Легкая смерть

Вот это уже был разговор, который был более привычен для Гамильтона в общении с командиром. Он пожалел о своей первой реакции, понимая ее причину и восстанавливая самоконтроль. Сегодняшний вечер, как минимум, был спланирован в качестве проверки его характера, и пока что он лишь спотыкался на каждом шагу. То, что он ощущал по этому поводу, оказалось несущественным, как обычно.

Оставшееся время обеда Терпин рассказывал ему о множестве аспектов стратегии совместной обороны, принятой «великим союзом» великих держав. В их число вошли новые, в последнее время. Например, савойцы. Ходили слухи, что даже турки собираются присоединиться. Гамильтону очень хотелось спросить, где же здесь равновесие. Что случится, если все страны окажутся на одной стороне? Было ли появление Чужаков и их устройств одновременно фатальным ударом, последним мгновением, когда равновесие обрушится, и переходом в некую новую социальную и физическую реальность, как часто предполагали специалисты? Было ли это то, что происходит сейчас повсюду? Он всегда считал, что это станет великим моментом, а не чем-то просто странным, таким, как обнаружить в резиденции декана странных животных. Или это просто очень резкий взмах маятника, который вскоре, как обычно, исчерпает себя и замедлится?

Но Терпин, верный своему новому обличью, вообще не упоминал о равновесии, кроме того раза, когда он поддержал разговор, из вежливости перед началом обеда. Гамильтон отчасти надеялся на то, что кто-то из небожителей начнет спор по этому вопросу. От Александрии, своей служанки, он узнал, что ходят слухи, что среди духовенства не все в порядке, что следующий синод в Йорке жестко отзовется о его величестве и ужасающем содружестве наций, но пока не было видно признаков этого. Здешние клирики явно уверенно чувствовали себя в подобной обстановке, как и та девушка-герольд.

На протяжении всего разговора Гамильтон не сводил взгляда с командира. Просто не хотел постоянно вертеть головой, глядя на свою молодую версию, и чтобы это заметили. Продолжал делать вид, что все в порядке. В надежде, что это не станет выглядеть неестественно. Зазвонил колокольчик, студенты засобирались на выход, а декан пригласил гостей в кабинет, на бренди. Терпин сказал, что ему надо кое с кем поговорить, и ушел.

Когда Гамильтон вошел в кабинет, молодой парень двинулся ему наперерез. Бесценная была с ним, и у нее было заинтересованное лицо. Терпин, хвала Богу, ушел в другой конец помещения, так что никто не станет устраивать церемонии представления. Гамильтон понимал, что командир будет за ним следить. Все еще не знал, что от него ждать. Но если это игра, то он намерен ее выиграть.

– Майор, – сказал юноша. – Сказать вам не могу, с каким нетерпением я ждал этого момента.

– Желал бы я сказать то же самое, – ответил Гамильтон. Прозвучало это почти как оскорбление. Посему Гамильтон сделал жесткое выражение лица. Пусть будет так. – Где они нашли тебя?

Юноша, казалось, нимало не смутился.

– А, в пыльном коридоре, который можно было бы назвать иной реальностью.

– Модель этого года.

Гамильтон, против воли, глядел на Бесценную дольше, чем на свою молодую копию. Она поглядела на него в ответ. Интересно, как много параметров, по которым она их сравнивает?

– У большинства людей возникнет множество вопросов, – сказал юноша.

– В природе невинности – вызывать вопросы, в природе долга – принимать его.

– А в природе возраста – быть слишком уверенным в себе.

А парень вспыльчив, если решит, что может себе это позволить. И высоко ценит свое достоинство. Он сам в молодости таким же был. Вот почему Гамильтон тогда решил щелкнуть ему по носу, чтобы убедиться, обладает этот парень таким же, как у него, самообладанием или нет. Что ужасно, рациональное объяснение пришло Гамильтону в голову лишь потом.

Возможно, в этом и цель – проверить, кто из них проявит больше вежливости. Сказали ли мальчишке, какая судьба его ожидает, если он провалит испытание? Могло ли быть так, что, в конечном счете, именно Гамильтону позволили проверить его нового… носителя? Или его замену? Нельзя позволять себе о таком думать. Гамильтон повернулся к Бесценной. Миниатюрная, с длинными рыжими волосами, которые подчеркивало зеленое вечернее платье, которое… да, наверное, снова влияние вероятностных миров, платье выглядело, или являлось, залитым солнечным светом летним лугом. Находиться в ее присутствии значило не видеть его, а находиться в его присутствии. Она привыкла, что на нее заглядываются, и добивалась этого. Веснушки на ее лице не выглядели девическими, напротив, лишь добавляли пламенной серьезности ее взгляду, глазам, в которых горел невероятный интерес, вызов миру, не меньший, чем ее платье. Но говорила она приветливо.

– Итак, где же вы со мной познакомились? – спросил он.

Она улыбнулась, но не рассмеялась.

– Нас представили друг другу в «Колледже герольдов». Полковник Терпин привел его туда. Осмелюсь заметить, мы не представлены.

– Простите великодушно. Я предположил, что у нас и так некоторый… уровень… знакомства.

Интересно, вспылит ли она, подумал Гамильтон. Но она улыбнулась, нисколько не оскорбившись. Хотя улыбка показалась ему вынужденной. Она еще не совсем приспособилась к тому, как все теперь происходит. В душе – все тот же герольд. Гамильтон решил, что это ему в ней нравится. Чему, конечно же, вряд ли стоит удивляться.

– Как вы думаете, почему Терпин хотел, чтобы мы познакомились? – спросил юноша.

– Возможно, он счел это уместным и желал испытать нас обоих.

Гамильтон глянул на Бесценную, будто подразумевая, что она могла бы сделать то же самое. Но она лишь нахмурила чудесные брови. Парень встал между ними. Видимо, решил, что им обоим необходимо перенести этот незримый поединок в физический мир.

– Скажите, майор, вы в карты играете? – спросил он.

Декан, без сомнения по совету Терпина, с готовностью согласился устроить игру. Избранные, те, кто уже понял, что они видят перед собой, оглядев Гамильтона и юношу, были заинтригованы и начали громко переговариваться. Вероятно, подумал Гамильтон, пока готовили стол и несли карты, что в Величайшей Британии теперь есть группы подобных людей в самых модных салонах, меняющие обличье, возраст и внешний вид. Равновесие на грани, теперь все станут бросаться в самые опасные и романтичные приключения, как какие-нибудь бешеные исландцы. Может, это результат блокады. А может, вся эта свистопляска началась сразу, когда корабль упал.

Кто-то решил, что играть будут в клок секонд. Ни Гамильтон, ни юноша играть в нее не умели. Опять же, не случайность, подумал Гамильтон. Им сдали по десять карт из новой колоды, положив одну из сдач на стол. Гамильтон взял утешительный бокал односолодового виски «Наппог Кастл», с винокурни Талламор. Ни здесь, ни за профессорским столом теперь не подавали такого, с чем справились бы защитные барьеры его головы. В этом и был смысл подобных обедов. Добраться до реального положения дел, вот в чем смысл, подумал он, вот в чем заинтересованы приглашенные сюда. Так что пришлось дать фору, по своей воле. Парню, безусловно, придется сделать то же самое. Несмотря на предостерегающий взгляд Бесценной, он взял бокал.

Основной идеей игры было собирать ряды карт по убывающей, сбрасывая их и беря новые из оставшихся на столе. Однако правила, по которым следовало выкладывать ряды, менялись каждые десять минут, отсчитываемых бронзовыми позолоченными часами декана, а еще был лимит в несколько секунд на каждый розыгрыш. Нельзя было просто сидеть и ждать, пока придет подходящий расклад. В ожидании, когда часы в часовне пробьют девять, Гамильтон вдруг понял, что нужно либо придерживать карты на дальнюю перспективу, либо постоянно играть мелкие флеши, не экономя и не ожидая грандиозного выигрыша. Время и смысл в этой игре были переплетены причудливым образом. Текущие правила игры каким-то образом проецировались на стену позади них в виде странного изображения, постоянно пугая оленя. Проекция, всех цветов радуги и расплывчатая, явно была составлена придворным льстецом, слишком много внимания уделяющим художественным вкусам его величества. Говорили, что ныне внешний вид бального зала в Хэмптон-Корт тоже меняется в зависимости от времени, а часто – столь быстро, что похож на расплывающееся изображение, как из окна летящего экипажа. В результате некоторые леди уже падали во время одного из новомодных танцев, больше напоминающих Гамильтону безвкусные скачки с постоянно меняющимся темпом, когда танцующие могут в любой момент столкнуться, и непонятно, кто где находится. Конечно же, леди списали происшедшее на свою оплошность, не став говорить, что виной тому – постоянно меняющаяся вокруг обстановка. Конечно же, так они и должны были поступить, ведь их учили вести себя учтиво, разве не так? Гамильтон снова мысленно упрекнул себя.

Они сыграли первую сдачу. Парень снова поглядел ему в глаза. Уже не улыбаясь. Не удивительно, что Гамильтон его недооценил. Сам бы вел себя точно так же. Что толку самому себе лгать? И Гамильтон поднял взгляд вверх, выше головы сидящего соперника, на мгновение задержав его там, где не следовало.

– На что вы смотрите? – спросил парень.

– Ни на что, – ответил Гамильтон и снова поглядел в карты, совершенно намеренно приподняв брови.

В первом десятиминутном раунде Гамильтон решительно пошел в наступление, соперник не успевал ничего сыграть, а он играл простенькие флеши один за другим. Казалось, парень ждет какого-то расклада, в котором ему не хватает буквально одной карты. Гамильтон узнал себя. Вот та привычка, которую вышибли из него долгие годы службы.

Аплодисменты и звон ложечки декана о бокал возвестили конец раунда, и парень тут же сбросил то, что у него было на руках, получив больше очков, чем по прежним правилам, и выйдя вперед. Толпа снова зааплодировала. Интересно, подумал Гамильтон, есть ли здесь хоть кто-то, кто за него болеет, или для тех, кто пришел к обеду, разодетый в мираж, старшая версия человека автоматически становится менее интересной? Он поглядел на Бесценную, и ему показалось, что он понял выражение ее лица. Почему ему все кажется, что она не разделяет всеобщее мнение? Она прикусила нижнюю губу, а глаза расширились от возбуждения. Гамильтон снова поглядел на парня.

– Знаешь легенду? – сказал он, стараясь скрыть намечающийся у него самого удачный расклад. – Неторопливый и упорный побеждает в забеге.

– Да, греки бы были в восторге от такой игры.

И парень быстро сыграл несколько простеньких флешей, наращивая преимущество, пытаясь вынудить Гамильтона поставить на нереальный расклад.

– Сплошные превращения, – добавил парень.

– Но не античные.

– Со временем и они будут восприниматься, как античные, как это бывало всегда.

Итак, похоже, он разделяет точку зрения, сделавшую возможным сам факт его прибытия сюда. Или хочет влиться в хор, как минимум. Хотя наверняка все еще чувствует себя, подобно рабу, военной добычей, взятой отрядом в завоеванной провинции. В конце концов, в самом Гамильтоне тоже нечто такое имелось. Глянув на Терпина, он решил слегка поднять накал.

– Может, сыграем поинтереснее? – сказал он. Уловив изящный акцент парня, позволил себе немного ирландского говора.

– По сколько?

Гамильтон попытался вспомнить, что могло бы разорить его, когда ему было двадцать с небольшим. Не сильно меньше, чем сейчас, если честно. Или его память снова искажает время? Не хотелось назвать сумму, которую парень счел бы пустяковой. Ладно, за годы ценность денег не сильно изменилась, в отличие от его взглядов на достаточное их количество.

– Тысяча гиней.

Зрители зашумели, шокированные. Гамильтон сразу же понял, в чем ошибся. Выглядит, будто он угрожает парню. Бесценная качала головой, глядя на парня, намекая, что надо бросить карты.

– Или нет, возможно, скажем…

– Тысяча гиней, – сказал парень. Он явно завелся. Еще бы. Гамильтон подколол его на глазах у девушки.

Он бы сам точно так же поступил, будь он в этом возрасте, будь рядом Энни. И он не станет унижать младшего двойника, пойдя на попятный.

– Ладно, договорились.

Следующие три раунда, казалось, пролетели мгновенно. Гамильтон и парень едва подымали взгляды, беря карты, раздумывая и ходя, а декан едва успевал объявлять счет. Тузы становились то старшими, то младшими. Порядок фигурных карт тоже менялся, и некоторые из собравшихся, видимо, невольно раскрыли приверженность традициям, каждый раз ахая. Посол, Конь и Дьявол то повышали, то понижали номиналы простых карт в червах, пиках, трефах и бубнах.

За одиннадцать минут до окончания вокруг стола уже стояли все, пришедшие на обед. Гамильтон и парень обливались потом, глядя то на карты, то друг на друга, беря новые, скидывая все быстрее и быстрее. Гамильтон задумался, насколько чувствительным для него будет потеря в тысячу гиней. Наверное, придется что-то продать. Возможно, Моргана. С этим он справится, благодаря опыту и умению. У парня, безусловно, есть уверенность и несокрушимость, свойственные молодости, но он может потерять больше. Даже жизнь, если не сможет расплатиться, или положение, если то, что заменяет ему семью и полковое братство, примет решение, что его существование не оправдывает расходов. Скорее всего, жизнь, в том смысле, что его разум потеряет власть над его телом, зависит для него от исхода более глобальной игры, частью которой является нынешний вечер. Какова бы ни была эта игра. Гамильтон отмел доводы сострадания. В конце концов, ведь именно для этого он и вступил в игру, так? Не для того, чтобы навредить парню, а чтобы вывести его из игры. Или и то, и другое? Он выругал себя за потерю сосредоточенности, поскольку, сделав ход, понял, что мог бы придержать некоторые из карт в расчете на более крупный выигрыш. Толпа радостно зааплодировала, когда начался последний раунд с очередной сменой правил. Парень был впереди, слегка. Едва смотрел на карты, делая ход за ходом, видимо, считая, что незачем думать о том, что может подстерегать его впереди. Они прошли последний поворот и устремились к финишу. Гамильтон решил, что единственно правильным будет не уступать парню в скорости, выбирая наилучший расклад, делая ход и надеясь на лучшее. Стараясь вынудить парня делать то же самое. Декан выкрикивал счет все быстрее и быстрее. Пальцы мелькали, тасуя карты. Гамильтон вышел вровень и вдруг увидел, что в последнем заходе может рассчитывать лишь на везение. Не первый раз в жизни он отдавал себя на милость удачи. У него на руках оказалось каре десяток, не лучший расклад, но и не худший, и он пошел с них, в последний момент. Парень посмотрел на свои карты… и замер. Гамильтон увидел, как у него задрожали пальцы. Ждал ли он, намеренно мучая соперника? Сам Гамильтон часто бывал жесток, когда работа этого требовала. Часы отсчитывали последние секунды раунда. Три… две… Гамильтон был всего на одно очко впереди, наверняка у парня что-нибудь есть. Мальчишка развернул перед собой карты и вскричал, бросив их все на стол. В часовне зазвонил колокол, и декан звякнул ложечкой о бокал. Все одновременно наклонились вперед…

У парня не было ничего. Он не мог сделать никакого хода и глядел на Гамильтона, Бесценная вышла вперед, чтобы защитить его, с яростью на лице, не вспоминая о традиции, которая диктовала ей принять противоположную сторону. И Гамильтон, будто испытав отцовские чувства, внезапно одобрил ее действия.

– Я удовлетворен, – сказал он. – Мне будет достаточно бутылки хорошего…

– Как вы смеете! – заревел парень. – Как вы смеете! Я заплачу то, что должен!

Сейчас он выглядел чистопородным ирландцем, точно так, как Гамильтон часто чувствовал себя в душе, но не осмеливался облечь это в слова. Парень вскочил и быстро вышел, даже не попрощавшись и не поблагодарив хозяев надлежащим образом. Бесценная смотрела ему вслед, в гневе на несправедливость мира. Но у нее не хватило пренебрежения к приличиям, чтобы сразу отправиться следом за ним.

Тишина была недолгой, и вскоре начались разговоры.

Гамильтон поглядел на декана, который неуклюже сложил лист, на котором вел счет, стараясь не смотреть на Гамильтона. Произошедшее, похоже, не слишком обрадовало присутствующих. Не то чтобы все были на стороне младшего, но было ощущение, что что-то нарушено. Будто все эти люди, оправившись от потрясения, вдруг осознали, сколь многое изменилось внутри них и вовне, и они не знали, радоваться ли этому.

Гамильтону пришлось встать и допить бокал. Несмотря ни на что, он был доволен, когда увидел, как к нему подходит Бесценная.

– Он не заслужил этого, – сказала она.

– Нет, не заслужил. Но заслуги редко имеют значение в таких случаях.

Собравшиеся потихоньку расходились, прощаясь. И Терпин выбрал момент, чтобы подойти к Гамильтону. Положил ему руку на плечо. Гамильтон не припоминал, чтобы командир раньше хоть раз прикасался к нему. Бесценная мгновенно отошла в сторону.

– Скверное шоу, – очень тихо сказал Терпин.

– Виноват, сэр. Я думал, это соревнование.

– Ты не должен был заставлять его выбирать между разорением и бесчестьем. Я надеялся, что наш юный герольд, благодаря ее близким отношениям с парнем, сможет создать новую тенденцию в Колледже, чтобы больше его студентов сблизились с точкой зрения его величества. Победит парень или проиграет, она бы все равно, скорее, приняла его сторону, видя, как он доказал свою отвагу. Но теперь она не сможет с ним видеться без ущерба для своего положения.

Терпин поглядел на Бесценную. Та стояла, думая, что на нее никто не смотрит, и на ее лице было задумчивое выражение. Словно обдумывала, сколько времени будет приличным оставаться здесь, прежде чем пойти следом за парнем. Терпин снова поглядел на Гамильтона, качая головой, и ушел, чтобы попрощаться с хозяином.

С тех пор Гамильтон не получил от него ни весточки, до самого появления этой карточки на столе. Тогда Гамильтон попрощался с деканом, вышел из резиденции и пошел к часовне. И, в дополнение к сжимавшему его отчаянию, понял, что теперь это здание его просто ужасает.

А теперь он здесь, в Кливдене, обращается к своему непосредственному командиру, а также шталмейстеру Сент-Джеймсского Престола и Министру Короны, поскольку у него в глазах появились соответствующие приказы. Вероятно, физически они находились в Лондоне, в кабинете Терпина рядом с Хорсгардс Пэрэйд, или хотя бы какая-то их часть. Они превратились в деревья, вопреки традициям своей страны, с той же легкостью, как другой надел бы пальто.

– Добрый день, майор, – раздался в воздухе голос Терпина. – Вынужден сказать… что у меня для вас есть работа.

Невероятное облегчение на мгновение лишило Гамильтона дара речи.

– Работа… сэр?

– Похоже, при встрече с вашим молодым двойником вам удалось постичь его характер. Как этого и желал его величество, – сказал голос шталмейстера. Бывали времена, когда подобными делами занималась королева-мать, но теперь она не покидала своих покоев во дворце, по слухам… Гамильтон даже в мыслях не мог такое выговорить… люди говорили, что она сошла с ума.

– Я не имел чести знать, что исполняю волю его величества, сэр, – сказал Гамильтон, лишь надеясь, что не выдаст интонацией то, что они оба, безусловно, знали. Что его величество знал об этом ничуть не больше самого Гамильтона.

– Безусловно, именно этого он и желал. И желает довести до вашего сведения, что вы хорошо справились.

– Молодому человеку следовало лучше справиться с тем давлением, которому вы его подвергли, – добавил Терпин. – И это оказалось первым знаком того, что открылось позднее.

В голосе Терпина появилась доселе неслыханная интонация. Интонация человека, загнанного в угол и извиняющегося.

– Престол предложил ему покрыть его долг перед вами, – сказало дерево голосом Министра Короны. – Однако мальчик отказался из гордости. Мы сочли это проявлением благородства и повторили предложение, давая понять, что это всерьез.

Гамильтон мог себе представить, что давление, которому он подверг юношу, – ничто по сравнению с тем, как во Дворце «дали понять».

– Затем он внезапно объявил, что у него есть средства, – продолжил Терпин. – Я спросил его, откуда он их взял. Он сказал мне, что в карты выиграл. Но солгал, совершенно точно. Вскоре я был почтен неожиданным визитом его светлости герцога Маришаля, графа Норфолкского, по официальному поводу насчет «Колледжа герольдов». Он рассказал мне, что со счета Колледжа в Калтс пропала тысяча гиней.

В точности необходимое количество денег. Гамильтона почему-то разозлил любительский поступок юноши в соотнесении с ним самим.

– Не сделала ли это ради него Бесценная?

Служащая «Колледжа герольдов» не выглядела настолько глупой, чтобы такое сделать. Неужели у молодого двойника такая способность к обольщению? Слишком заманчивая мысль, чтобы быть правдой.

– Возможно, это было сделано благодаря предоставленной ею информации, но без ее ведома, – ответил Терпин. – Его светлость также проинформировал меня насчет того, что сама девушка-герольд пропала. Наши люди обследовали ее комнаты и нашли признаки борьбы, а также несколько неуклюжих попыток эти следы скрыть. Когда парню был дан приказ явиться, он его не выполнил.

Теперь у Гамильтона отпало желание оспаривать ассоциации между ним и юным двойником. Он с трудом скрывал удовлетворение. Значит, их золотой мальчик оказался негодяем.

– Можно и не упоминать, что со мной он не расплатился, – сказал он.

– Осмелюсь предположить, что Бесценная поймала его за руку в процессе. За несколько часов до появления наших людей в ее комнатах там была открыта бесконечная складка. Мы нашли ее следы. До определенной степени мы можем проследить, куда ведут эти тоннели. Наш беглец направился сюда, в Кливден.

– Зачем?

– Здесь в поместье есть… недавно устроенный комплекс тоннелей в складках, – сказал шталмейстер, будто извиняясь за новые причуды Двора. – Его величество был… остается… собирается провести здесь лето, в вероятностных мирах, по своему выбору. Колледж… продолжает… хранить эту информацию в тайне. Ваш молодой двойник, майор, скрывается в одном из вероятностных миров, в этом лесу.

Министр Короны прокашлялся, и воцарилась тишина.

– Его величество продолжает интересоваться концепцией использования вероятностных миров для наших целей. Размышляет над тем, сможет ли их количество послужить против блокады. Ему нужны достаточно серьезные причины, чтобы отказаться от такой политики. Но он готов воспринять их, если таковые будут найдены.

Гамильтон склонил голову. Ему только что сказали, что возможен любой исход дела. Что если он вытащит из зарослей ошеломленного парня, и тот начнет заявлять, что его неправильно поняли, его выслушают, хотя, возможно, беседа будет происходить в подвалах Кливдена. Что ж, ладно. У него есть работа. Поставив на землю саквояж, он открыл его и скользнул рукой сквозь складки, нащупывая «Вебли Коллапсар» и нагрудную кобуру.

– Мы следим за границами, – сказал Терпин. – Сузили реальности вокруг, так что ему не выбраться.

Освещение на лужайке изменилось, и Гамильтон увидел, что с завесами у него в глазах что-то произошло.

– Мы проверяли это на парне, и скоро это станет применяться стандартно. Позволит тебе видеть все вероятностные миры и двигаться в них точно так же, как он.

Гамильтон уже надел кобуру, сунул в нее оружие и надел обратно пиджак. Почувствовал, что необходимо проверить, как работают завесы, и сделал это. Внезапно увидел на поляне людей, рядом с собой. Вернул прежние настройки, и они исчезли. Он видел рабочих и селян, занятых хозяйственными делами поместья. Вероятно, их его величеству и его друзьям хотелось исследовать в последнюю очередь.

– Входи в складки прямо здесь и доставь мальчишку и герольда, если можно – живыми, – сказал Терпин. Последние три слова были сказаны таким тоном, что Гамильтон понял скрытый намек. Ему действительно давали право выбора. Терпин не заменил его оружие менее смертоносным. У придворных не было необходимого военного опыта, чтобы избежать подобных упущений. Гамильтон поглядел на деревья, отдавшие ему приказы. Вопрос того, что ему полагается за такую службу, свелся к простому ответу. Возможность продолжать оную службу. В конечном счете они решили, что он просто исполняет свой долг. Мысли о смерти от их рук стали далеки, как нечто из вероятностного мира. Гамильтон развернулся и двинулся в лес.

– Бог в помощь, майор, – сказал шталмейстер.

Гамильтон не обернулся и в следующее мгновение уже бежал.