Помоги проекту - поделись книгой:
Вечером хозяйка пекла хлеб. Для этого пришлось выкопать из-под снега маленькую печку, сложенную из плоских камней неподалеку от вежи, на берегу озера. Печку протопили двумя охапками дров, потом жена Кондратия выгребла из нее все угли, положила туда тесто и, закрыв сверху шкурами, задвинула большим камнем трубу. Было темно, дул ветер, раздувая угли, лежащие на снегу, и очень фантастичной казалась фигура лопарки в развевающемся платье, освещенная снизу красными колеблющимися отблесками.
Мы выехали с лопарским опозданием: вместо двух часов — в шесть. Валил снег. Малицы скоро вымокли, неприятная сырость чувствовалась в пимах. Снова мы с Горловым тянули жребий — кому «понужать» оленей, но на этот раз каждый из нас стремился вытянуть короткую спичку, освобождавшую от почетных обязанностей «кучера». В ветер и снег смотреть все время вперед, кричать на оленей, часто слезать с саней, чтобы поправить упряжь, и размахивать хореем — доставляет мало удовольствия.
Кондратий взял с собой одиннадцать оленей. Впереди ехал он на четверке, дальше два оленя везли вещи, и райду замыкали мы — на тройке. Два оленя составляли резерв.
Первая тайбола за Куцкель-озером оказалась не слишком снежной. Олени хотя и проваливались, но тянули легко. Дальше путь стал трудней. За Малым Ольдже-озером пришлось подниматься на высокую вараку. Когда олени, высунув язык и вытаращив от напряжения глаза, стали карабкаться вверх по крутому снежному склону, нам стало жутко, казалось невероятным проехать по такой «дороге» и несколько километров. Было бы безнадежно слезать с саней и пытаться помочь оленям. Но олени и не нуждались в помощи. Прыгая из сугроба в сугроб, они с удивительной быстротой втянули сани на вараку. Впервые мы видели таких крепких оленей.
За варакой было снова озеро, и по нему олени бежали рысью, осторожно и жеманно поднимая копыта. Темнотой и мглой были затянуты горы, окружавшие озеро. Проехали мимо высокого обрывистого и угрюмого мыса. На самом краю его росла елка. Камень, за который она уцепилась корнями, каждую минуту грозил обрушиться, и словно пытаясь удержаться, дерево судорожно изогнулось. А длинные ветки его словно руки тянулись к скале. На том же мысу мы видели березу в объятьях сосны. Оба дерева росли почти из одного места. Сосна была кривая, похожая на злого сказочного горбуна, жадно впившегося в свою жертву. Береза рвалась из цепких объятий, и ее поднятые ветки казалось молили о помощи.
Проехав озеро, застряли в самом начале подъема на следующую тайболу. Олени совсем тонули в снегу и не могли тянуть сани. Покричав и подергав вожжой, Кондратий спокойно положил хорей и равнодушно сказал:
— А не попасть нам будет.
— Куда?
— А куда запоезжали.
И не спеша стал закуривать. Олени лежали на снегу и дышали так, словно хотели задуть пожар.
Мы предложили надеть лыжи и вести оленей под уздцы.
Тут Кондратий вспомнил о «проклятой щельге». Если здесь снегу столько, что у оленей ноги не хватают, то там и с лыжами не пробраться. Ведь не будем же мы оленей на спине перетаскивать.
Открывается военный совет. Вперед двигаться как будто безнадежно, но возвращаться обидно, и мы долго не можем ни на что решиться. Тем временем Кондратий снова пытается заставить оленей двинуться вперед. Животные делают героические усилия, встают на дыбы, храпят, но сани не двигаются ни на сантиметр. Кондратий сердится и бьет оленей хореем. Это зрелище заставляет нас принять решение.
— Нужно вернуться обратно, — говорю я. — Завтра попробуем пробраться другой дорогой. А то только зря оленей мучаем.
— А вот и выйдет, что здря, — мрачно отвечает Кондратий.
Он снова кричит на оленей и тычет в них хореем.
— Довольно, Кондратий Тихонович! — уговаривает его Горлов. — Поворачивайте назад.
Но Кондратий Тихонович вошел во вкус и прекращает свое бесплодное занятие только вспотев и утомившись.
Сразмаху он втыкает хорей в снег и выражает крепкими словами удивление перед таким количеством снега.
Простояв в сугробах с час, поворачиваем сани и возвращаемся по своим следам вспять. В душе каждый из нас рад вынужденному возвращению под крышу, к яркому теплому камельку: ночевка на мокром снегу, под мглистым промозглым небом никого не прельщала. Но на словах все очень недовольны переменой в наших планах.
XVI
За ночь случилось то, чего мы так давно ждали. Задул южный ветер, небо сразу очистилось, и к утру наш ртутный термометр замерз. Вчерашней мглы как не бывало. Леса на вараках стояли все в инее, словно посыпанные пеплом, а деревья казались застывшими клубами белого дыма.
Горлов достал спиртовой термометр и, выйдя наружу, объявил, что сегодня ровно сорок семь «градусников» мороза по Реомюру[1]. Мы были удовлетворены этой цифрой.
После вчерашней неудачи пришлось отказаться от плана добраться до финской границы. Толстый снег не позволял этого сделать. Нам оставался теперь только один путь: на север к реке Туломе. Он тоже возбуждал сомнения, но по нему «попадать» мы должны во что бы то ни стало. Не возвращаться же нам на Монче-губу! И в этот день мы снова покинули вежу под Волчьей тундрой.
На Куцкель-озере не было до сих пор ни одной экспедиции. Мы — первые. Лишь в будущем году Академия Наук предполагает произвести здесь географические исследования. А пока карта этих мест настолько фантастична, что она давно лежит на самом дне мешка.
Единственные люди из центра, которые здесь бывают, — это таксаторы, работники по лесоустройству. В самых глухих углах Севера они пользуются большой популярностью, и о незаметной, но подчас героической их работе рассказывают здесь с большим уважением. Таксаторские отесанные столбики с цифрами можно найти в самых недоступных районах Лапландии. А в окрестностях Монче-губы мы видели как-то целый ряд вех, который на много километров тянулся по лесу и был очень точно ориентирован с юга на север.
Столбик с надписью мы нашли и в лесу за Куцкель-озером, там, где была наша первая остановка. Кондратий знал таксаторов, которые поставили этот столбик: он был у них проводником.
Таксаторы пришли сюда с юга — с Пиренг-озера. По Ольдже-реке они спускались в лодке. Была весна, а в это время года самые маленькие речки превращаются в грозные потоки, вода, затопляя берега, катится через камни, и на каждом метре пути опасность караулит людей, рискнувших в эту пору ехать на лодке. Но таксаторам нужно было как можно скорее добраться до столбика под Оленьей варакой и начать от него работы. Их участок был так велик, что они не могли терять времени на длинный переход пешком.
Таксаторы были опытные гребцы. Там, где другие давно были бы выброшены на камни, они одним ударом весла избегали опасности. Но они в первый раз были в этих краях. Река была им неизвестна. Им нужно было бы высадиться на берег на Лебяжьем озере и протащить некоторое время лодку по камням, потому что ниже озера был падун. Весной через него невозможно провести лодку. Но таксаторы этого не знали. Они проехали озеро и спокойно стали спускаться дальше. Весной вся река ревет и шумит. Шум падуна путешественники услышали слишком поздно. Пристать к берегу уже надежды не было. С отчаяния они направили лодку на скалу, макушка которой высовывалась из воды, но сила течения была такова, что лодку перебросило через камень и опрокинуло в падун. Один таксатор утонул. Его труп с разбитой головой выкинуло на берег много ниже. Двое других выбрались на берег. В тот же день они починили лодку и поплыли дальше.
Первый день нашего продвижения на север начался очень удачно. Снега на тайболах было не слишком много, олени могли брести, и мы не слезали с саней. Прекрасен был лес. Деревья стояли все в снегу, и ветки елок казались мягкими белыми лапами. Снег вспухал сугробами над валунами и валежником. И был он необыкновенно легок и чист. Когда хорей задевал за ветки, снег падал на нас, ложился на рукавах малиц, и мы видели, что он состоит из крупных как пыльца одуванчика красивых пушистых снежинок.
Лес был густой. Деревья стояли так тесно, что часто сани задевали за них. Удивительно, как бережно обращаются олени со своими рогами. Проходя под деревом, они не заденут ими ни за одну ветку и при этом очень изящно наклоняют и поворачивают голову.
На смену тучам снова вернулось, то удивительное изумрудное небо, которым мы не уставали любоваться. И снова позади, за вараками горела заря. Было очень тихо, и сильный мороз замечался разве только по облаку пара, поднимавшемуся над оленями и оседавшему на наших малицах.
Чем дальше от Куцкель-озера, тем больше становилось снега. Скоро олени начали барахтаться в снегу так же жутко, как и вчера. А на одном болоте они совсем завязли, легли в снег и отказались дальше тянуть сани.
— Снег порато толстой, — объявил Кондратий. — Ноги не хватают.
Но сегодня у нас не было впереди «щельги проклятой», и поэтому мы поступили более смело, чем накануне.
Из-под шкур, покрывавших сани, были извлечены лыжи. Кондратий привязал к уздечкам передовых оленей по ремню, снял малицу, впрягся в ремни и двинулся вперед по глубокому снегу, таща за собой упряжку. Это была нелегкая работа. Олени то натягивали ремни, не желая двигаться, то прыгали вперед или вбок и так дергали ремни, что наш проводник еле удерживался на ногах.
Мы оба шли по сторонам с хореями в руках и погоняли оленей. И тоже вскоре вспотели несмотря на мороз. Передняя упряжка то-и-дело ложилась в снег с безнадежным видом, и нужно было много изобретательности, много пинков хореем и криков, чтобы заставить оленей встать и сделать пару прыжков. Но когда мы побеждали здесь, ложилась вторая упряжка, привязанная на буксире к передней, и останавливала всю райду. А потом снова ложились передние.
Глубокий рыхлый снег, кусты и кучи валежника, которыми был засыпан лес, сильно мешали. И чтобы обойти оленей с другой стороны или вернуться к застрявшим задним саням, нужно было потратить много времени. Следует удивляться не медленности нашего продвижения, а тому, что мы все-таки ухитрялись делать в таких условиях километра по два в час.
Особенно интересен был в этом трудном переходе Горлов. Мой спутник не представлял себе, как это он вдруг пропустит какой-нибудь интересный момент и не зарисует лежащего или барахтающегося в снегу оленя. Поэтому он выступал с карандашом в зубах и альбомом подмышкой, в другой подмышке у него был хорей.
Каждый раз, как только Кондратий, выбившись из сил, бросал ремни, объявлял остановку и лез в дальний карман за махоркой (что было трудным и долгим делом), Горлов сейчас же втыкал хорей в снег, снимал рукавицы и хватался за карандаш и альбом. В эти минуты было безнадежно просить его помочь перевязать вещи на санях или поправить упряжь.
— Перетянуть веревки вы сами сумеете, а бык этот так больше никогда не ляжет, — спокойно отвечал он.
И рисовал до тех пор, пока из закоченевших пальцев не вываливался карандаш.
А потом по команде Кондратия карандаш отправлялся обратно в зубы, альбом и хорей подмышку, и похлопывая рукавицами, Горлов кричал на оленей:
— Нно! Милые дьяволы! Ну-ка!..
К темноте мы добрались до чудесного озерка, окруженного дикой тайгой и высокими обрывистыми вараками. Черное озеро находится на водоразделе, и дальше наш путь пойдет вниз. Это не значит конечно, что он будет легче.
На Черном озере Кондратий объявил:
— Здесь занадобится ночевать.
По нашим расчетам в первый день мы сделали двенадцать километров. Цифра не очень утешительная, принимая во внимание слабые продовольственные запасы и длинный путь впереди. Но останавливаться на «ночляг» было действительно пора. Уже скрылась в сумраке белая вершина Юавденч-тундры, и в лесу притаилась вечерняя настороженность. Совсем недавно здесь прошел лось и уронил на озере широкие тяжелые следы.
Пока Кондратий распрягал оленей и искал в лесу ягельные места, мы, воо-ружась топорами, отправились за топливом. Лыжи были оставлены у саней.
Сделав несколько шагов от берега, мы завязли. Пришлось ползти по снегу на четвереньках, и тотчас же пимы и рукава курточек оказались полны снегом. Но все же сушины были повалены, разрублены на поленья, и веселый костер не заставил себя долго ждать.
Вернувшись, Кондратий достал с саней давно интриговавший нас деревянный инструмент — нечто среднее между черпаком и детской лопаткой — и принялся с его помощью устраивать логово в снегу около костра. Горлов, вообще не очень-то веривший в способности лопарей, на этот раз всерьез возмутился:
— Ну и народ: ложкой снег разгребают!
Кондратий же эту странность объяснил просто: здесь нет толстых деревьев, из которых можно было бы смастерить настоящую широкую лопату.
Как бы то ни было логово устроено и устлано хвоей. Больше Кондратий ничего не делал. Остаток вечера он сидел у костра, молча курил, сплевывал и пил чай. Должно быть он сильно устал за день.
Каждый, кому приходилось устраивать зимний бивак, знает, насколько он трудней летнего. Костер зимой требует гораздо больше внимания. Мало того, что его трудно развести, — подтаивающий снег каждую минуту грозит затушить огонь. Разложенный на снегу костер в любой момент может «уйти» — провалиться в яму, внезапно появившуюся в снегу, или скатиться куда-нибудь в сторону. И тогда поправить его — хлопотное и неприятное дело. Барахтаясь по пояс в снегу, не легко увертываться от дыма, который так и норовит залезть в глотку и глаза. А уж о подтаскивании хвороста к огню и говорить нечего. Это сложная работа.
Решив, что устройство лагеря больше не требует забот, мы залезли в малицы и занялись опустошением «съедобного» мешка. Преимущество здешнего климата то, что хлеб не черствеет. Его не нужно заменять сухарями. Зато он мерзнет. Он весь словно пропитывается льдом и становится еще менее съедобным, чем черствый. И прежде чем отрезать кусок, нужно класть ковригу поближе к костру и греть ее. Тогда хлеб сверху поджаривается, покрывается вкусной хрустящей корочкой, но как бы ни был тонок отрезанный кусок, другая его сторона всегда оказывается промерзшей.
Кондратий отогревал у костра сырую рыбу, ел ее в одиночестве, а к нашей каше отнесся скептически. Потом он выбрал себе самое лучшее место в биваке, разделся совсем как дома, ноги накрыл «ровой», залез в малицу, не просовывая в отверстия ни рук ни головы, и заснул.
Мы тоже устроились не плохо, запеленавшись в шкуры, насыпав под голову снега, который, как оказалось, может служить хорошей подушкой. Ночью термометр показывал -50° по Реомюру. От мороза деревья трескались, и всю ночь по лесу шла пальба. Тепло от костра заставляло таять иней на сосне, протянувшей ветки над нами, и дерево усердно оплакивало нас холодными слезами. Эта бессловесная жалость доставила нам ночью не мало скверных минут.
Я проснулся с ощущением отека во всем теле. Пальцы отказывались сгибаться, ноги были словно чужие. Множество всяких одежд и перетяжек давали себя знать. С трудом я вылез из ровы. Было еще темно, но судя по желтоватому отсвету неба, скоро должен был начаться рассвет. Я разбудил Горлова. Его часы показывали шесть.
Раздув костер и повесив над ним чайник, мы пошли посмотреть на лосиные следы, замеченные вчера. Мы думали, что Кондратий скоро проснется и посмотрит за костром.
Лось — это был крупный самец — пришел с другой стороны озера. Он шел не спеша, и видимо ничто не тревожило его. Он обходил кучи валежника, не перепрыгивая через них. Поднявшись на берег, лось остановился и осмотрелся. Все спокойно. Поднялся на вараку. Снова осмотрелся. Потом, окончательно успокоенный, широкими шагами побежал в лес. Глубокий снег был ему нипочем. Он шагал на длинных ногах как на ходулях. Белка перебежала ему дорогу. Она нисколько не боялась большого зверя и, вскарабкавшись на дерево, наверное с любопытством смотрела на него.
Сохатый поднялся на следующую вараку. По его следам поднялись и мы. И здесь с вершины холма нам удалось подсмотреть еще одну хитрость тайги. Под варакой была вытоптана в снегу большая круглая яма метров шести в диаметре и метра в полтора глубиной. Это был «лосий двор», о котором я читал у Чарльза Робертса, но который никогда не надеялся увидеть. Мы были так удивлены, что долго осматривались: нет ли здесь человеческих следов, не люди ли выкопали эту яму? Но до нас здесь не было никого. Зато лосиных следов было сколько угодно.
Взволнованные неожиданным проникновением в «святая святых» большого леса, мы спустились с вараки. Рассвет еще только начинался. Но ночи на Севере никогда не бывают очень темны, и при мягком отраженном свете, который давал снег, можно было легко разглядеть внутренность ямы.
Да, это без сомнения «лосий двор». Его вытоптало стадо сохатых, чтобы переждать самую снежную часть зимы, когда трудно бегать и когда у лося в лесу много врагов. Посредине «двора» и по краям его росли кусты. Их молодыми ветками и питались лоси. Но недавно кто-то потревожил обитателей «двора», и они ушли на восток. В яме так мало было свежего снега, что наверное еще два дня назад здесь были лоси.
Мы легко нашли «спальню» животных. Там был больше примят снег, и на стенке «двора» отпечаталась широкая, немного горбатая спина. Лоси протоптали тропинки на «дворе». По ним «гуляли» животные, которым было скучно в этом вынужденном заключении. Одна тропинка шла кругом ямы под самой стеной ее, другие две пересекали «двор», сходясь в центре.
В одном углу «двора» снег был сильно взрыт. Здесь произошла драка. Дрались ли самцы из-за самок? Или строгая мать наказывала провинившегося детеныша? Или играли молодые лоси?
Место для логовища животные выбрали очень удачно. Пищи кругом много, охотники сюда не заходят, и нужен был исключительный случай, чтобы на Черное озеро попали этой зимой люди. Что же прогнало отсюда животных? Почему вожак увел их так поспешно? Ведь не испугался же он того одинокого голодного волка, который долго бродил вокруг «двора» и, не решившись напасть, ушел. Рассматривая следы, мы решили, что наше приближение встревожило зверей и заставило их покинуть это укромное место. За ночь они прошли несколько десятков километров, и конечно преследовать их было бесцельно.
Мы с удовольствием пробыли бы несколько часов в «лосьем дворе» — так интересно было разглядывать следы и гадать по ним о жизни, какую вели в этом своеобразном жилище лоси. Но пора было двигаться в путь. Кондратий наверное заждался нас.
Подходя к биваку, мы оказались свидетелями еще одного интересного зрелища. На лужайке дрались два наших быка. Они были очень сильны, и их драка производила впечатление серьезной схватки. Оба были без рог и, желая нанести противнику удар, вставали на дыбы и размахивали в воздухе передними копытами. К счастью оба были неловки и к тому же боялись подойти друг к другу поближе, поэтому дело ограничивалось довольно безобидными военными демонстрациями. Но случайный меткий удар копытом мог легко раскроить череп более несчастливому из противников, и мы поспешили разогнать не поделивших что-то между собой оленей.
К нашему удивлению Кондратий все еще спал. А ведь было уже восемь часов, и давно пора собираться в путь. На наши призывы Кондратий ответил ворчанием. Потом он сел, стащил с головы малицу и, раскрыв широко рот, захрипел:
— А-а-а-а…
Поделиться книгой: