Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищи!
Голос Григория дрогнул. Тысячи почти неразличимых во мраке лиц были перед ним. Он ощутил себя как бы на полочке гигантского микроскопа, который просвечивает насквозь и многократно увеличивает все его мысли, желания, побуждения, и он почувствовал, как в душе его исчезло все мелькавшее, второстепенное, чтобы сконцентрироваться на том главном, что достоверно объяснило бы тысячам людей, почему он решил выйти на ярко освещенную сцену и встать под их выжидающие взгляды. И, уже почти не волнуясь, он сказал:
— В эту грозную минуту надо помочь нашей стране. Она первая пошла к народной свободе. Если мы не защитим ее, мы предадим все человечество, все поколения, сколько их ни будет. И еще: надо сделать что-то самое правильное для себя. Самое важное. Нельзя, чтобы жизнь прошла просто так. — Он подумал мгновение и пояснил — Как трава растет. В общем, я прошу записать меня добровольцем в Красную Армию.
Он глянул в улыбающиеся глаза председателя и, не слыша ни грома аплодисментов, ни резкого свиста, ни возгласов, направился назад к лесенке.
— Товарищ, — громко и весело остановил его Фрунзе. — Вы забыли сказать нам, как вас зовут и откуда вы.
— Далматов Григорий. Технологический, первый курс.
— Спасибо, товарищ! — Он крепко пожал ему руку.
— Что ж, записываю Григория Далматова. — Председательствующий быстро занес несколько строк на чистый лист бумаги.
— И меня! — Фролов опрометью ринулся навстречу Григорию. Толкнув невзначай его плечом в грудь, он быстро взобрался на сцену.
— Товарищи! — громко закричал он. — Докладчик верно говорил: помочь надо Красной Армии. Пиши, товарищ председатель: Фролов Владимир Федорович, с Обуховского завода, ученик токаря, восемнадцать лет.
К выходу с шумом, демонстративно начали пробираться некоторые студенты, опять с разных сторон раздался свист, но уже лес рук забелел в зале в ответ на вопрос председательствующего, кто еще хочет записаться добровольцем в Красную Армию…
Медленно шли Григории и Наташа из театра. На город опускалась снежная сиреневая мгла. Белели заиндевевшие деревья и решетки вдоль набережной. На Исаакиевской площади при свете костров красногвардейцы бежали с винтовками наперевес, кололи соломенные чучела. Наташа взяла Григория под руку, крепче прижалась к нему. Молча они пересекли площадь. С большого плаката на гостинице «Астория» прямо на них глядел рабочий в солдатской гимнастерке и спрашивал: «Ты записался добровольцем?»
— Это я-то? — спросил его Гриша. — Записался. Только что записался.
— А как же я? — произнесла Наташа. Они остановились. Гриша повернулся к ней, взял ее лицо в ладони. Доверчиво и укоризненно смотрели на него огромные глаза.
— Если бы я не записался, ты меня презирала бы. И я презирал бы себя. А когда я вернусь, я приду к тебе и скажу: Наташенька, вот я вернулся. И мы поженимся.
Две пары глаз придвинулись одна к другой: сурово и требовательно, почти жестоко смотрели карие, страдальчески-задумчиво вглядывались в них голубые.
— Уезжаешь! А я?
— А ты… А ты… — прошептал он, — дождись меня. Обязательно дождись!
Они медленно пошли к Невскому. На улицах было пустынно, только у продовольственных магазинов стояли длинные темные очереди притопывающих на морозе молчаливых людей. Покрылись узорами замерзшие стекла нетопленых петроградских квартир. Лишь кое-где дымили из жестяных форточек трубы «буржуек».
— Так что же мне делать, Гришенька? — задумчиво спросила Наташа.
— Жди меня здесь. Из города не уезжай. Держись своего госпиталя.
— Из города не уезжай, — повторила Наташа. — Ты же знаешь мою мать. Она мечтает любыми путями перебраться в Англию, к отцу.
— А может быть, он вернется?
— Нет, он из Англии не уедет. А в госпитале все смотрят на меня как на буржуйскую дочь. Разве они знают, о чем я думаю, как тебя люблю, как в рабочем кружке других слушала и сама выступала?.. Ой, милый ты мой, ничего-то я не знаю, что будет! Ничего!..
Они подошли к ее дому, остановились.
— Гришенька, только ты один у меня и есть! Мама стала такая злая, скрытная. К ней всё ходят бывшие офицеры, даже один генерал. Большевиков они ненавидят, шипят. Ну как это можно? Разве такой, как этот Михайлов-Фрунзе, для себя старается? Ведь он для всех живет, а тут как змеи шипят…
Они стояли на мраморных ступеньках подъезда. Странная полутьма — серая, морозная, белесая — окружала их, неуловимо изменяя очертания знакомых домов.
— Не шевелись! — она положила ладонь на его губы. — Я буду слушать, что говорит твое сердце. Какое сильное! Молчи! — Прильнув щекой к его шинели, она замерла.
— Люблю! Люблю! Навек! Навек! — стал ей подсказывать Григорий.
— Уеду! Уеду! Уеду! — печально возразила она и быстро выпрямилась: мимо проходил высокий мужчина в бекеше, в серой каракулевой папахе.
— А, Наташенька! — неожиданно остановился он. — Здравствуйте. Мама дома? — Его глаза с недобрым интересом остановились на Грише. — Эх, молодость, молодость! И мороз ее не берет… — И он скрылся в подъезде.
— Это тот самый генерал, знакомый отца — Авилов. Он-то больше всех и уговаривает маму уехать от большевиков, обещает ей свою помощь… Гришенька! Я пойду, а то он наговорит на меня маме, чего было и не было. До встречи! — Она поцеловала Григория в щеку и побежала наверх. Оглянулась, помахала рукой и вот уже исчезла за поворотом лестницы.
Если бы они знали, сколько событий, и каких событий, вторгнется в их жизнь после этого расставания!..
На медной дощечке выгравировано: «Н. М. Турчин». Наташа открыла хитроумным ключом высокую дубовую дверь и вошла в прихожую. Рядом с шубой матери висели мужские пальто: бекеша Авилова и два других — одно с бобровым, другое с каракулевым воротником.
— Кто там? Наташа? — услыхала она голос матери. — Заходи, деточка!
В большой комнате с тремя зашторенными окнами стояла ореховая мебель, обитая розовым шелком. Весь пол устилал богатый персидский ковер. В углу громоздилась красного дерева горка со старинным саксонским фарфором, в другом углу — рояль. На стенах висели картины в тяжелых золоченых рамах.
Рядом с матерью на диване сидел пожилой, незнакомый Наташе человек в черном костюме. Авилов в углу стоял с другим, тоже незнакомым Наташе, темноволосым мужчиной отличной выправки. «Какое красивое и неприятное лицо», — подумала девушка.
— Знакомься, доченька. Это мистер Уильямс из Лондона, большой друг нашего отца.
Сделав книксен, Наташа пожала его крепкую руку.
Надеюсь, у отца вашего нет поводов расстраиваться из-за своей милой дочери… — добродушно произнес англичанин без каких-либо даже признаков иностранного акцента.
— Штабс-капитан Безбородько! — представил Авилов своего соседа.
Подтянутый сухопарый брюнет лет тридцати подчеркнуто вежливо склонил перед Наташей голову и четко сдвинул каблуки. Она сделала быстрый книксен и перед ним. Безбородько пристально посмотрел ей прямо в глаза.
— Деточка, вот тебе письмо от папы, можешь почитать его у себя, у нас тут серьезный разговор, не для маленьких.
Наташа молча вышла к себе, не затворив, однако, дверь в гостиную. «Нет, мамочка, сколько ты ни молодись, а я уже не маленькая и судьбу свою знать хочу!»
Первым заговорил англичанин:
— Смею заметить, миссис, что ваша дочь удивительно хороша. Я сказал бы — подлинная русская красавица в духе Васнецова. Очевидно, мягкий, ласковый характер?
— Мягкий? Ласковый? — Мать саркастически рассмеялась. — Вероятно, мистер Уильямс не имел счастья воспитывать собственную дочь? Э, да что тут рассказывать, это надо самому пережить. А сейчас еще с большевиками завела знакомство, ходят вокруг какие-то подозрительные субъекты, того и гляди обворуют!
— Вот как? Тем больше имеется у вас оснований прислушаться к мнению своего благоверного супруга. У нас по достоинству оценили его знания. Он очень настойчиво просил меня переправить вас с дочерью на территорию, занятую нашими друзьями, откуда вы свободно можете ехать в Лондон.
Я продолжу доводы господина Авилова, принимающего столь большое, как я понял, участие в ваших делах. (Послышалось недовольное хмыканье Авилова.) Разумеется, чисто дружеское участие, господни Авилов? Ну, я шучу, шучу! Или у вас большевики отшибли чувство юмора, господа? Итак, вы узнали сейчас о тех боях, которые, возможно, произойдут за Петербург и, возможно, будут идти на его улицах. Это опасно, мадам. Надо решаться!
— О Господи! — голосом, полным отчаяния, произнесла мать. — Бросить все, ехать на край света, поймите меня…
— Госпожа Турчина! Мы хорошо понимаем вас, но мы понимаем также и чувства вашего мужа, крупного инженера и очень ценного знатока артиллерийского оружии, в том числе морского. Его спокойствие — это важное государственное достояние. Мы гуманисты, люди цивилизованные и не можем далее волновать этого человека!
— Надежда Александровна! — горячо заговорил Авилов. — Пожалуйста, выслушайте меня. Единственный случай! Господин Безбородько в ближайшее время получит в свое распоряжение вагон первого класса. Направление Самара — Уфа. Упакуйте все ценное в чемоданы. Вам с дочерью предоставляется целое купе. Из Уфы с помощью верных людей вы переедете на лошадях линию фронта и попадете в расположение войск адмирала Колчака. Далее, через Омск вы добираетесь до Владивостока, а затем — в Лондон. Соглашайтесь, Надежда Александровна!
— Ах, господа, столько интересных мужчин против одной слабой женщины.
— Не против нее, а за нее, мадам, — сильным веселым голосом возразил Безбородько.
— Ну ладно, я согласна, согласна…
— Вот это деловой разговор, — удовлетворенно произнес Уильямс. — Мой старый друг господин Турчин будет долго пожимать вот эту мою благородную руку. Разрешите считать вопрос улаженным. Господин Безбородько будет держать вас в курсе событий.
— Господа, вы уже уходите? А как же чай?
— В следующий раз, мадам! В следующий раз. — Мужчины галантно целовали ручку Надежде Александровне. Вскоре за ними хлопнула дверь.
— Наташенька! Чай пить!
Девушка порывисто вошла в гостиную.
«Господи, как быстро летит время! — подумала мать. — Где мои семнадцать лет?.. И до чего ж она хороша в самом деле! Какая стать, какие глазищи… Нет, конечно, здесь ее оставлять нельзя, среди этого хамья, всплывшего на поверхность. Надо ехать. Это неизбежно!»
— Мама! Я все слышала. Я никуда не поеду.
— Да? — Надежда Александровна хладнокровно оглядела дочь. — Очень интересно. Это что же тебя студентик твой, социаль-демократ, локти залатанные, так научил разговаривать с родной матерью?
— Не поеду! — топнула ногой Наташа.
— Сколько же можно быть такой глупой? И неблагодарной? — Глаза матери облили Наташу нескрываемым презрением. — Все романтикой живешь? Идеалами? В куклы играешь? А где они — идеалы? Кругом шкурники, бандиты, спекулянты, крикуны. Каждый норовит ближнего заглотнуть. Нет уж, мы за себя постоим. Голыми руками нас не возьмешь! Перестань плакать, вытри глаза. И запомни: будет так, как я сказала! Ишь, заневестилась…
Надежда Александровна погасила свет в гостиной и гневно проплыла мимо дочери. Наташа упала на диван и безутешно зарыдала. Она не могла вспомнить дня, когда мать приласкала ее, прижала бы ее голову к своей груди. Отца она не видела уже четыре года, — он принимал за границей оружие для русской армии и флота. После окончания гимназии Наташа хотела пойти на учительские курсы, но мать энергично и непреклонно заставила ее поступить на курсы стенографии и медицинских сестер: это было модно в избранном кругу — даже царица и великие княгини посещали военные госпитали.
А тут Гриша, такой чистый, такой искренний, так увлеченный высокими идеями, и его приятели — студенты и рабочие, — и кружок политической агитации в старом домике, у отца Володи Фролова, где они вместе с Гришей занимались и даже — шутка сказать! — выступали, — все это было так непохоже на пустой, фальшивый мир ее прежних знакомых, что лишиться этого — все равно, что лишиться свежего воздуха, лишиться счастья.
Плачет, содрогается в рыданиях Наташа. «Надо бежать, — мелькнула у нее мысль. — Но куда?» И как бы отсекая даже предположение об этом, мать начала закрывать на ночь все сложные и хитрые запоры. Резко проскрипели крюки, вгоняемые в тугие гнезда. Напевая французскую песенку, Надежда Александровна проследовала в спальню, мельком глянув в темный провал гостиной.
«Я лучше знаю, в чем твое счастье, милая», — холодно и уверенно подумала она.
27 декабря 1918 года
Петроград
Не в первый раз шел на конспиративную встречу Безбородько, но редко когда испытывал такое чувство близкой и реальной опасности, зябкое ощущение провала, как сейчас. Весь его профессиональный опыт подсказывал, что подпольные собрания с большим числом разношерстных участников — дело почти наверняка гиблое. Сегодня же в особняке на Фонтанке, как он знал, соберется около трех десятков людей, самых разных по своим взглядам, профессии и общественному положению. Организаторами собрания были эсеры, но кроме них были приглашены монархисты, кадеты, а также несколько лиц, не связанных никакой партийной дисциплиной. «Цвет нации! — злобно думал Безбородько. — Болтуны, оратели, словоблуды! Как затеют свои умные споры о принципах, да с криками, да с битьем в грудь, тут и бери их, разлюбезное чека, голыми руками!» В сумерках его смуглое лицо за поднятым воротником стало вовсе темным, лишь остро поблескивали глаза. Его несколько успокаивало лишь то, что многие участники собрания были платными агентами сэра Уильямса, а уж этот серый волк, как успел понять Безбородько, не из тех, кто терпит пустопорожние словеса и брезгует маскировкой.
Однако на бога надейся, а сам не плошай! Безбородько круто свернул в подворотню на Николаевской улице и, расстегнув пальто, стал тщательно поправлять теплое, кашне. Прошло несколько минут, мимо никто не прошел. Безбородько застегнулся, еще выше поднял меховой воротник, перевел свой заслуженный безотказный браунинг в кармане на боевой взвод и вышел на улицу. Кругом никого. Он пошел на Загородный проспект, завернул на Гороховую, затем на набережную Фонтанки. То завязывая шнурок на ботинке, то отворачиваясь от ветра, чтоб закурить, то неожиданно сворачивая в подъезды, он убедился, что слежки нет. Тогда, ускорив шаг, он направился по указанному адресу. Парадный вход был закрыт, надо было идти через двор. На ящике у ворот сидел, завернувшись в тулуп, дворник. Зорко глянув на Безбородько, он спросил:
— Вам куда, господин хороший? — Это был обусловленный пароль, но Безбородько не предполагал, что спрашивать будут уже на улице.
— Я на именины к Луизе Казимировне, — повеселев, ответил он. «Неплохо, неплохо! Иностранец-то работает солидно». Тошнотворное чувство страха сразу притухло.
— Проходите! Под аркой ворот, налево. — И «дворник» трижды нажал кнопку звонка. При приближении Безбородько дверь открылась. Он вошел и оказался зажатым между двух молодых людей хорошей офицерской выправки. Безбородько улыбнулся совсем весело.
— Что вам угодно? — был задан с каменной вежливостью вопрос.
— Я приглашен на домашнее торжество.
— Кем?
— Моей кузиной, — ответил Безбородько улыбаясь. Лицо спрашивающего осталось отчужденно суровым, и матерый разведчик с облегчением почувствовал себя в почти полной безопасности.
— Проходите на второй этаж, там можно раздеться.
Безбородько бодро поднялся наверх, сдал горничной пальто и меховую шапку, взял девушку за пухлый подбородок, с интересом всмотрелся: «Ей-ей, ничего…» Горничная потупила лукавые глазки: «Что это вы, право», но потом кокетливо и многозначительно улыбнулась ему. «Так-так». Он поправил перед зеркалом пробор и вошел в зал, откуда доносился шум голосов, женское ленивое пение под гитару.
На мягких креслах и диванах сидели мужчины и женщины. Безбородько наклоном головы отдал общее приветствие и прошел вдоль стены в угол, стараясь не привлекать ничьего внимания: опыт научил его прежде всего составлять общее мнение, а уж затем вести себя по обстановке. Среди присутствующих сразу же бросались в глаза двое: крупный мужчина с широкой пухлой грудью и темной волнистой шевелюрой («Уж не завивается ли?» — мелькнуло у Безбородько), он наигрывал на гитаре, подчеркнуто влюбленно глядя в глаза поющей женщине и беззвучно шевеля ртом вслед за нею, — и эта женщина, грациозная брюнетка лет двадцати пяти, с яркими губами, одетая в желтое парчовое платье. «Так вот, значит, вы какие», — подумал Безбородько — он узнал их по фотографиям, показанным ему Авиловым: эсер-боевик Семенов и его гражданская жена Нелидова. О Нелидовой Авилов говорил как о женщине умной, образованной и — опасной, способной увлечь любого мужчину. Происходила она из семьи самарских помещиков.
На диване сидел лысый мужчина лет пятидесяти в черной визитке — Безбородько узнал и его по карточке: эсер Сукин — видный специалист по организации мятежей среди крестьянства. Его брат командовал корпусом у Колчака. Сукин любезничал — корректно и по-светски — с двумя бесцветными дамами. «Нет лучше для технической работы в чужих штабах, чем такие незаметные божьи коровки», — внутренне одобрил их облик Безбородько.
У рояля стояла группа мужчин, также известных ему по фотографиям и характеристикам Авилова: одетый с иголочки высокий седеющий брюнет, в прошлом полковник царской армии, ныне интендант Красной Армии Грушанский; щеголеватый и сдержанный в жестах Гембицкий, генштабист, бывший штаб-ротмистр, кадет по убеждениям; эсер Хорьков — по кличке «черный студент», работающий среди студентов. Остальных участников «домашнего торжества», одетых под рабочих, мелких чиновников, студентов, Безбородько не знал.
сильным грудным голосом пела Нелидова, глядя на Семенова, а его подвижное лицо самозабвенно вторило каждой строке романса.
Раздались аплодисменты, крики «бис!», «браво!». Нелидова опустила глаза, глубоко вздохнула. «А дамочка-то и впрямь по всем статьям взяла, — решил Безбородько, глядя на ее смело обнаженную грудь, — надо бы с ней познакомиться поближе, хм, поближе…»
Нелидова как бы вскользь, не видя, глянула на него и озорно спросила у Семенова:
— Ну что, Сашенька, твою любимую?
Он согласно кивнул головой, взял несколько аккордов, и Нелидова широко, раздольно запела:
Из внутренних комнат появился Авилов. Неслышно ступая, он подошел к Безбородько и шепотом позвал за собой. Безбородько кивнул и направился за ним, пристально посмотрев на Нелидову. Она подняла на него смеющиеся глаза, едва заметно подмигнула.
Авилов закрыл дверь и обратился к вытянувшемуся перед ним дежурному — молодому суровому атлету:
— Поручик, в кабинет больше никого не пускать. В крайнем случае вызывать только меня. Сигнал тревоги — один длинный звонок.
— Слушаюсь! — Офицер, повернувшись по-уставному, вышел. Авилов запер за ним дверь.
В глубине огромной комнаты, погруженной в полумрак, сидело двое. Пахло дорогой сигарой. Авилов и Безбородый также сели в глубокие кожаные кресла.
— Как будто собрались все, с кем я хотел побеседовать особо? — спросил Уильямс.
— Да, сэр. Можно начинать, — ответил Авилов.
— Господа, — начал Уильямс, — срочность вашего вызова объясняется неожиданными и чрезвычайно важными событиями, которые произошли в Москве. На днях в Кремле Ленин высказал свои соображения о возможности считать Восточный фронт с весны следующего года главным фронтом. Все вы понимаете, что это затруднит генеральное наступление войск его высокопревосходительства адмирала Колчака, который наконец-то должен разгромить главные силы большевизма и вернуть вам, истинным патриотам, вашу поруганную родину.
Поделиться книгой: