на пиво; так что в этом Валька оказалась ему полезной). Он никогда не помнил, сколько именно он собрал и когда – и Валька две-три купюры засовывала себе в носок почти всякий раз. И придумала себе тайник – в дупле старого дерева как раз над виноградниками. «На черный день» – говорила она себе, не очень понимая, что это такое – черный день.

Всякий день Валька находила случай помыться. Без мыла и без мочалки; часто в соленой морской воде – но мылась. Ежедневный душ – стандарт, от которого она, отставная спортсменка, не хотела отвыкать. Возможно, отвыкла бы со временем, но бомж через три месяца умер – как-то ночью просто перестал дышать. А еще через три дня Вальку обнаружил Гусев.

***

Пока она плескалась у колонки, Гусев проявил галантность – забежал в каморку, сдернул с крючка свой чистый халат, и вернулся, и когда Валька закончила омовение и хотела уж было надеть на себя то, что когда-то называлось спортивным костюмом, Гусев, оказавшийся рядом, накинул ей халат прямо на голые плечи.

– Кроссовки и эту гадость выкини в мусорное ведро у входа, – велел он.

Дома у него нашлась копченая рыба, а также картошка и лук. Холодильника не было. Он быстро соорудил ужин, пока Валька сидела на постели – стульев и дивана в каморке тоже не было – и смотрела, как он готовит.

– Мне на работу, – сказал он, когда они поели. – Вернусь к утру. Ты пока поспи. Завтра купим тебе какую-нибудь одежку.

– Платье? – вырвалось у Вальки.

– Платье? – Гусев нахмурился. – Ноябрь на дворе.

– Тепло.

– Не очень. А вдруг холодно станет?

– Я перетерплю.

– Хорошо, купим все, что хочешь.

И Гусев ушел сторожить склад.

Спать Валька не собиралась. Слишком много впечатлений. Во-первых, она сидит чистая, в чистом халате, на чистой постели, и кругом ничем особенным не пахнет – первый раз за несколько месяцев. Во-вторых она зачем-то понадобилась приличному человеку – Гусеву, которого никак не может вспомнить. Он говорит, что они вместе росли в приюте и в школу ходили. Не помнит этого Валька! Многих одноклассников помнит, а Гусева нет. Ну, может вспомнит еще. В третьих, она, наверное, ему понравилась. Он, Гусев, парень симпатичный, мог и получше бы себе найти – Валька привыкла к тому, что спать, в виду ее некрасивости, хотят с ней только тренеры и бомжи. Но, наверное, сердцу не прикажешь? А уж Валька-то умеет быть благодарной. Она его очень любить будет, если он ее не выгонит. Хорошо бы было, если б не выгнал. Все-таки не умеет она одна, попробовала – не получилось, трудно очень, все-таки лучше с мужчиной.

Уснула она сидя, и уже во сне завалилась набок, ноженьки подтянула, и засопела.

Иногда она открывала глаза и порывалась вставать, но ощущение безопасности, истома, усталость, тепло – все вместе, не давали ей подняться. Пришел Гусев и не стал ее тревожить. Выходил помыться, что-то готовил, ел, пил, снова выходил, возвращался, потом прилег с ней рядом и вроде бы даже поспал, потом снова встал, оделся, и снова ушел.

Проснулась Валька внезапно, села на постели. Голова была тяжелая, во рту гадостно. Гусев сидел на полу у стены и возился с новым, только что купленным сотовым телефоном, что-то там высматривал в нем, важное. Валька спросила:

– Это сколько ж я продрыхла? Ты уже вернулся с работы?

– Двое суток, – откликнулся Гусев.

– Ой, – сказала Валька.