Всемирный следопыт, 1926 № 09

Когда грохот якорной цепи разнесся по воде, языки развязались, и дочь Жана Калабасс, Амама, стоявшая возле своего товарища по ловле жемчуга Дамеа, уныло свистнула сквозь зубы.

Амама была прекрасна красотой потомков, происходивших от двух разных рас, прекрасна и смугла и еще почти ребенок; теперь уже окончилось два сезона, как она ловила жемчуг вместе с Дамеа. Дамеа был так же молод, как и она, он был сын туземки и испанца Джуан Ложу, умершего от той же болезни, которая в настоящее время убивала Жана Франсуа Калабасс, отца Амамы. Она знала Дамеа с самого раннего возраста, они выросли вместе, играли вместе, стали неразлучными; это была коммуна из двух человек, с Дамеа в роли вожака и Амамой в роли последовательницы. Они жили, точно брат и сестра, но никогда не ссорились, хотя у Дамеа был нрав горячий, как пламя, и острый, как меч.

Единственное наследство, которое оставили Дамеа его родители, была пирога и право ловли жемчуга. Амама присоединилась к нему в качестве компаньона по ловле и в течение последних двух сезонов сторожила пирогу, пока он нырял, помогала ему справляться с лодкой, чистить и прибирать раковины. За это время они нашли три крупных жемчужины, не говоря о мелочах, жемчужинах уродливой формы и раковинах. Им необычайно везло, и их улов был целым состоянием для Миланти, так как он с первого взгляда распознал в Дамеа хорошего водолаза и простодушного малого и принялся действовать согласно этому. Жемчуг и раковины — все переходило в руки Миланти в обмен на коробки карамелек и сигар, бусы для Амамы, шелковые сорочки, — и в результате Дамеа еще оказался в долгу, в тяжелом долгу, по словам Миланти.

Не удивительно, что появление «Аре-фуры» заставило Амаму печально свистнуть сквозь зубы. Амама обладала более практическим умом, чем Дамеа, ей не нужны были раз'яснения друзей и соседей, чтобы понять, что Дамеа «надувают», и она умудрилась в прошлый мертвый сезон открыть глаза своему другу.

Но в этом было мало толку, в виду того, что счета Миланти на поставленный товар, пересланные почтовым судном до начала настоящего сезона, показывали, что за Дамеа числилось не менее трехсот долларов.

— Он должен был приехать на этом корабле, — сказал Дамеа на местном наречии. — Он будет ждать нас по окончании ловли.

— Миланти, — повторила Амама, — ах, этот Миланти! — Глаза ее гневно засверкали. Она тяжело перевела дух и собиралась уже вслух излить свои чувства, когда громкий крик заставил ее окаменеть на месте.

— Тарана! Тарана! (Раковина! Раковина!).

Быстро замелькал по воздуху от лодки к лодке топор с обвязанным кокосовыми нитями лезвием, пока не достиг пироги, в которой стояла отчаянно размахивавшая руками женщина.

Она схватила топор, размотала нити и нырнула с ним в воду, — ее товарищ, спустившийся в воду первым после перерыва на отдых, был захвачен «большой раковиной».

Так называемая «большая раковина» — двухстворчатая раковина, величиной с небольшую детскую ванну, — находится обычно на дне, покрытом густой тиной. Стоит она почти вертикально, раскрыв свои две створки; рука или нога человека, попавшая в эту ужасную пасть, заставляет ее защелкнуться с громким треском западни, — и неосторожный водолаз пойман. В Тахеу подобные несчастные случаи — большая редкость, но их так боятся, что всегда имеется наготове топор или большой нож, который обычно берут с собой на ловлю.

Амама, твердо держа в руке передний из шестов, которыми управляют лодкой, и Дамеа, положив руку ей на плечо, наблюдали, пока вода не расступилась и из нее не показалась женщина, втаскивавшая своего товарища на борт колыхавшейся лодки. Левая рука его исчезла, и женщина крепко держала его за предплечье, чтобы остановить кровоизлияние.

Амама вздохнула. Это было одно из тех несчастий, которые — она всегда так боялась! — могли случиться с Дамеа. Внезапно она опять вспомнила о Миланти, — о Миланти, не подвергающемся никогда никакому риску; о Миланти, бравшем все и дававшем так мало; о Миланти, который будет ожидать их на берегу, когда они вернутся. Но она ничего не сказала, и, докурив папироску, Дамеа снова принялся нырять в поисках жемчужин.

* * *

Два часа спустя Дамеа прекратил свою работу на этот день, и они принялись вскрывать выломанные им за день раковины, ибо в Тахеу не разрешалось оставлять устрицы гнить на взморье. Раковину надо было раскрыть и обыскать прежде, чем высадиться, и на берег можно было привозить только пустые раковины[7].

Дамеа счищал каралловую поросль и паразитов с раковин; Амама, сидя против него, клала каждую сросшейся частью на доски и, искусно всунув нож, перерезывала сдерживающий створки мускул. Раковина сейчас же раскрывалась и, вырезав устрицу, девушка привычными пальцами перебирала ее в поисках жемчужины.

Сегодня им не везло, но обстоятельство это их мало тревожило. Они по опыту знали, что ловля жемчуга — самая трудная из всех работ и похожа на азартную игру.

Амама раскрыла последнюю и самую меньшую из всех раковин и держала устрицу в руке, перебирая ее пальцами; вырвавшийся у нее слабый сдержанный крик заставил Дамеа оторваться от якорного каната, который он только что собирался тянуть.

— Ах, посмотри-ка! — закричала Амама.

Наклонившись вперед и взяв устрицу в пальцы, Дамеа нащупал в глубине мяса что-то, напоминающее камешек; едва переводя дух, он стал наблюдать, как девушка, разделив мясо, выдавила на яркий дневной свет что-то, похожее на сверкающий белый мыльный пузырь — жемчужину гранов в пятьдесят, идеально круглую и совершенную по цвету.

Амама держала ее на ладони и радостно смеялась; ее товарищ, сидя на корточках и положив локоть на снасть, смотрел, не говоря ни слова.

Амама держала жемчужину на ладони и радостно смеялась.

Но их радость быстро омрачилась печальной мыслью — Миланти!

Тогда они начали обсуждать положение. Они не хотели обманывать Миланти; по их расчету, при помощи добытого ими с начала сезона и того, что они еще добудут до конца его, им не только удастся удовлетворить все его требования, но, кроме того, купить еще и те вещи, о которых они давно мечтали, — в числе их была и губная гармония. Однако, они хорошо знали, что стоит только Миланти пронюхать об этом богатом улове, как он его выманит теми особыми чарами, которые ему присущи: по выражению Амамы, «он выговорит ее у них» и оставит их не только без жемчужины, но еще и в долгу у него.

И они решили скрыть свою находку.

— Я спрячу ее на берегу, — сказал Дамеа, пряча жемчужину в опоясывавший его стан и составлявший всю его одежду кусок бумажной материи. — Мы зароем ее у подножья большого дерева, растущего возле двери дома твоего отца, дерева, подобного которому нет на всем Тахеу.

Они вытащили якорь и взялись за весла. Когда они под'ехали к берегу, там собрались уже и другие пироги, и берег начал покрываться толпой.

Среди толпы, действительно, бродил Миланти в своем неизменном пальто из альпага и старой панаме, с вечной сигарой во рту, засунутыми в проймы жилета большими пальцами и большим брилльянтом на четвертом пальце волосатой левой руки.

Он поздоровался с Дамеа, и оба поговорили друг с другом несколько минут. Затем Дамеа при помощи девушки понес раковины, наловленные ими в этот день, в склад, находившийся возле дома Дамеа.

Покончив с этим, Амама направилась домой. Но ее слуха еще коснулись произнесенные шопотом слова товарища:

— Когда взойдет луна…

IV. Когда взошла луна.

Подходя к своему дому, Амама заметила Первиса и Вайзмана за работой на небольшой просеке.

Девушка простояла некоторое время, смотря на двух компаньонов, затем заговорила с ними и поинтересовалась узнать, что они здесь делают. Первис, посмотрев на нее через плечо, громко рассмеялся.

— Что это она там бормочет? — спросил он у Вайзмана.

— Желает узнать, что мы делаем на участке ее отца, — ответил тот.

— Скажите ей, чтобы она убиралась к чорту, — посоветовал Первис.

Амама не стала ждать, чтобы ей перевели эти слова. Первис ее пугал, хотя она видела его только в профиль со скошенными на нее глазами и приподнятой верхней губой, выставлявшей на показ его длинные желтые зубы.

Она пошла дальше, но, дойдя до дома, остановилась на пороге.

Жан Калабасс был дома; он громко храпел. Девушка почувствовала запах водки. Амама села у большого дерева, единственного на Тахеу красного дерева, росшего к востоку от входа.

Она была дочерью Жана Калабасс, но дело обстояло так, как будто Жан Калабасс был ее детищем. Дочь обшивала его, готовила для него и заставляла быть опрятным; она хранила его деньги, когда они у него были; когда это было возможно, удерживала его от глупостей.

Отец где-то добыл себе водки, — и Амама сразу же инстинктивно поняла, что получил он ее от тех двух незнакомцев, которые работали на небольшой просеке, лежавшей к востоку от хижины.

Амама это поняла, и знала она также, что в данном случае она беспомощна. Ни разу в жизни не упрекнула она своего отца за его многочисленные мелкие прегрешения, — влияние ее всегда выражалось во внушении, никогда в упреках или обвинениях, и заставить отца сознаться в своей вине было совсем не по силам девушки. Она сидела в глубоком раздумьи, совсем позабыв об ужине, пока солнце не исчезло окончательно за горизонтом и огромные золотые звезды не засверкали над лагуной.

Поднялась луна, и звуки ночи стали меняться; с корабельной пристани доносились громко кричащие голоса матросов, скрип весел, призывы женщин. Затем, по мере того, как луна поднималась все выше на небе, молчание стало мало-по-малу овладевать землею, и немного спустя у края леса по твердому песку раздались знакомые шаги.

Это был Дамеа.

Он принес с собой большой нож с широким лезвием, которым можно было взрыть землю, и жемчужину в круглой желтой жестянке из-под папирос, данной ему когда-то Миланти. Дамеа открыл жестянку и показал девушке жемчужину, тщательно запрятанную в гнездышко из той хлопчатой бумаги, которую закупщики жемчуга употребляют для упаковки своего товара. Затем он выкатил жемчужину на ладонь, и оба стали любоваться ею, точно малые дети.

Положив жемчужину обратно в жестянку, Дамеа опустился на колени и начал рыть своими ножом песок у корня большого дерева. Песок был всего на несколько дюймов глубины, дальше шла красная земля, влажная и легко поддававшаяся ножу, затем отросток корня задержал конец ножа. Но глубина оказалась уже достаточной и, поместив небольшую жестянку в ямку, Дамеа прикрыл ее, сгладил над нею песок и сделал надрез в твердой коре дерева, как раз над маленькой могилкой.

Если бы наблюдавшая за ним Амама повернула голову, она могла бы рассмотреть человеческую фигуру, только что вышедшую из дома и почти соприкасавшуюся с ее темной тенью.

Это был Жан Калабасс, у которого тяжелый сон опьянения сменился каким-то тревожным чувством.

V. Преступление Жана Франсуа Калабасс.

В течение недели и трех дней «Большой кинематограф Первис-Вайзман» был переполнен публикой с заката солнца до полуночи, и казалось, что он будет пользоваться таким же успехом до конца сезона. Однако, в одиннадцатый вечер сбор вдруг упал, и можно было подумать, что таинственная театральная болезнь, которая равно нападает как на худшие, так и на лучшие драматические предприятия, наложила руку и на предприятие «Первис-Вайзман».

Компаньонов тревожило не столько уменьшение толпы зрителей, как понижение увлечения посещающей театр публики, не сопровождавшей уже таким громким криком и визгом приключения девушки на мотоциклетке, преследуемой артиллеристом в быстроходном автомобиле Ройс, проделки Чарли Чаплина и впихивание Джеффа в боченок с патокой.

Дамеа начал рыть песок у корня большого дерева.

В четырнадцатую ночь представлений, когда Жан Франсуа Калабасс пришел требовать арендную плату авансом, Первис посоветовал отправиться ему к чорту за песнями, и после того, как Вайзман перевел ему этот совет, Жан Франсуа ушел, опечаленный и разочарованный.

Он не мог прибегнуть к защите закона; сделай он это, Амама узнала бы, что он получал деньги и скрыл это от нее; не мог он даже пожаловаться своим друзьям из опасения, что это дойдет до ушей его дочери. То, что старик покучивал, не имело особого значения, но, скрыв от нее деньги и умолчав про свою сделку с Первисом и Вайзманом, он совершил подлость.

Итак, не подкрепившись ни одним глотком водки и предвидя впереди плохие времена, Жан Франсуа вернулся домой и лег на свой спальный мат, стараясь заглушить свое горе при помощи пачки крепкого табаку.

В доме Жана было всего две комнаты: одна для него, другая для Амамы; обед же стряпался на открытом воздухе. Перегородка между двумя комнатами состояла из переплетенных ветвей, и, когда он лежал, жевал табак и размышлял, уставившись на сверкавшую, под лунными лучами полосу воды, видную через вход, он мог расслышать сквозь шелест ветра в пальмовых листьях и ропот прибоя на внешнем взморье звук слабый, живой и ритмичный, звук дыхания спавшей Амамы.

Вдруг, пока он лежал, работая челюстями и уставившись на сверкавшую полосу воды, в голове у него зародилась совершенно неожиданная мысль: — «А почему бы и нет?»

«Почему бы и нет? — раздумывал про себя Жан. — Почему? Гм!.. Нет, нет, это было бы совсем дурно. Дамеа — хороший парень и всегда был добр к нам, да и, кроме того, я надеюсь, что он впоследствии женится на Амаме. Это сокровище, без сомнения, он бережет к тому времени, когда они поженятся. Да, но женится ли он когда-нибудь на ней? Несомненно, женится. Кроме того, я не мог бы продать этой жемчужины. Однако, почему бы я не мог ее продать? На всякую вещь найдется покупатель; дело только в цене. Нет, нет, и не думай, Жан Франсуа Калабасс, это недостойная мысль… А все же…».

Он повернулся на левый бок и закрыл глаза; видя его в таком положении, можно было подумать, что он крепко спит.

Прибой на рифе пел, и ветер шелестел листьями, производя звук, похожий на звук дождя. Казалось, что Жан Калабасс грезит, погруженный в глубокое забытье, умерший для всего окружающего; вдруг, приподнявшись на локте, он осторожно повернулся и начал ползти по матам к входу.

За порогом он встал на ноги.

Толпа зрителей, переполнявших кино, громким криком и визгом сопровождала проделки Чарли Чаплина.

Не было никого, кто бы мог подсмотреть и увидеть.

Старик подошел к маленькой полке у входа, где обычно лежал нож, употреблявшийся для различных хозяйственных целей, от чистки рыбы до вырезывания тростника; затем, приблизившись к большому дереву, он опустился на колени в том же месте, где опускался на колени Дамеа, и начал отрывать сокровище. Не в первый раз уже проделывал он эту работу; любопытство подстрекнуло его к ней в ту же самую ночь, как жемчужину похоронили. Но старик скрывал с тех пор сделанное им открытие, скрывал его совершенно невинно, без малейшей мысли или желания обокрасть Дамеа, — эта мысль пришла ему в голову всего десять минут тому назад. Заровняв ямку и разгладив песок, Жан Франсуа встал и с маленькой жестянкой в руках вернулся домой, вполз в свою комнату и лег.

Он принялся прислушиваться. Сквозь ропот прибоя и шелест ветра в листьях он расслышал тихое и спокойное дыхание спящей девушки.

VI. Янтарное ожерелье.

Вот уже несколько дней, как Жаном Франсуа овладела полная апатия, он не выказывал ни малейшего интереса к происходившему вокруг него и совсем лишился аппетита. Дело дошло до того, что Амама, решив, что он болен, предложила пропустить ловлю и остаться с ним на весь день, чтобы сварить ему обед, но он сердито отверг ее предложение. Если она вдруг готова поступить таким образом, почему она не подумала об этом раньше, вместо того, чтобы вечно где-то бегать с этим негодным Дамеа.

Амама слушала его с ужасом. Никогда он не говорил с нею таким образом, никогда не смотрел он на нее так косо, точно ненавидел ее. Немного позднее, когда Амама была на лагуне с Дамеа, юноша мог бы заметить, что с девушкой творится что-то неладное, но мысли его были заняты другим. Для Дамеа, как для ребенка, все заключалось в моменте и в деле, которым он в данную минуту занимался.

Амама стояла теперь на коленях в своей пироге, принимая раковины, которые Дамеа вытаскивал из моря, и раздумывала все время о своем отце, об унынии, в котором он находится уже несколько дней, и о резкой перемене его обращения с нею.

Они вернулись за час до солнечного захода и, под'езжая к берегу, заметили, что там происходит что-то необычайное: женщины смеялись, а дети кричали и толкались, следуя за двигавшейся по берегу фигурой человека, размахивавшего лодочным веслом над головой.

Это был Жан Франсуа, совершенно пьяный, громко взывавший к своим предкам, чтобы они следовали за ним в бой за истинную веру с языческим населением Тахеу.

Вид Амамы заставил его уронить весло, позабыть о своих предках и дать спокойно увести себя домой на спальный мат, где его прикрыли одеялом и предоставили собственным думам.

На следующий день, без малейших признаков стыда и снова приведенный в приподнятое состояние водкой, добытой из какого-то таинственного источника, он призвал к себе Амаму и подарил ей ожерелье из поддельного янтаря, стоившее по меньшей мере два доллара.

— Мне его подарили, — сказал Жан, громко икнув, — оно твое, и ты имеешь полное право носить такие вещи; разве ты не дочь Жана Франсуа Калабасс? У меня есть добрые друзья. Человек моего происхождения никогда не останется без друзей, если он знает, где их искать. Опустись на колени.

Она исполнила его приказание, и он надел украшение ей на шею.

Вблизи дома она увидела шедшего к ней Дамеа; он шел звать ее на ловлю; девушка инстинктивно стащила с шеи свое украшение и зажала в руке.

— Что это у тебя? — спросил Дамеа.

— Ничего, — ответила Амама, — только вот это. — Она разжала руку и показала ему бусы. — Отец мне их дал, но я их не хочу носить теперь.

Она побежала обратно в дом и спрятала янтарь у себя в комнате, затем оба отправились на ловлю. Дамеа не стал задавать ей никаких вопросов, так как мысли его были заняты совсем другим — западней для рыб, которую он собирался испробовать на следующий день в глубоких местах у внешнего взморья.

VII. Нож для акулы.

Позади дома Жана Калабасс находилось место, куда старик относил всякий ненужный хлам, пустые бутылки и жестянки, рыбьи кости и всевозможные об'едки, пожиравшиеся разбойниками-крабами.

На следующее утро, проходя мимо этого места, Амама увидела полуобнаженную жестянку, вырытую крабами или детьми, копавшимися в мусоре. Девушка подняла ее. Это была жестянка, в которую Дамеа положил жемчужину. Уверенность в том, что это именно та жестянка, усилилась при виде вдавленного места на ее боку, замеченного девушкой в ночь, когда закапывали находку; кроме того, в ней еще находился хлопок, прикрывавший жемчужину.

Не выпуская из рук жестянки, девушка побежала к большому дереву и, опустившись на колени, осмотрела песок у корня, как раз под маленькой надрезкой на коре дерева. Песок казался нетронутым.

Было еще очень рано. Дамеа мог отправиться на ловлю не раньше, чем через полчаса, а Жан ушел в деревню. Никто не мог видеть ее, и, бросившись в дом, она схватила с полки большой нож и вернулась к дереву.

Это был нож, заключенный в ножны, и, вытащив его, девушка заметила слабые следы красной земли в том месте, где лезвие было вделано в рукоятку.

Она ничего не нашла. Нож проник до древесного корня, обыскал землю во всех направлениях, — ничего не было.

Медленно и точно во сне девушка начала заполнять яму, затем тщательно разгладила песок над нею ладонями; слезы скатывались по ее лицу и падали на маленькую могилу, в которой навсегда остались ее любовь к отцу и вера в него.

Слабости, делавшие его почему-то достойным ее любви и сожаления, исчезли, точно их никогда не бывало; не осталось ничего, кроме образа вора, жестокого и бессердечного. Амама встала, вошла в дом и, положив нож обратно на полку, скрыла жестянку в своей комнате под матами. Затем она остановилась, подбирая волосы руками, точно ничего не случилось, но в сущности не сознавая, что она делает; после этого она в отчаянии бросилась на маты, под которыми была скрыта проклятая жестянка.

Снаружи раздались шаги. Дамеа пришел звать ее на ловлю, но она, сославшись на болезнь, просила оставить ее в покое. Юноша пошел искать Оти, сына старика Тиму, иногда помогавшего ему. Амама слышала, как он удалился, и продолжала лежать, прислушиваясь к шелесту ветра в пальмовых листьях.

Кто-то прошел перед домом. Это был Жан, возвращавшийся из деревни; он принес курицу, ощипанную и совершенно готовую для жаренья. Выйдя из дому, девушка застала его стоявшим на коленях возле углубления в земле, служившего очагом, с лежавшей рядом курицей. Увидев дочь, он крикнул ей, чтобы она принесла несколько листьев для завертывания курицы, и осведомился в то же время, почему она не на ловле с Дамеа.

Она ничего не ответила, но подошла прямо к нему и стала рядом с ним на колени возле печной ямы.