Помоги проекту - поделись книгой:
Холгерсен рассмеялся:
— Благодаря судьбе, я свободен от патриотизма, этого яда, которым нас отравляют с детства. Мой отец наполовину швед, наполовину русский, отец моей матери был француз, а мать ее — немка. Скажите, кто же я по национальности? Я знаю одну страну, свободную, великую страну, раскинувшуюся между четырьмя океанами. Этой стране я с радостью отдал бы свое изобретение. Но знаю я, — голос Холгерсена зазвучал затаенной злобой и печалью, — вы не допустите, чтобы мое изобретение попало в руки ваших врагов, вы не выпустите меня с моей машиной из Америки. А коли так, пусть она не достанется и вам. Смотрите! — крикнул Холгерсен и нажал едва заметную кнопку на стене.
Сияющий, невыразимой красоты, фиолетовый луч сверкнул между опять повернувшимися конусами с легким треском. И тотчас же вспыхнула изоляция на проводах, уходящих под потолок, горящими хлопьями падая на пол. Блестящая поверхность конусов потускнела, затем почернела, как вороненая сталь.
Сенатор почувствовал, что крупные капли пота скатились с его лба. Горбун же бессильно опустился на стул, со стоном закрыв руками исказившееся лицо.
Аутсон решил испробовать последнее средство.
— Если вы уступите нам свои чертежи, — написал он), — мы уплатим вам сумму, равную половине годового бюджета Соединенных Штатов. В противном случае вы сядете на электрический стул, как убийца тысячи нью-йоркцев…
Холгерсен скомкал записку и молча бросил ее к ногам сенатора. Хлопнул в ладоши. Вошел старик негр.
— Том, проводите этих господ. Они желают уйти.
Негр, оскалив в злорадной улыбке зубы, широко распахнул дверь.
VIII. Все в порядке.
… Узнав, что оглох не один он, а весь Нью-Йорк, Джим Картрайт успокоился. Он нашел даже, что эта глухота не такая уже скверная вещь. Благодаря ей можно хорошо отдохнуть, полениться, что удается не так уж часто бедному клерку.
И в этот день, 4 ноября, Джим предавался сладкому ничегонеделанию. Задрав ноги высоко на подоконник, он удобно развалился на диване со старой газетой в руках.
Но газета наводила скуку. Джим сочно зевнул. И замер от испуга. Он ясно услышал свой зевок. Быстро сбросил ноги с подоконника и услышал, как каблуки глухо ударились о пол.
— Да ведь я слышу! — крикнул Джим. Звонкий его тенорок звучал, как всегда.
Бросившись к окну, Джим растворил его и перевесился через подоконник, прислушиваясь.
Нью-Йорк гудел, но еще слабо и как-то нерешительно. Гулко топоча по тротуару тяжелыми сапогами, пробежал рабочий, крича:
— Я слышу! Я снова слышу!
За ним неслась женщина, размахивая руками, как безумная, плача, смеясь и крича что-то бессвязное. Где-то близко-близко бахнул колокол, и звон его больно ударил по отвыкшим от звуков ушам.
Целый час лежал Джим на подоконнике, жадно ловя изголодавшимися ушами весь этот шум оживающего Нью-Йорка.
Но ноябрьский холод давал себя чувствовать. Нехотя слез Джим с подоконника и затворил окно. Подошел к столу, вытащил записную книжку. Подумал и написал под старой своей записью от 14 октября:
«4 ноября, в 4 часа дня, Нью-Йорк снова зашумел. Слышны все звуки. Загадочная глухота длилась ровно три недели. Инцидент исчерпан».
Поставив точку, Джим сладко зевнул и громко, наслаждаясь своим голосом, сказал:
— Не опоздать бы завтра в контору…
Страх золота.
Рассказ Ч. Фингер.
I. Странная встреча.
Одна французская газета недавно напечатала сообщение о неудавшейся французской орнитологической экспедиции в Бразилию. Читая это сообщение, вы, быть может, увидели в нем намек на трагедию, а, может быть, вы не знаете об этом совсем, ибо и американские и европейские газеты почти обошли молчанием неудачу французской экспедиции. Но я был особенно заинтересован этой экспедицией, так как мне пришлось как-то иметь разговор с одним незнакомцем, рассказавшим мне о Бразилии не совсем обыкновенные вещи.
Однажды, проходя со своим приятелем, мистером Холлом, по главной улице города Коломбо, штата Огайо, я остановился у витрины местной газеты. Мне бросилось в глаза следующее сообщение:
Холл, улыбнувшись, заметил, что эта экспедиция, наверно, ставит своей целью отыскание новых рынков для эксплоатации, и быстро прошел дальше, спеша на работу, а я, все еще читая последние новости, сказал:
— Да, есть еще такие места на земном шаре, где не ступала нога человека.
Повернувшись, я увидел, что мой друг исчез, а со мной рядом стоял человек, сказавший очень убедительно:
— Я сомневаюсь в этом.
— Как так? — спросил я, невольно заинтересовавшись.
— Очень просто, — ответил он, слегка пожав плечами.
Минуту мы оба стояли в нерешительности, затем разом двинулись вперед в одном направлении и целый квартал прошли вместе. И тут выяснилось, что мой новый знакомый шел на вокзал, к поезду на Цинцинати, в котором, должен был ехать и я.
В поезде мой случайный компаньон возобновил разговор.
— Я порядочно знаком с Бразилией, — сказал он, — много путешествовал по ней и не только по проторенным дорогам, — и все-таки я знаю о ней очень мало. Другие пробирались далеко и исходили ее вдоль и поперек.
— Белые люди? — спросил я.
— Ну, конечно, белые, европейцы. Вот почему я и не согласился с вашим замечанием перед газетной витриной.
Мой собеседник при помощи чубука своей трубки начертил на ладони воображаемую карту.
— Вы помните контуры Южной Америки? — продолжал он. — Этот материк напоминает грушу, продолговатую грушу. Вот здесь, немного повыше основания моего большого пальца, — Перу. А вот тут, под мизинцем, — мыс Рока, Я там был. Теперь проведем: линию между этими двумя пунктами. Через Анды и дальше на север. И тогда мы подойдем к истокам Амазонки, самому страшному месту, где человека подстерегают лихорадки, болезни и голод… И богатство.
— А что влечет туда людей: любовь к приключениям? — опросил я.
Он пристально посмотрел на меня. Мне бросились в глаза его седые волосы и морщинистое лицо. А, между тем, он был еще не стар.
— Видите ли, я об этом не задумывался. Не могу сказать. У меня лично нет склонности к приключениям. Это что-то другое, чего я не могу об'яснить.
II. В бразильских джунглях.
Мне не хотелось приставать к нему с расспросами. Он мне казался не таким человеком, которого можно вызвать на разговор. Когда он заговорил опять, в его голосе было некоторое волнение.
— Между прочим, кажется, у Прескотта[1], в истории Перу, рассказывается о партии испанцев, перебравшихся через Анды в поисках золота. Они были не в силах перейти обратно через горный хребет, поэтому построили небольшое судно, спустились на нем вниз по Амазонке и добрались до острова Кубы.
Я сказал, что припоминаю нечто подобное.
— Это было приблизительно четыреста лет тому назад, — продолжал он, почти не обратив внимания на мое замечание. — И без всего того, чем обладают экспедиции в наше время, — без карты, компаса, инструментов и лагерных принадлежностей. Просто, плыви или иди вперед, держись одного направления и — куда-нибудь придешь! Таким правилом руководствовались Магеллан и Колумб, а также древние норманны. А их суда были до смешного ненадежны. Я не могу без восхищения думать об этом…
Помолчав, он опять отдался воспоминаниям.
«Однажды я чуть не погиб. Я перебрался через Анды и, наверно, шел по тому самому пути, по которому когда-то проходил Пизарро[2] со своими молодцами. Я шел в одном направлении более трех месяцев. Изредка передо мной мелькала вдали фигура индейца, и однажды стрела пронзила мне левое плечо.
«Но иногда в течение целого месяца я не замечал никакого признака человеческой жизни, хотя у меня было с кем отвести душу. Бесчисленные насекомые джунглей — милые, приятные существа. Все эти бабочки, кузнечики и множество других насекомых, названий которых я не знаю, доставляли мне не мало удовольствия. По вечерам, на заходе солнца, они устраивали настоящие концерты. Нередко мне казалось, что я живу в каком-то фантастическом мире.
«Когда я опять увидел человеческое лицо, я невольно вздрогнул.
«Раз как-то я отыскал себе прекрасное место в джунглях, где можно было отдохнуть. Рядом протекал ручей. Вода в нем была светлая, дно — песчаное. В джунглях редко попадаются такие хорошие места. Я провел здесь целый день. Отдыхал, курил, купался и любовался насекомыми и птицами. Здесь было тихо, как в полночь; солнечные лучи не могли пробиться сквозь густую листву. Над головой у меня высилась огромная зеленая арка, как купол собора, с гладкими, высокими колоннами — стволами деревьев. И особенно приятно было то, что здесь не было вездесущих ползучих лиан.
«Отдыхая, я читал газету, которую захватил с собой из Каллао. Я читал ее десятки раз раньше. Когда глаза уставали от чтения, я дремал. Просыпаясь, опять принимался за газету; опять засыпал…
«Внезапно я проснулся с таким чувством, что за мной кто-то следит. То, что я увидел, заставило меня вздрогнуть. В десяти шагах от меня находился огромный куст с громадными красными, как сырое мясо, цветами, И вот, между двумя цветками, словно воткнутое в расщелину, на меня глядело безобразное человеческое лицо, с рыжей бородой, всклокоченными волосами и оскаленными зубами. Это лицо скорее можно было принять за морду огромной обезьяны. Глаза пристально глядели на меня.
«Я не встречал туземцев уже долгое время, нигде поблизости не было никаких поселков, и я думал, что сюда никогда еще не ступала нога белого человека. И тем не менее передо мною было человеческое лицо и, несомненно, не лицо туземца. Я лежал, не шевелясь, и только через узенькие щелки глаз следил за этим лицом. Мне казалось, что незнакомец принимал меня за спящего.
«Он вдруг двинулся в мою сторону, тихо и осторожно, как змея, и я увидел волосатую грудь — волосатое человеческое существо! Оно ползло на четвереньках, и тут я понял, что это был не туземец, а белый человек, живший в джунглях. Он приближался ко мне без малейшего шума. Запах его тела неприятно поразил меня, ибо здесь, среди сладчайших ароматов деревьев и трав, запах человеческого тела был отвратителен, как яд.
«Когда этот человек был не дальше пяти шагов от меня, я вдруг быстро вскочил. Он замер на месте в напряженном ожидании. В глазах его светился ужас. Быть может, то же самое было в моих глазах. В таких случаях в людях рождается ненависть друг к другу… Затем он поднялся на ноги, повернулся и, не говоря ни слова, бесшумно направился к цветущему кусту. У меня почему-то вдруг мелькнула мысль, что он стыдится своей наготы в присутствии другого человека одной с ним расы. И тогда я окликнул его. Он остановился и с некоторым колебанием приблизился ко мне.»
III. Белый дикарь.
«Он оказался одним из тех чудаков, которые встречаются повсюду. Освоившись, он рассказал мне о себе подробно. Он давно уже потерял счет времени, и его интересовали такие вещи, что я мог только удивляться. Будучи, повидимому, жителем Лондона, он, прежде всего, интересовался политикой. Он говорил о Гладстоне и хотел знать, был ли повешен некто О’Доннель, убивший шпиона. По всему этому я установил дату, когда он потерял связь с цивилизованным миром, — приблизительно в 1883 году. Значит, он жил здесь уже больше сорока лет! Представьте только себе это!
«Многие могут подумать, что за такой долгий срок он, белый человек, англичанин, живя с дикарями, должен был сделаться их вождем. И это вполне естественно. По общему правилу, лучше быть правителем в аду, чем рабом в раю.
«Но был ли он царьком, повелителем, вождем? Далеко нет: дитя культуры, он здесь оказался рабом. Дикари стояли выше его. То, что он знал когда-то, здесь, в джунглях, было не нужно. Заметьте, в цивилизованном мире хозяином является машина, а человек — только слуга машины. Отнимите у него все достижения механики и предоставьте его своим собственным силам, и в девяноста девяти случаях из ста он будет голодать. Он не может добывать себе огонь, доставать пищу, строить жилище. Он боится пробовать разные плоды и ягоды, чтобы узнать, с'едобны они или нет. Он не умеет быстро бегать, драться, лазить по деревьям. Среди диких животных — он самый слабый. Поставленный лицом к лицу с природой, он приходит в отчаяние. Его образование здесь не оказывает ему никакой пользы. Он весь полон страха, что каждую минуту ему угрожает смерть. Видите ли, в цивилизованном обществе человек находится в известной безопасности, ему не надо так жестоко бороться за существование. Все, что ему нужно, — это продать себя, свое время, свою жизнь, как можно дороже. И, благодаря этому, он становится мягкотелым. Оторвите его от общества, и он окажется таким же беспомощным, как канарейка, отпущенная на волю.
«Так было и с этим человеком, которого звали Эльфнер. Дикари стояли выше его, и он сделался их рабом. Он перестал думать о чем бы то ни было, кроме потребностей своего тела, и его ум сошел на-нет. Однажды:, как я понял из его слов, он попытался рассказать им о жизни в больших городах, но они не могли себе представить тех картин, которые он рисовал перед ними, и поэтому он стал еще ниже в их глазах, так как теперь они начали смотреть на него, как на лгуна.
«От Эльфнера я узнал о племени Чиква, приютившем его. Он называл их очень злыми, добавив при этом, что они не имеют никаких сношений с другими племенами и живут в огромной долине, расположенной далеко на востоке. Для меня было ясно, что он не хотел взять меня с собой к своим дикарям. Повидимому, он стыдился своего низкого положения среди них.
«Затем он начал рассказывать странную историю — о болотистой местности, расположенной где-то на юго-востоке, и о странных желтых чудовищах, поднимающихся из болотной грязи. Я посчитал это за какой-то бред. Мне были известны великаны-броненосцы и громадные ленивцы, но изображенные им чудовища не были похожи ни на тех, ни на других.
«Затем он вдруг прервал свой рассказ и, не обращая внимания на мои вопросы, начал говорить о том, чего он никогда больше не увидит. Он начал рассказывать мне о каком-то Джоне Сулливане и Джеке Кильрене, о каких-то мерзких преступлениях, интересовавших его. Но больше всего ему нравилось говорить о еде, о ветчине и яйцах, сыре и пиве. Потом он опять начал рассказывать мне о племени Чиква, но снова прервал свой рассказ и разразился следующей тирадой:
«— Знаете, здесь очень скучно… Я часто думаю о разных красках и цветах. Здесь есть птицы всех цветов. Но я часто думаю о том цвете, какой имеет стакан виски, когда держишь его против света. О, какой это цвет!..
«И он отдался грезам, сидя сгорбившись и подперев кулаком подбородок. Затем вдруг сделался очень мрачным.
«— А, эти дикари!.. Они все время заставляют меня работать. Работай, работай и работай! А если я не хочу — наказание. Привязывают к муравьиной куче…
«Его речь была отрывочной, бессвязной, и мне стоило большого труда узнать от него что-нибудь, относящееся к этим джунглям. И я узнал от него очень мало. Мы говорили с ним, быть может, часа три-четыре, как вдруг до нас донеслось громкое улюлюканье.
«— Это они… чернокожие зовут меня, — сказал он, вскакивая на ноги.
«Хотя я не был заинтересован в нем, как в компаньоне, у меня невольно явилось желание предложить ему остаться со мной, но он отказался на том основании, что его хозяева отыщут его и убьют. Когда снова послышалось улюлюканье, он весь задрожал от страха, одно мгновенье стоял в нерешительности, затем повернулся и бросился в кусты, как бросилась бы собака, заслышав настоятельный зов своего хозяина…».
Мой собеседник замолчал; я сказал, что встреча с белым человеком при таких обстоятельствах — очень странный, необычайный случай.
— Да, это верно, — ответил он.
— А его упоминание о тех желтых земноводных чудовищах… Узнали ли вы о них еще что-нибудь?
Он посмотрел на меня и с сомнением покачал головой. На лице появилось недоумевающее выражение.
— Нет. Но возможно, что мне тоже пришлось видеть их… Хотя я не совсем уверен.
— Не можете ли вы рассказать мне об этом? — спросил я.
— Тут нечего рассказывать, потому что я не уверен. И все-таки… — Он остановился и провел рукой по лбу. — Может быть, я ошибаюсь. Это было в ту пору, когда я ушел от доброго племени, с которым я повстречался в джунглях, и был не совсем нормальным. Я страдал, мучился, голодал. И все смешалось у меня в памяти…
«Видите ли, когда Эльфнер ушел от меня, я решил отыскать долину, о которой он упомянул, и я нашел ее без особенного труда. Но, если бы не птица — прекрасный квеццал — которую я заметил в одном месте, я мог бы пройти мимо этой долины. А я не мог удержаться, чтобы не следовать за этой птицей, ибо она является самым чудесным, самым изящным созданием природы. Видеть эту птицу, золотисто-зеленого цвета, с красной грудью, с длинным, белым, как слоновая кость, хвостом, — большая редкость. Смотришь на нее, как зачарованный, и забываешь обо всем на свете. Нет птицы более пышной и прекрасной!
«Впоследствии я много раз наблюдал этих птиц, следя за изменением в их окраске при малейшем изменении падающего на них света. Фиолетовый цвет вдруг сменяется темно-голубым; затем птица делает движение, и голубой цвет ее перьев переходит в сине-зеленый, затем снова в золотисто-зеленый, с красным и пурпуровым оттенками.
«И вот эта птица привела меня в долину, населенную такими же, как она, птицами, красивыми бабочками и добрыми, кроткими людьми. Я счастливо прожил здесь много месяцев, чтобы, в конце-концов, с великой горечью покинуть эту долину. Это, действительно, был добрый народ! Мне ни разу не пришлось слышать дурного слова или видеть дурной поступок. Мне казалось, что эти люди никогда не слыхали о войне и насилии. Жизнь в этой долине птиц и цветов была прекрасной. Здесь все звуки были так приятны и так музыкальны, как журчание маленького ручейка, а теплый, мягкий воздух был пропитан чудесными запахами цветов. И я полюбил этих людей и их благодатную долину».
IV. Золотые россыпи.
Мой собеседник умолк и зажег трубку. Затянувшись раза два, он опять отложил трубку в сторону, откинулся назад, сложил руки на коленях и опустил голову на грудь.
— Там была девочка необычайной красоты, которая иногда играла со мной. Ее звали Эндоль. Она никогда не ходила обычной походкой, а всегда прыгала и танцовала, плела венки из цветов и часто со смехом приносила мне ключевой воды в плоской раковине, содержавшей в себе всего один глоток. Эта девочка стоит у меня перед глазами и поныне. Вот она, чудесная фея, прыгает на зеленой лужайке и гоняется за тенями от облаков, играет с птицами и, хлопая в ладоши, бегает за бабочками, но никогда не пытается ловить их…
«Знаете, в такие минуты воспоминание о моей собственной родине было для меня каким-то тяжелым, кошмарным сном. Я вспоминал детей в рабочих кварталах больших городов. Страшный шум, скученность, грязь, болезни и общая бедность, — все это, при воспоминании, тяжелым камнем ложилось на мою душу и страшно угнетало меня. Когда я сижу вот здесь и вспоминаю ту солнечную долину радости и счастья, мне кажется, что я нахожусь в аду, и я пытаюсь уйти из этого ада, ибо с тех пор, как я покинул то место, все мне кажется мрачным и безобразным.
«Раз как-то Эндоль принесла невиданный мною до тех пор цветок золотистого цвета. В другой руке она держала раковину. Когда я хотел взять ее, девочка отдернула руку. Подойдя ближе, я шутя попытался отнять у нее эту раковину. Но она перевернула ее в воздухе, и из нее посыпался блестящий желтоватый песок на зеленый листок, на земле. Присмотревшись, я увидел, что это был золотой песок. Но Эндоль со смехом нагнулась, разбросала золото и, подобрав отдельные крупинки, остававшиеся на листке, бросила их далеко в сторону.
«Естественно, что это вызвало меня на размышления, и я начал избирать новые места для своих прогулок. На следующий день я натолкнулся на большой плоский камень рядом с огромным деревом, обвитый лианами. На этом камне стояла большая раковина, еще издали бросавшаяся в глаза. Она была наполнена золотым песком и самородками величиной с горошину.
«Эта раковина была, вероятно, оставлена здесь Эндолью, которая играла с ней. Золотой песок был с примесью железа, но я сразу увидел, что только очень богатая жила может давать золото такого качества. И я тут же подумал, что эти люди не подозревают о ценности золота и пользуются им лишь, как игрушкой для детей. Мне, конечно, нужно было оставить это золото на месте, но я не мог. Я не мог побороть в себе соблазна и захватил его с собой.
«По пути меня встретила Эндоль со своей подругой. Смеясь, девочки потянулись к раковине, и я отдал им ее. Их поведение удивило меня. Их веселость сразу исчезла, они попятились назад и шопотом начали о чем-то совещаться. Поговорив между собой, они бросились бежать по направлению к хижинам. Ими, казалось, овладел страх, который для меня был совершенно непонятен.
Поделиться книгой: