– Ты что, чмо, издеваешься? Кто зелёной ниткой красный погон пришивает?!

Не зря Хайрулов с самого первого дня получил кличку Мамай. Тут ведь дело не только в его татарском происхождении – злючий он был, и порядки устанавливал не легче чем под игом у Золотой Орды. Застроил весь взвод, потом продемонстрировал строю Филову работу, со злобным треском отодрал погоны и петлицы и заставил всех отжаться от пола раз по двадцать, а потом пришиваться по новой. С этого момента все нитки у Фила были подписаны, и проколов больше не случалось. Не зря мама запрещала Феликсу собирать помидоры – красный с зелёным путать нехорошо! Курсанты-десантники, за исключением нескольких прыжков с парашютом, никак не отличались от остальных «сухопутчиков» и носили красный погон. Ещё были «летуны», курсанты, учившиеся на лётных врачей – у этих погоны были небесной синевы. Ну и «мореманы», будущие флотские военврчи, эти были одеты в матросскую форму. Близость факультетов быстро распространила морской сленг вроде бы непричастным к этому «летунам» и «сухопутчикам» – домики стали «кубриками», полы «палубой», тазы «обрезами», а столовка «камбузом».

Наряд по камбузу был самым неприятным – на мойке в кипятке до волдырей обжигали себе руки, а потом едко пахнущий щёлоком порошок-посудомой разъедал раны. Да что вообще на КМБ приятного? Полдня маршируешь на плацу, а остальные полдня занимаешься какой-то ерундой, в виде бесчисленных уборок территории и наведения порядка в кубрике. После наведённого порядка обычно следует донаведение порядка, и так до бесконечности. Сержант надзирает с нравоучениями, что при нормальном мытье полов по лицу обязан катиться пот, а с пола должна смываться краска до дерева. Пот катился, и краску смыли. Но на этом пот не кончался – в перерывах между уборками бегали кросс или как-нибудь по иному насиловали свои организмы на физо. Если заставят читать Устав, то это отдых, правда наверняка заснёшь, а заснул – немедля пойдёшь мыть туалеты. Ещё надо орать патриотические песни, немного стрелять из автомата, копать ямы и тут же их закапывать, козырять дуракам-сержантам и вообще кому ни попадя, и гнобить, гнобить, гнобить. Свой протест гнобить. Доводить себя до состояния бездумного раба, некой машины, в которой запрограмирован десяток команд, с вводным модулем «так точно!» и «есть!».

Портянки научились мотать – потертости и волдыри постепенно исчезали. До памятника, дота Типанова (а это шесть кэмэ), уже бегали не падая. Руки от лопат, гирь и турничной перекладины стали как у рудокопов, кожа забурела и покрылась многочисленными ссадинами, под обломанные ногти, казалось навсегда въелась грязь, пальцы в страшных болючих заусеницах, ладони с толстенными мозолями, о которые смельчаки тушили сигареты. Глядя на них, трудно верилось, что через полтора десятка лет некоторые из этих рук будут ловко раздирать спайки клапанов в живых сердцах, восстанавливать кровоток в мозгах, а то и под микроскопом невидимыми тонюсенькими нитями пришивать чьи-то другие, оторванные руки. Многим рукам такого не дано, им суждено денно и ношно долбать клавиши печатных машинок, рожая очередные научные перлы, а некотрым выпадет лишь козырять и сжимать стаканы с казёным спиртом. Каждому своё, но это в каком-то нереальном будущем. В реальном настоящем пока всем всё одинаково.

Раз в неделю водили в баню, а по субботам водили в клуб. В клубе крутили какое-нибудь дрянное кино, три четверти его не смотрело, а моментально проваливалось в сон, развалившись на деревянных неудобных креслах тёмного кинозала. Усиленно стали учить присягу, КМБ подходил к концу. Перед присягой маршировали больше обычного и дольше орали песни. Как-то присев просто так в курилке некурящий Фил стрельнул сигарету. От табачного дыма закружилась голова, но пришло некоторое, уже порядком затоптанное ощущение собственной крутости. В первый свободный момент Фил сбегал в «чипок», маленький военторговский буфет-окошко, и там купил себе пачку «Беломора». Он будет как все, он начнет курить. Курить он начал, по началу совершенно без удовольствия, чисто из солидарности к окружившей его «взрослости». Терпкий табачный дым драл голосовые связки, без того сорванные громким пением, и в результате Фил сильно охрип.

Наконец загрузились в автобусы и уехали в Ленинградский «Пентагон», как на академическом слэнге называлось курсантское общежитие, по форме реально напоминавшее знаменитое министерство обороны США. Разобрались с кроватями в казарме, сходили строем на склад за новой формой, опять подшивались до поздна. Затем смотр в парадной одежде. По каким-то семейным обстоятельствам, начальник курса, которым оказался тотже майор-проныра по фамилии Коклюн, привёл на это курсовое построение свою маленькую дочку. Все как положено застроились, заровнялись, засмирнялись, доложили, отчитались. И тут дитё, что рядом с начальником стояло, громко так всему строю и заявляет: «А вы все ГОВНЫ!» Видать, дома наслушалась папочкиных разговоров. Сквозь едва сдерживаемый смех, Коклюновым подопечным стало понятно, какого мнения о них придерживается родной начальник.

Всё, завтра присяга, а с ней и воинская ответственность с присвоением звания «рядовой». На присяге Фил по рыбьи широко открывал рот, из-за посаженного горла его осипшых слов почти не было слышно. Вот автомат передан следуюшему, шагом марш к столу, там Фил размашисто подписывается перед только что зачитанным текстом. И на хрена его было учить наизусть, если всем с листа читать дают? Наверное так надо для серьёзности момента. Бахнул оркестр, и новоиспеченные вояки впечатали бодрым строевым мимо трибун стадиона Академии, где сидело начальство и многочисленные родственники. Послезавтра первое сентября, первый учебный день курсанта-медика.

– Три года крематорий (Глава 5)

На следующий день всех погнали в библиотеку за книжками. Ой, маманя родная!!! Разве ЭТО возможно прочитать?! Про выучить вообще молчим. Многотомный анатомический атлас Синельникова – да ведь каждый том по размеру с Большую Советскую Энциклопедию. Учебник Анатомии Привеса – тридцать на сорок сантиметров, толщина сантиметров двенадцать, страниц этак восемьсот с гаком. Половина текста состоит из названий по-латыни, которые надо знать. Учебник Анатомии Тонкова – формат такой же, страниц много больше, текст более мелкий. А ещё всякие там Истории Партиии, учебники латинского языка и бесчисленные мелкие кафедральные книжки по физикам-химиям. А ещё Ленин, Владимир Ильич. Чёрт возьми, ну это уж точно читать не будем – парень 53 тома умудрился накатать. Хоршо, что помер рано, дожил бы до седин ныне здравствующего Ильича, то наверное было бы все сто пятьдесят три. Кстати о нынешнем Ильиче не забыли – работы Леонида Ильича Брежнева и материалы последнего партийного съезда тоже в списке обязательных учебных пособий.

Книжки рассовали, выспались, и началась первая лекционная неделя. Халява. Это не уроки, сиди себе и слушай по три лекции в день. Феликс времени не терял, он учился эти лекции конспектировать, то есть как можно более быстро и подробно записывать. Школьный почерк для такого дела подходил плохо, на глазах почерк стал меняться, приближаясь по виду к помехам в телевизоре, и вскоре стал читабелен только для него самого. То есть началось формирование настоящего медицинского почерка. После шестичасовой неприрывной писанины рука болела, как у первоклашки. На последем часу, когда рука уже окончательно не могла писать, Фил решил чуть подшутить над сержантом Мамаем-Хайруловым, расквитаться за случай с демонстративным отдиранием погон. Как и все сержанты, Мамай поступал из армии, где по своему званию и выслуге числился старослужащим, и согласно своему «дедовскому» статусу он из своей пилотки всегда что-то модное делал. Фил стащил у него пилотку и не торопясь (полчаса лекции впереди), обстоятельно, мелким, почти фабричным стежком зашил её своей подписанной зелёной ниткой. Конец лекции. Встать, смирно и все дела, до свидания, товарищи курсанты. Мамай берёт пилотку, пытается её раскрыть, чтобы надеть на голову – зашито. Переворачивает, пытается открыть – зашито! На лице недоумение. Опять переворачивает – зашито. Брови на лице лезут аж к границе роста волос, благо недалеко, а в глазах: «Замуровали, демоны!» Ещё раз лихорадочно крутит и уже вслух: «ЗАШИТО, бля!!!» В общем, по разным свидетельствам очевидцев сержант перевернул пилотку от четырёх до шести раз, пока догадался. Причем Филу лично вспоминается скорее шесть, чем четыре.

Наконец пошли первые уроки. Мозги от дьявольской латыни порой влетали в ступор, как зависнувший компьютер – все проклинали этот мёртвый язык. Фил завёл малюсенький блокнот, куда выписывал слова и термины, а потом доставал его из кармана в любом месте, за исключением моментов, требовавших хождения по сложным траекториям. Соблюдая прямолинейное движение, например при хождении строем, он смело читал свой рукописный фолиант-"лилипутик". Пошли первые оценки, на удивление хорошие.

Вот первое занятие по нормальной анатомии. Да пока только кости, вон кучки позвонков на главном мраморном столе, но в класс входить страшно – вокруг полно «консервированных» трупаков, которых потрошит второй курс. Второкурсников сейчас в классе нет, и первокуры хозяева положения. Страх перед двойками быстро пересиливает страх перед мертвецами, а мальчишеское любопытство толкает их немножко поисследовать. В одном из классов стоят ванны Гайворонского – этакие гробы, залитые специальным раствором. Открой крышку и покрути ручку – из мутной «водички» на решётке всплывает мёртвое лицо, затем и всё тело. Эти трупаки уже полностью «разделали», кожи и жира на них нет, видны каждая мышца, нервик, сосуд. На блестящих столах из нержавейки лежат обычные трупы, скромно прикрытые белыми простынками. Чтоб не разлагались, кровь из них слита как из туши на бойне, а вместо неё в сосуды каждого вкачано ведро формалина. Запаха тухлятины нет. Почти. То есть он присутствует, но резкая формалиновая вонь перешибает трупную. На первом перерыве, как только вышел старлей-препод, аккуратненько и боязливо, пока только пинцетом, Фил открывает одно из тел в их классе. Ух ты – баба! Все собираются вокруг, с интересом комментируют увиденное. Лет этак под тридцать, кожа в татуировках, зечка наверное.

Почти все трупы в Академии зековские. Такие трупы идут за первый сорт, сравнительно молодые мужчины и женщины, мускулатура выражена, а жира мало. Трупаки гражданских медов хуже – в основном старики. Группа ставит самого зашуганного у дверей предупредить на случай о появлении офицера, и продолжает исследования дальше. Ты сиськи открой! Ой какие, фу-у-у! На лицах отражется двоякое чувство – некое смешение крайней брезгливости и неподдельного интереса с вполне очевидной сексуальной окраской. Нет, никакой некрофилии здесь нет, просто большинство наших семнадцатилетних мальчиков голое женское тело рассматривают впервые в жизни. Раздаются откровенные сожаления, что баба мёртвая, была бы живая, то за такие буфера можно бы и подержаться. Ну вот покрывало полностью снято. Все собрались у ног трупа, коментируя наружные женские половые органы. «Вот это да-а-а» и «фу-у-у» звучат от всех одновременно и в равных количествах. Наконец любопытство удовлетворено, брезгливость берёт верх, труп снова прикрывают. Закрой глаза, и перед ними сразу появляется эта увиденная часть. Похоже аппетита на обеде не будет. Один парень стоит бледный, видать совсем не хорошо ему от такого лицезрения. Хотя всем остальным вроде как и наплевать… Никто никого специально не учил, чтоб трупаков не бояться. Вроде как уже и не страшно. Нет, ещё страшно – одному в такой класс заходить пока очень даже не хочется.

День ото дня страх улетучивается. Натуральные человеческие кости и черепа больше не вызывают содрогания, когда берёшь их в руки. Кости запросто выдаются на дом для самоподготовки. Перед сном их вертят перед глазами, стараясь запомнить бесчисленные анатомические образования, а потом, чувствуя, что засыпаешь, просто суют под подушку и спокойно спят до утреннего противного треска загоревшихся люминисцентвных ламп, сопровождающихся ненавистным криком дневального «Курс! Подъё-о-ом!!!». После скелета начинаются связки, количество вложенной инфрормации уже кажется превысило возможности мозга. А ещё физика и химия, там правда полегче – учить много приходится, но кое-где можно выехать на элементарной логике. А вот История Партии… Тут логика бессильна. Тут требуется классовая убежденность в правоте социалистического выбора. Фил по началу пытался учить ИП, как обычную науку, но как-то сам нарвался на кучу противоречий в самом обычном учебнике для военных училищ, и с дуру спросил об этом своего преподавателя, полковника Гудкова:

– Товарищ полковник, а почему если к семнадцатому году уже сформировался левый троцкистский уклонизм, то в восемнадцатом самого Троцкого единогласно поставили руководить строительством Красной Армии, то есть на вторую должность в государстве, после Ленина?

– Товарищ курсант! Это идеологическая диверсия!!! Да в военное время я бы вас расстрелял у заднего колеса вашего «Уазика»! Да как вы вообще можете! Нет, вы посмотрите как низко упала политическая сознательность! И это будущий офицер! Позор!

Вопрос полковнику Гудкову обошелся Филу дорого – первым экзаменом на зимней сессии шла злополучная История КПСС. Феликс ответил на твёрдую пятерку, может даже его ответ был лучшим во взводе, но не имеет права такой политически незрелый элемент получить «отлично» по Истории нашей Партии. Гудок, скрепя зубами, вкатил Филу четвёрку. Так и осталось это «хорошо» первой оценкой и единственной четвёркой в Филовой зачётке за все оставшиеся шесть лет. Остальные отметки разнообразием не баловали – короткие «отл».

Однако кроме уроков много времени приходилось тратить что называется в пустую. Главным хронофагом (времепожирателем по-латыни) были различные наряды и хозработы. Один замполит факультета, проповедник победы революционных идей над здравым смыслом, полковник Василий Кононов видит в таких мероприятих толк. Если судить по его речам, то это самый главный воспитующий момент в курсантской жизни. Сегодня замполит разошёлся не на шутку, в пылу заявив, что хозработа важнее для курсанта-медика, чем анатомия. Мол первая воспитывает волю, а вторая же просто наука, каких много. И вообще наука ничего не воспитывает, а просто учит, да и то плохо. Вот Партия учит хорошо – социалистический труд на благо всего общества создаёт нового человека. Во как! Прям те новая эволюция. С этими словами замполит благословил всех вместо уроков идти разбирать старую кафедру Паразитологии. Там Фил нашёл здоровый полый кирпич, ещё дореволюционный, с ятями. С двух сторон было написано «КОНОНОВЪ». Курсанты посмеялись, кто-то предложил туда насыпать земли и посадить дубок. Дубов рядом было порядочно, быстро отыскали проросший желудь. Принесли дубок на курс, поставили на подоконник словно комнатный цветочек. Курсанты о нём заботились, поливали, пока Вася Кононов не нашёл своего однофамильца при очередном шмоне. Видать в спешке забыли спрятать реликвию. Замполит орёт, мол, что это? Феликс было пустился в какую-то пространную лекцию об японском искусстве, экибана-бонсай… И улетел этот натюрморт с третьего этажа об асфальт, как граната во врага. Замполит намёк слишком близко к сердцу принял.

Однако акт вопиющего вандализма не остался безнаказанным – Феликс решил отомстить «красному попу» за погибшего любимца. Так как именно у его кровати находился злополучный подоконник с именным кирпичём, то доказать свою непричастность Филу не удалось, и он получил от замполита наряд вне очереди. С ним за компанию в наряд поставили Изю, Игорька Сафронова, тоже залётчика-внеочередника. Залетел Изя по-дески – на рубильнике. Незадолго до шмона послал его старшина Абаж-Апулаз открывать боковой вход – курс со столовки встречать. Сафронов вход открыл, стоит, ждёт, а курса всё нет. И обнаружил он на стене здоровый железный ящик с ручкой. От нечего делать Игорь этот рычаг дернул вниз, а оттуда сноп искр! Курсант сразу в неописуемый восторг пришёл. И делал салют еще минуты три, всё равно от скуки маяться. За этим увлекательным занятием его и застали Образец и Кашалот, оба генералы – начальники факультетов сухопутчиков и мореманов. Они бегали по всему расположению, пытаясь найти причину ритмичных перебоев с электричеством – рычаг-то был рубильником, отключавшим ток сразу во всех кабинетах начальства. С генеральского слова Изю заступили в наряд повторно, да и не один раз. Понятно, такое тоже требовало мести. К сожалению кабинет Кашалота оказался неприступен, а вот кабинеты замполита Кононова и генерала Образцова дежурный ночью открыл и как нельзя кстати пригнал Изю с Филом там убираться. Во время уборки ребята тихонько открутили розетки и спрятали в тех дырках сырые яйца. Дней через десять яйца протухли и у начальства такой аромат в кабинетах стоял – хуже, чем в морге на Судебке! Генерал с полковником искали-искали, что воняет, да так и не нашли.

В ночь «диверсии» у Сафронова шёл уже третий наряд вподряд, и он порядком вымотался от постоянного недосыпания, да и Феликс вместо драгоценных минут сна среди ночи по генеральским розеткам лазил. К концу наряда сил у них почти не оставалось, вот и прохалявили слегонца – толчки не помыли. А наряд у них принимал тот же старшина Абаж-Апулаз и сержант Клизьма. Заходят, значит, они в туалет, а там всё засрано! За такую борзость Абаж-Апулаз грозится ещё нарядов вне очереди влупить, а Клизьма обещает припахать курсантов «на донаведение порядка» не приседая часов этак до трёх ночи. От такой перспективы Феликс пожух, а у Игоря вообще дополнительные наряды, как смертный приговор – и так учёбу вконец запустил. Он и спрашивает:

– Товарищи командиры, что бы вам такого сделать, чтоб вы от нас отцепились?

– Вот если подашь нам ананасов в шампанском, то простим. Вам пятнадцать минут, время пошло! – в издёвку закомандовал Абаж-Апулаз.

Ну какие могут быть ананасы в шампанском ночью в советском Ленинграде, да ещё в курсантской казарме?! И Феликс, и Игорь тогда в жизни вообще ананаса то не пробовали. Но тут случается чудо – через пятнадцать минут приходит Сафронов и несёт два стакана тонкого стекла, где в шампанском плавают свеженарезанные кусочки ананаса. Командиры от такого поворота обалдели и наряд приняли с грязным туалетом, а Игоря на все оставшиеся шесть лет Изей прозвали с лёгкого словца старшины:

– Нет, ну ты, курсант, точно еврей – так выкрутиться славянину невозможно!

Оказывается, Изя прямо в форме пробрался в валютный бар гостиницы «Ленинград», где умудрился разжалобить бармена. Тот пожалел военного, забесплатно сделал ему коктейли и отдал вместе со стаканами. Гостиница рядом, вот он и управился за пятнадцать минут.

Справедливости ради надо заметить, что не все замполитовские мероприятия были рабски-трудовыми или мозгопромывочными, кое-что было вполне приятным. Например культпоходы – от экскурсий на «Аврору» и по другим местам «колыбели революции и боевой пролетарской славы», до выходов в цирк или на концерты. В ближайшее воскресенье увольнений не будет – Феликс со всем курсом идёт слушать хоровое пение. Дяди в возрасте с животиками, но в форме рядовых здорово поют патриотические песни, хотя конечно всё равно лучше бы в город сбегать, кинушку посмотреть, со студентками побалагурить или просто пивка попить. Когда шли строем с концерта, произошёл один забавный случай. Самый длинный на курсе Витька Закриничный, по прозвищу Какря, как положено топал в первом ряду, и как не положено вертел головой по сторонам, разглядывая прохожих девочек и… И провалился в открытый канализационный люк! Вылезает по шею в дерьме. Пришлось Какрю в середину строя ставить, чтобы народ в центре Ленинграда не пялился. А он, зараза, идёт, из-за роста своего как тополь на Плющихе выделяется и говном воняет. Курсанты в строю орут: только к нам не прикасайся! Потом прям в шинели пошёл в душ мыться, его дневальный на курс не пустил.

Вообще с Какрей всегда забавные случаи постоянно происходили толи от его излишней долговязости, то ли от безалаберности. Например только вчера майор Коклюн застроил весь курс и в назидание поведал историю о вреде излишнего служебного рвения. После лекций у первого курса полным ходом шла санитарная практика. Выпало Какре напару с другим курсантом по кличке Тубус отрабатывать эту практику в клинике Факультетской терапии. В эту клинику по скорой с астмой поступает бабка, а лифт как назло ушёл. Бабка кашляет и задыхается, вот скорости ради Какрик с Тубусом решили лифта не дожидаться, а на носилках бабушку бегом на четвёртый этаж по лестнице дотащить. Так вот, бабка у них с носилок вылетела, сломала себе руку, пару рёбер и заработала сотрясение мозга. Короче, тормознули бабушку на первом этаже, в смысле в хирургии оставили, а Коклюна вызвали на ковёр за нерадивых курсантов.

У Фила тоже были забавные моменты на санитарной практике. Достаточно вспомнить одного полковника КГБ, который на кафедре Курортологии профилактическое лечение получал, а через день после выписки оказался в Военно-полевой хирургии. Этому мудаку на Курортологии нарзанные орошения прямой кишки делали от геморроя. Ему это эпикурейское удовольствие понравилось, он поехал на дачу и там себе в жопу шланг для полива засунул. Как включил водичку, так и того – весь толстый кишечник разорвало. Едва не сдох от разлитого калового перитонита. Или когда бабку с каловым завалом привезли – запор страшнейший, бабушка неделю не какала. В этот день Феликс дежурил с Шуркой-Ректумом. Они ей всю ночь напролёт клизмы ставили, наконец размыли. Утром Шура входит в палату и орёт:

– Ну что, бабка, просралась!?

– Да, молодой человек, спасибо.

– Вот не хер тебе делать – сидишь дома, дура старая, не двигаешься. Хоть бы дачку завела. Работаешь хоть где, или только на пенсии бездельничаешь?

– Да работаю пока… Я академик-историк, замдиректора Эрмитажа по науке… – бабка скромненько ему в ответ.

Кстати за этот же случай ему кликуху и прилепили, а ведь он сейчас профессор-проктолог. Вот что имя делает – назвали Шуру «ректумом», прямой кишкой по-латыни, и в проктологи вывели! Правда тогда, на первом курсе, Шура был ещё тот профессор… Как-то заставили его оформить титульный лист истории болезни. Как раз поступил на терапию солдат с воспалениём лёгких. Он чёрный был, в смысле настоящий негр. Наверное, мамка в студенческие годы нагуляла, хотя тогда такое было редкостью. В смысле русские негры, а не гулять. Так вот ему Шура в истории болезни так и поставил главный диагноз «русский негр», а в сопутствующую патологию уже записал воспаление. Доцент это увидел, начал смеяться и Ректума позорить. Тот извинился за ошибку, «русский негр» зачеркнул и написал «советский негр»!

На своём курсе Фил не был самым умным, он был одним из самых волевых и терпеливых. Первым вызвался на Анатомии ощипать голову. Тогда на кафедре существовал строгий порядок – в конце семестра у «почиканного» трупака обычной ножевкой отпиливали башку, которую «варили» в специальном растворе. Этот метод назывался ферментативно-щелочной мацерацией, после которой все мягкие ткани легко удалялись анатомическим пинцетом и проволокой. Мацерированную голову можно было взять «на личный череп», но с условием – одну голову необходимо было ощипать для кафедры, а потом сколько хочешь для себя. «Кафедральный» череп Фил щипал на месте, а вот «свой собственный» решил доделать дома, точнее после отбоя, сидя на перевернутом мусорном ведре в туалете казармы. Да ничего особенного – многие так делали. На кафедре он быстро содрал с «варёной» головы скальп и щёки, выдернул язык и глаза, а остальное уложил в целофановый кулек и засунул в портфель. По пути забежал в булочную, чтобы купить белый батон, абсолютно необходимю вещь для желающих учиться до трёх ночи. Ужин в восемь, и через семь часов молодой организм просто помирает от голода.

В булочной не обошлось без курьеза – Филу пришлось уносить от туда ноги так споро, насколько он был способен. Фил не собирался толкать булку рядом с трупной головой, стоя у кассы он просто понял, что забыл свой кошелёк во внутренем кармане портфеля. Открыть портфель, чтоб все увидели человеческую голову, он не мог. Такие случаи с курсантами порою случались, и начальство за них довольно строго наказывало. Поэтому Фил лишь чуть-чуть приоткрыл язычек и в узкую щёлочку затолкал свою руку. Но тут вмешалась тётка на кассе, которой такое поведение покупателя показалось очень подозрительным:

– Молодой человек, а чего вы платите только за сайку, я же видела, что вы большую буханку круглого белого брали – во она у вас в портфеле выпирает!

– Извините, это не хлеб, я брал только сайку!

– Тогда откройте портфель!

– Не открою!

– Он врёт, а ещё и военный! Товарищи! Это вор!

Люди в очереди злобно зашипели, и Филу стало крайне неприятно. Его взяла злость на дуру-продавщицу, и он снова запустил в портфель руку громко говоря:

– Хотите посмотреть – пожалуйста. И хлеба мне вашего не надо – без хлеба поужинаю!

С этими словами Фил выдернул из портфеля кулёк с варенной головой поднёс его к лицу продавщицы. Очередь ахнула. Кто-то тихо, но очень отчетливо в ужасе брякнул:

– Объел то как!!!

Фил кинул голову обратно в портфель и бегом выбежал на улицу. Через витринное стекло булочной было видно, как несколько человек бросились поддержать падающую в обморок продавщицу. Ещё слава богу, что ментам не позвонили и не стукнули на Факультет. О подобных выходках курсантов могут рассказать в любой булочной, что в радиусе двух километров от ВМА, а в этой ближайшей и подавно. Пора бы привыкнуть.

Туалет первого курса – вот где средоточие курсантнской жизни! По Уставу первые сорок пять минут после отбоя надо лежать неподвижно, а затем можно встать, чтобы справить нужду. Но сорок пять минут святые – замри в своей кроватке, и чтоб ни звука. Будет звук – будешь тренироваться «подъем-отбой», по команде выпрыгивать из койки, одеваться «на один чирк» – пока спичка горит, потом так же скоро раздеваться и прыгать назад в койку. Поэтому кому надо читать, то приём прост – ныряешь под одеяло с фонариком, где открываешь учебник и учишь то, на что дневного времени не хватило. Казарма значительно отличалась от солдатской, отсеки без дверей, где спят по восемь человек на обычных «одноэтажных» кроватях. Тумбочка и табуретка на каждого, два здоровых книжных шкафа на восьмерых. Но вот сержанты захрапели, и казарма тихо оживает. Кто-то поплёлся в сортир перекурить. Наиболее стойкие пошли туда же с книгами подмышкой. Тут надо спешить – мусорных вёдер и подоконников на всех не хватит. Ну а самые стойкие крадутся в сортир как разведчики – в их руках зажаты бутылки и стаканы, бухнуть ребята решили. Там же дощипываются черепа, туда же тащатся микроскопы с планшетками – коробочками стекляшек с прокрашенными срезами тканей – их смотрят прямо на грязном полу, ставши у микроскопа раком. Порой туда же несут боксёрские перчатки и устраивают беззвучные ночные бои, там же в полголоса рассказывают анекдоты и моют кости командирам. Бедный дневальный, кому выпала участь стоять в это время – его главной задачей считается шухер, громко закашлять, если проснётся старшина. Прокол ему может дорого стоить – минимум, что гарантируется, это всеобщее презрение, когда соберется вокруг него добрая половина курса и тыкая пальцами хором загудит: «У-у-у, су-у-ука!!!»

Фил щипает череп, бросая ошмётки в толчек. На первом курсе унитазов не положено, вместо них какие-то раковины, над которыми надо восседать на корточках. Рядом пристроились Серёга-Гематома, Петя-Панариций, Валёк-Ульнарий и Ржавый – они мирно распивают уже вторую бутылку беленькой по случаю успешно сданных коллоквиумов по тому же черепу и вспоминают инциденты, что произошли сегодня на Неорганике. На лабораторной Дима-Ви-Газ синтезировал йодистый азот и напитал им промокашку. По идее, сразу как промокашка высохнет, то она должна была взорваться – соединение крайне нестойкое и может существовать только в гидратированной форме, в воде, то есть. Однако обещанного шоу не получилось, подсохшая промокашка взрываться не желала. Тогда синтезировали ещё раз и опять без эффекта. Вообще такой опыт делали подпольно, он в программе не стоял. Просто ингридиенты нужные попались. Уже без надежды на что-либо, «заряженные» бумажки положили на батарею и тут вошли преподы – доцент Колба-Шапиро и профессор Электрон. Ну встать, смирно, продолжаем занятие. Короче, как только те пускаются в научные дебри и тонкие материи, так просохший йодистый азот начинает взрываться. Не сильно так, а громко трещать, как пистоны. Доцент рядом сидел, а ума не хватало понять, что это не батарея трещит – с дуру вызвал сантехника. К концу занятия пришёл работяга, склонился над батареей, да стукнул по бумжке разводным ключём. И тут ка-а-ак ё… Ну, бабахнет! Сантехник отпрыгнул, а преп в истерику и, наоборот, к батарее. От взрыва бумажка слетела, и препод на неё наступил, понятно она ещё раз как ебанёт! Препод как подскочит! И всё замерло. Сантехник первым очухался, выматерился и злющий ушёл, доцент же с прфессором давай на курсантов наседать. А курсанты что? Ничего не знаем! Да, лежали там какие-то бумажки, мож то вы на кафедре тараканов травите, мы то при чём? Короче, вроде замяли… А потом Дима Ви-Газ вообще чуть кафедру не спалил, когда у него эфир с кислотой на столе взорвался… Тут уж, думаем, доцента Колбу точно с инфарктом в Госпитальную Терапию свезут, а бедный профессор Электрон едва лекции не отменил из-за острого приступа заикания. Нет, стука на курс не было – пара человек с бананами за лабу ушла и всех дел. Обошлось, в общем. Всё же Неорганика либеральная кафедра…

– Фил, хватит тебе над бывшим человеком издеваться. Или ты его на праздник Жопы готовишь, ну когда Норму сдадим, тогда «академики» черепа со злости бьют?

– Сам дурак. Это мой череп. Я его спилил с того трупа-великана, что в нашем классе у окна лежал. Вырасту большой в кабинете у себя поставлю над шкафом со спиртом. И чтоб командир не заходил…

– А-а-а, понятно. Пить будешь? У нас тут децил остался.

– Ну плесни…

Фил глотает грамульку водки. Ребята уходят спать. Туалет потихоньку пустеет. Остаются Удав-Бабэнэ, который окончательно помешался на биофизике, Андрюха-Канцер с его полипотентной любовью ко всему, что можно выучить и Дедушка Карболыч, любитель похвал от преподов. Третий час ночи, жрать хочется. Дед-Карболыч приносит четыре куска сахара, по-братски раздаёт на всех. Потом на время исчезает Канцер, после чего каждому достается по тоненькому кругляшку копчёной колбасы, сумел гад, где-то спрятать – на первом курсе хранить мясные продукты не разрешалось. Удав и Фил сегодня на порожняке, угоститься нечем. Пора спать. Фил берёт пустой пузырь и вылезает на подоконник. Замах, бросок, и в открытую форточку далеко на газон улетает «контейнер из-под антиматерии». Винно-водочный магазин, что напротив Штаба, называется «Антимир», ну а бухло соответственно «антиматерия». Спать осталось три часа сорок минут, ой бля, какой уж день вподряд зарекались о пятичасовой диете сна. Не получается пять часов, слишком роскошно – времени на учёбу не хватает.

За тяжёлой учёбой время летело быстро, но для первокуров особого разнообразия в жизни не было, если не считать новых изучаемых тем. Однако в середине первого семестра в Академии случилось неприятное ЧП, поставившее всю Академию на голову. Одному «мореману» с Четвёртого Факультета пришла из дома посылка с яблоками. Будучи нормальным курсантом, а не жлобом, тот парнишка угостил весь взвод. Каждому получилось по яблоку, ну а ему самому и парочке его друзей по два. Яблоки сожрали за завтраком, и с полчаса всё было как обычно. Пришли на занятия, и тут начались странности. Всех рвало, развились острые симптомы, чем-то напоминающие менингит, а у тех, кот съел по два яблока последовали остановки дыхания, парализ сердечной деятельности и смерть. Академия забурлила, во всю подключились особисты. То, что родители таким образом отравили сына отпало сразу – дома подвал забит такими яблоками с собственного сада, все абсолютно нормальные, даже не опрыскивались за год ни разу. Мать и отец оказались полностью убиты горем. Сохранился посылочный ящик, на нем нашли кое-какие следы, свидетельства, что ящик вскрывался после сургучной опечатки на почте. Но самое страшное было то, что не нашли НИКАКИХ следов отравляющего вещества. Смысл? Если не пускаться в экзотические предположения, то можно выдвинуть только одну более-менее реальную версию. Каким-то силам очень хотелось посмотреть, а найдут ли в самом центре советской военной медицины саму причину? Её не нашли. Нет, причина смерти очевидна – остановка дыхательного и сосудодвигательного центров мозга от воздействия некого нейротоксина, но вот какого токсина? Вся советская наука оказалась бессильной ответить на этот вопрос.

Особисты трясли всех и каждого, а Фила в особенности. Дело в том, что получатель посылки был родом из Винсадов, что совсем недалеко от Железноводска, и Фил считал его своим земляком. Ещё хорошо, что его самого яблочком не угостили. Пять трупов и двадцать пять человек в реанимации Военно-Полевой Терапии и все из одного взвода! В строй вернули не всех, некоторых комиссовали по состоянию здоровья. После Великой Отечественной войны это первый случай, когда целый взвод оказался полностью поражен. Тогда Фил впервые задумался о мощнейшей силе, под названием наука Военная Токсикология. Чёрт, а силен противник, если на такие «шуточки» отваживается. Спустя много лет, сидя со мной на солёной глине Лысого Лимана, Фил уверенно шепчет: «А ведь мы до сих пор не знаем что это было, но зато я знаю откуда это. Это из Китая, вспомни тот случай, что я тебе рассказывал, про четырнадцать трупов на леднике Гиндукуша в самом разгаре Афганской войны! Там были китайские химические гранаты и абсолютно аналогичная картина отравления без малейшего намека на следы самого яда!» Я помню тот случай, я еще опишу его, как один из мазков Филовой биографии.

Потеря «зёмы», земляка с которым всегда так приятно встретиться, обсудить совместные планы на отпуск, да просто потрепаться о красотах родных Машука и Бештау, сильно потрясла Фила. Не волновали его гэбисты-особисты, берущие на пушку «мальчик, ты нам не всё сказал». Он видел зёмину мать – старушку, намного старше своей матери, в старомодном платочке, наивно подходящую к любому офицеру медицинской службы с единственным вопросом «скажите, как мне забрать тело сына?» Офицеры шарахались, что-то лепетали, мол вы не по адресу, а за тело беспокоиться не надо – вам его привезут в цинковом гробу. Для Феликса эта картина стала наполняться какой-то особой значимостью, а когда страсти улеглись, он пожалуй первый на курсе заявил, что «знаете ребята, а я не хочу быть хирургом, я бы в Токсу пошел». Тут даже не в некой моральной травме дело – тут дело в самой могущественной силе тезиса «яд не идентифицирован». И Фил пошел в токсикологи, правда через хирурга.

– ВНОС (Глава 6)

ВНОС это аббревиатура, означающая военно-научное общество слушателей, некий аналог СНО – студенческого научного общества, разве что более серьезное и с реальными замашками на возможность будущей специализации. Обычно до третьего курса науки в этих обществах мало, в лучшем случае пашешь бесплатным лаборантом для собственного научрука, собирая ему фактический материал на докторский диссер. Но не всё так плохо, как кажется. Во-первых до кучи и себе данных на кандидатслую диссертацию запросто набрать можно. Во-вторых получить уникальные практические навыки. В-третьих перезнакомиться с персоналом кафедры, если туда задумаешь возвращаться из войск для дальнейшей научной карьеры. Все курсанты это знали, но не у всех на ВНОС хватало сил – очень уж многим жертвовать приходилось ради реального занятия наукой.

Фил довольно быстро сошёлся с Вовкой Черныхом. Володькин батька рулил крутой должностью в области военно-полевой хирургии Советского Союза, подчиняя себе в случае войны десятки госпиталей с сотнями гражданских профессоров-хирургов и тысячами обычных врачей. В высоких медицинских кругах Черныха-старшего хорошо знали, боялись и уважали. Черныха-младшего не знали, но догадывались о его «благородном» происхождении, особенно когда догадки подтверждались звонком от Черныха-старшего. Быть другом такого блатника было выгодно во всех отношениях. Однако Фил такой возможностью почти не воспользовался.

Непонятно, что свело этих двух первокурсников – Фил считался «деревней», а Черных «сытым». Сытые (блатники) с деревней (низами) на гражданке серьезно не водились. Однако военный быт первого курса, живущего на казарменном положении, такую разницу значительно нивелировал – в отличие от студентов среди курсантов хвастаться папочкиными заслугами считалпсь крайней гнилостью. Самое смешное случалось месяца через два после зачисления – самые блатные сынки по непонятным причинам становились страшными врагами друг другу и усиленно искали себе поддержки «в народе», то есть среди детей рабочих и крестьян. Фил стал протекцией Черныху среди курков, а Черных стал протекцией Филу среди любых армейских хирургов. Да все было бы хорошо, полюби Фил экстренную хирургию…

Прошло каких-то неполных три месяца службы-учёбы, как Черных предложил Филу начать специализироваться. Все дело выглядело очень просто – оба курсанта идут на Кафедру ВПХ (Военно-полевой хирургии), где устраивают для себя смотрины из имеющихся в наличии молодых преподователей, не имеющих докторских степеней. Каждый ищет себе научного руководителя в чине ниже полковника, и этот научрук за оставшиеся пять с половиной лет не только обеспечивает себе докторскую с папиной протекцией, но и кандидатскую для «протектанта». Стать протектантом означало получить быструю путёвку в большую жизнь – мечту любого «простого» мальчика. А диссертация по окончании Академии – ух как круто это звучало в совковые времена! Нет, кандидата медицинских наук сразу не присваивали, но имея полностью написанный диссер через годик после диплома можно было подать на реальное соискание научной степени, а защитившись, без проблем вернуться на кафедру в ординатуру или адъюнктуру, затем благополучно перерасти в преподавателя или научного сотрудника в крупном госпитале или закрытом институте. С первого курса жизненная карьера выходила на финишную прямую, и Фил ответил на Черныховское предложение полным и безоговорочным согласием.

Пошли два друга на ВПХ. Их там приветливо встретил старый знакомый Вовкиного отца полковник Алексеев. Он провёл смущенных первокурсников в свой кабинет, угостил чаем и по отечески с часок им рассказывал кто есть кто. Самым перспективным казался молодой майор Гурьев. Недавно защитил кандидатскую, амбиции большие, уже активно копает на докторскую. Но самое притягательное в том, что мужик в своих исследований стоит в стороне от собственно хирургии – его больше интересуют не что и как порезать да ушить, а тонкие биохимические изменения мозга при различных травмах и ответ иммунной системы на такие изменения. То есть копает молодой ученый больше патофизиологию системы крови и мозга, нежели само хирургическое «рукоделие». Такой теоретический изыскательский подход в научном плане сулил куда больше возможностей, чем непосредственно лечебное дело, и ребята за этот шанс сразу ухватились.

Представление было очень коротким. Гурьев хмыкнул насчё возраста учеников – начало первого курса к серьёным занятиям наукой не распологало, а затем поставил несколько задач и условий. Первая задача была самой простой – он вручил Филу и Вовке по старому иглодержателю, хирургической игле, по здоровому мотку шёлковых ниток и куску поролона, наказав одеть обычные толстые зимние перчатки и учиться шить – прокалывать поролон и вязать на нём хирургические узлы. Вторым заданием было написание стостраничного реферата по узким иммунологическим темам применительно к черепно-мозговой травме, где необходимо было использовать не менее сорока статей из советской научной периодики и десяти статей из зарубежной. Ещё одним условием было немедленное зачисление на курсы иностранных языков при Доме Офицеров, мол мои ученики должны иметь диплом референта-переводчика и читать специальную литереатуру без словаря. Курсы были трёхгодичные с вечерними занятиями три раза в неделю, и такое условие требовало истинной жертвенности, так как с трояками в зачётках Гурьев себе в опекунство курсантов не брал, мотивируя простой мыслью – зачем я буду вкладывать навыки и знания в человека, шансы которого вернуться в науку весьма невелики. Ну и последнее – он приказал присутствовать на всех его ночных дежурствах по клинике, что выпадали около двух раз в месяц.

Ребятам-первоклашкам условия показались невыполнимыми. На курсы иностранных языков записались на следующий день и получили головную боль в виде дополнительных домашних заданий. В научном отделе Фундаментальной библиотеки так же приходилось ежедневно просиживать пару часов, чтобы кое как собрать материал по теме. Это дело значительно осложнялось тем, что большинство материала и терминологии пока было не понятным, первый курс, как-никак, особых знаний пока нет. Попутно приходилось нырять в учебники старших курсов, чтобы хоть понять, о чём в статьях речь. С дежурствами особых проблем не возникло, за исключением того, что на следующий день в лекционные часы они дружно засыпали после бессонных ночей, проведенных «на крючках». Медсёстры в открытую смеялись со столь зелёных ассистентов, однако относились благосклонно, впрочем как и анестезиологи и другие хирурги. Гурьев безжалостно лупил здоровым зажимом-корцангом по рукам, если ему что-либо не нравилось, заставлял стерильно мыться и перемываться по многу раз за дежурство, но в тоже время особо морально не давил, а наоборот по своему оригинально поддерживал. Проблема оставалась с обычными домашними заданиями, время на которые оставалось всё меньше и меньше. Наконец подошла первая сессия, и Гурьев дал временный отбой науке – рабятки, сейчас вам надо побороться исключительно за оценки.

Однако замполит как всегда думал немного иначе – первый день сессиии начался с «воспитательного социалистического труда», то бишь с хозработ. Вначале взвод Феликса послали пилить здоровый тополь, который засох у офицерского семейного общежития. Эту здоровую уродскую общагу прозывали Гарлемом. Будущие военврачи с лесоповальным делом оказались знакомы лишь приблизительно и свалили это дерево прямо на провода. Верхние провода порвались и замкнули нижние. И почему у них там предохранители не сработали? Наверное, как в армии частенько делают, «жучков» понаставили. Короче, пошел в здание трехфазный ток 420 вольт, и всё, что в розетку у них там всунуто было, в момент погорело. Вечером у входа в Гарлем появилась остро воняющая палёным и здоровая, как Ленинский Мавзолей, куча не подлежавших ремонту офицерских холодильников и телевизоров.

Затем взвод погнали погнали скалывать лёд вокруг котельной Академии. Там на каких-то сваях здоровая труба лежала, и на ней висела трёхметровая сосулька. Курсанты давай эту сосульку ломами долбать. Вдруг как из неё ударит струя кипятка! Хорошо, что в шинелях были, не пожгло никого. Потом Толю-Карантина одели в три ватника да резиновый костюм химзащиты сверху и послали ту дырку в трубе затыкать. Он туда деревяшку-чопик забить умудрился. Оказалось, что под сосулькой был аварийный клапан, который ичграючись ломами сбили. Как назло, куча офицеров набежала. Один майор, видать, главный в этой котельной, давай всем допрос учинять, что, мол, случилось? В непромокаемом зелёном ОЗК Карантин выглядел самым причастным, ему и пришлось во всём «честно» признаваться: «Работаем себе, ударными темпами лёд колем. Не здесь, а с другой стороны. Вдруг слышим, что-то зашумело. Прибегаем – вода с паром выбивается. Мы думаем, ведь больные в клиниках замерзнуть могут! Пришлось проявить геройство…» Толику потом три дня к отпуску добавили, остальным по внеочередному увольнению.

Сессию Фил сдал более менее нормально, без трояков и всего с одной четверкой. Отправился в первый отпуск. Дома родные Фила не узнали. Первые три дня он ел в громадных количествах, а в перерывах между едой дрых практически беспробудно, сказался сильнейший хронический дефицит сна, а потом сел сортировать свои конспекты и библиографические карточки, чего-то переводить и наконец начал писать реферат. В отпуске пару раз мотался в Ставрополь в читальный зал библиотеки СГМИ – ближайшего к дому Ставропольского Мединститута. Отец всерьез начал подумывать, что его сын свихнулся на почве учёбы. Особым поводом для такого заключения послужил факт, что Фил разбросал по дому сотни малюсеньких карточек с иностранными словами и их переводом на обороте. Карточки лежали в туалете и на кухне, вываливались из любого кармана или книги – у него не было времени заучивать иностранные слова, поэтому он старался пополнять свой словарный запас между делом в «утильно-броссовое» моменты времени. Лишь за два дня до конца отпуска Феликс встретился со старыми друзьями и одноклассниками, на встрече нажрался самогона до блёва, провалялся следующий день со страшной головной болью в тяжёлом похмелье, а потом отошёл и сразу укатил в Ленинград. Родители лишь сочувственно покачали головой – такой сыновий отпуск им явно не понравился.

По возвращению из отпуска за лекционную неделю Фил добрал необходимое количество материала и дописал реферат. Сто рукописных страниц не получилось – вышло страниц на шестьдесят. В ближайшее дежурство шефа вместе с Черныхом снесли труды на суд. Шеф рефераты забрал, внимательно пересмотрел библиографию, а через день устроил разнос. На Вовкином реферате красовалась оценка кол и четыре через черточку, на Филовом два и пять с плюсом. Кол и двойка – это по уровню научных сотрудников, а четвёрка и пятёрка по уровню первокурсников. Гурьев рефераты отдал назад, а на Филовом реферате красной ручкой почему-то написал свой домашний номер телефона. Однако шеф за последний месяц сильно изменился – на очередном своем дежурстве отослал Феликса спать на свободную койку в реанимационном зале, а Вовку представил другому военно-полевому хирургу. Тот как-то необычно быстро перехватил у Гурьева инициативу и стал сам «дрессировать» Володю, как будто это был его ВНОСовец. Фила такое отношение крайне заело, он ведь видел, что что пока его «научные изыскания» и успехи в военно-полевой хирургии заметно превосходили Вовкины. Чёртов блат, подумал он и заснул под ритмичные звуки аппаратов исскуственной вентилляции лёгких, сопящих у безжизненных тел на соседних койках. В реанимационных залах всегда было прохладно – боролись с внутригоспитальной инфекцией, микробы, они ведь тоже тепло любят, но зато в прохладе спалось крепко. На утро довольный и заляпаный кровью Вовка разбудил злого Фила и сразу подлил масла в огонь:

– Фил, через неделю позвони домой шефу… Или ищи нового научрука. Я не в курсе, но он сегодня ничего не делал, кроме как в своем кабинете порядок наводил, да жрал коньяк со свободной бригадой. Даже не мылся ни разу. Что-то непонятное намечается.

Феликс звонить не стал. Через две недели у шефа новое дежурство, там он его и решил откровенно спросить обо всем тет-а-тет. Через две недели вместо Гурьева дежурил старый знакомый полковник Алексеев. Этот доцент занимал должность старшего преподавателя на кафедре, что-то сродне завучу в школе. Феликс потолкался среди дежурных бригад, но никто никакого желания взять его под патронаж не выявлял. Улучив момент, Фил подкараулил проходящего мимо по корридору Алексеева:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! Курсант Рутковский… Э-э-э…

– Ну? Чего замолчал, обращайся!

– Куда Гурьев делся?

– Хм-мм, ты ведь даже не офицер… Как тебе объяснить… В Академии он, но больше не хирург. В чистую науку подался. Точнее он и в Академии формально – он ниловец, напрямую от Министерства Обороны… Да чёрт, ты все равно не поймешь! Если он тебе ничего не сказал, то я и подавно промолчу. Займись лучше наукой на какой-нибудь там анатомии-физиологии, а к нам года через три приходи. Сам пойми, друга твоего, Черныха, мы всё равно няньчить будем из-за его отца-генерала, а тебя… Кому ты тут, малолетка, по серьёзному нужен? Гурьев мужик ответственный – не верю я, что он тебя так просто бросил. Наверняка что-то намекнул – вот так и действуй! Ну всё. Извини за откровенность.

Напоследок Алексеев по-дружески пожал Феликсу руку и быстро пошёл по кородору, всем видом показывая, что разговор окончен. Кто такой «ниловец» и куда делся Гурьев осталось загадкой. Фил вернулся в раздевалку, скинул чистый халат и бахилы – клиническая медицина опять отдалялась на три года, и предстоящая с ней встреча будет как у всех по общей учебной программе. Он одел шинель и вышел перекурить перед кафедрой. Значит остался один выход – рядовой позвонит офицеру домой вне рамок служебных отношений. Фил незаметно пробрался на курс, где списал номер Гурьева с титульного листа реферата в свой блокнот, а ещё через минуту он опять был на улице, бредя по направлению к телефону-автомату. Звонить с Факультета при возможных свидетелях не хотелось. Было около девяти вечера, ужин он пропустил, а на вечерней проверке он присутствовать сегодня не обязан – с кафедры звонили на счёт его графика дежурств на месяц, сегодня первокурсник Рутковский официально приписан на ночь к полевой хирургии. Возвращаться на курс не хотелось, но идти было некуда. Он зашёл в насквось промороженную будку, прижал холодную железную трубку к щеке и быстро набрал номер: «Алё? Могу ли я поговорить с Константином Яковлевичем Гурьевым? Это Рутковский спрашивает. Что? Пока не пришёл… Хорошо, я перезвоню через час.»

Вот же дьявол, работает до поздна, придется ещё час по морозу шататься. Фил побрёл в парк, потом зашёл в дежурный магазин, где купил поесть, потом опять вернулся в парк и на заснеженной скамейке устроил себе простецкий ужин из хлеба и кефира. Кефир был неприятно холодным и глотался тяжело. Настроение было пакостное, внутри Фила горела досада, что столько изнурительного труда и бессонных ночей потрачено впустую. Он с силой работал челюстями, тщетно пытаясь согреться, а ещё ему такое агрессивное жевание помогало бороться с нахлынувшей злостью на блатного Черныха, безжалостного в своих откровениях старпрепа Алексеева, ну и конечно, на своего шефа Гурьева. Хотя, похоже, что шефа уже бывшего. Наконец час истёк, и Фил снова оказался в той же промерзшей телефонной будке. Трубку взял шеф и сразу узнал Фила по голосу:

– Ты чего так долго не звонил? Короче, я завтра в Москву на пару недель лечу. Плевать, что уже поздно, сейчас прямо ко мне домой подъехать сможешь? Отлично! Пиши адрес…

У Фила от бодрого тона научрука казалось за спиной выросли крылья. Он почти бегом побежал в метро, а там как угорелый припустил вниз по эскалатору, ловко лавируя между стоящими людьми и сыпля вокруг толчки и «извините». Явно что-то важное, не стал бы офицер-учёный просто так первокура в такой час домой звать. В том, что «Дядя Костя» мужик правильный, без каких-либо «левых» заскоков никто не сомневался, значит что-то касательно судьбы Фила надо обсудить и притом срочно, перед некой поездкой в Москву. Такое интриговало!

Фил быстро нашел нужный дом и пулей взлетл на второй этаж. Около заветной двери приятно пахло чем-то жаренным. Здорово, может ещё на халяву домашней жрачки похавать дадут. Дверь открыла жена, сразу представилась и дала кучу указаний:

– Я Елена Степановна, раздевайтесь, вот тапочки, руки мыть там, вот вам полотенце, а затем пожалуйте на кухню.

На кухне жарилась печёнка с луком, и от такого аромата Фил сразу забыл, что совсем недавно наглотался кефира с хлебом. Елена Степановна оказалась на удивление хорошо осведомлена о Филовом научном сотрудничестве с Константином Яковлевичем и даже читала его реферат. Сама она оказалась по образованию врачем-лаборантом, как и муж тоже кандидатом наук, хотя и с интересами в клинической биохимии. Подав Филу здоровую тарелку печенки с необычным гарниром из кругляшков прожаристого лука и морковки в смеси с картошкой-пюре, она уселась рядом и понизив голос до шепота стала рассказывать, что Гурьев только что получил подпола досрочно за какое-то казалось бы незначительное открытие, которое быстро засекретили в верхах. С этим открытием и связан его немедленное переподчинение из ЦВМУ напрямую в МО.

Феликс уже знал, что в табеле о рангах военных организаций ЦВМУ, или Центральное Военно-Медицинское Управление, руководившее любым врачем в погонах, занимало отнюдь не первые позиции, стоя в тени других военных главков-гигантов. Переподчинение непосредственно Министерству Обороны означало прыжок, но порою прыжок не карьерный (в МО и лейтенанты служили, например на адъютантских должностях). Кульбит ухода «наверх» из официальной военной медицицины прежде всего означал выход на совершенно иные проблемы, с медициной никак не связанные, но обычно крайне важные в государственном плане и от того зачастую полностью секретные. Видимо секретностью и определялась эта неформальная встреча с шефом. Только на сколько он сможет, да и захочет ли вообще, приоткрыть эту завесу перед ним, салагой… За разглашение сведений, содержащих хоть крупицы государственной тайны, в СССР сажали безжалостно. Такими делами никто по-пусту не рисковал.

От осознания подобных вещей у Феликса аж легко закружилась голова. Если Гурьев его, первокурсника со скромной планочкой нарукавной нашивки-годички «минус-тире», соблаговолил позвать для приватного разговора домой, значит он того заслужил. Значит вошёл в доверие. А такими вещами Фил не разбрасывается – если потащат в Особый или Секретный Отделы, он будет всё отрицать. Гурьева он не сдаст ни при каких условиях – главную догму советского карьеризма он уже усвоил: «свои тащат своих». «Своими» были не столько свои дети, тут особстатья, своими считались надежные кандидаты на подчинённые должности, которые будут преданно пахать на шефа, а не копать под него. Похоже с переводом у самого шефа зародились наполеоновские планы, и он начал подбирать своих, а такое дело надежней всего делать так сказать с пелёнок – с самого первого курса! Без каких-либо деталей общая картина Филу стала ясна, а его собственная будущая судьба стала наливаться некой значимостью – за грифами секретности и кухонными разговорами забрезжили диссертации «по-лёгкому», по закрытым спецтемам, где вместо научных оппонентов сидят военпреды – военные представители, где дают спецпайки, госпремии и звёздочки досрочно. Ради этого стоило жить по-монашески и пахать, как волу.

Другой непосредственный командир Фила, начальник его первого курса майор Коклюн, всех курсантов публично заклинал на ежедневных общих построениях: «ребята, живите по принципу здорового карьеризма! Труд и ум дадут вам много больше возможностей, чем блат и деньги, если вы сумеете правильно воспользоваться ими – предложить их кому надо. Себя отдать в услужение мастеру не зазорно, ибо это вернейший путь самому стать мастером». Сейчас, с аппетитом жуя печенку, Фил вспоминал эти слова, «политически корявые», как говорил факультетский замполит, но «верные по жизни», как неофициально говорило всё остальное командование. Подвигом от такого не пахло, пахло сподвижничеством во имя собственной карьеры. Чем не здоров такой карьеризм? Вполне нормальмая мотивация.

Наконец распахнулась дверь ванной и оттуда в домашнем махровом халате вышел Гурьев. Фил подскочил и с набитым ртом несколько излишне подобострастно и официально поприветствовал его, поздравил с новым званием, по старой традиции русской армии опустив приставку «под-»:

– Здравия желаю товариш полковник, разрешите поздравить с присвоением внеочередного воинского звания!

Гурьев усмехнулся и ответил, сразу намекая, что приход к нему в дом исключительно Филова собственная инициатива:

– Вот это да, кто к нам пришел! Совершенно не ожидал, что мой ученик заявится в такой поздний час меня поздравить. Ну спасибо, спасибо.

Фил такой намёк понял и недвусмыссленно покрутил пальцем вокруг себя, как бы показывая на возможную прослушку. Гурьев утвердитвельно кивнул головой и в ответ прижал палец к губам. Поговорили об ничего не значашей рутине, об учёбе, об успехах на курсах иностранных языков. Гурьев достал бутылку коньяка и два малюсеньких стаканчика-клоповничка, молча налил, видимо считая, что факт совместного распития спиртного офицером с курсантом не такая уж серьезная вещь, которой следует бояться на собственной кухне:

– Ну, Феликс, давай по маленькой чисто символически. Много не наливаю, тебе сейчас на курс идти, а я официально вторую звезду уже обмыл. Я тебя провожу до метро, не дай бог какой поздний патруль…

Феликс намек опять понял – главный разговор состоится на улице. В дверной проем высунули свои головы два любопытных Гурьевских отпрыска. Отец на них прикрикнул, что мол давно уже давал команду «отбой», почему сыновья ещё не спят? Елена Степановна вздохнула и пошла укладывать детей. Рядовой и подполковник глотнули коньяку, и Гурьев вышел одевать форму. Феликс остался один и от нечего делать принялся листать лежавщие рядом зарубежные журналы. На удивление в этой толстой стопке журналов по хирургии не оказалось совсем – одна биохимия, иммунология, фармакология, общая нейрология и нейрофизиология мозга. Такой букет для вчерашнего хирурга-практика казался более чем странным. Наконец Гурьев вернулся, облаченный в новую шинель, портупею и сапоги и жестом показал Феликсу на выход. Время приближалось к полуночи и на метро Фил успевал с трудом.

До ближайшей станции «Красноармейская» ходу минут десять, можно ещё успеть на последний поезд, однако Гурьев не спешил. Он достал сигареты, угостил Феликса, и они медленно побрели дворами в противоположную от метро сторону.

– Феликс, мне очень понравилось твоё отношение к науке. Конечно, ничего серьезного ты не написал, но с литературой работать научился. Для первого курса вещь феноменальная. Ты мне можешь очень пригодиться, конечно если сам того пожелаешь.

– Константин Яковлевич, да вы только скажите, что надо, я спать не буду, я все сделаю…

– Ладно, ладно. Не о том разговор. Разговор о том, могу ли я тебе доверять?

– Товарищ полковник, клясться не хочу, но не враг же я сам себе!

– Молодец! Понимаешь, что в твоих собственных интересах. Значь так, этого разговора не было. Не было для особистов, не было для секретчиков, не было для твоего факультетского командования и профессорско-преподавательского состава любой кафедры. А главное – его не было для твоих друзей! Если ты где случайно сболтнешь чего, то наши отношения прекратятся раз и на всегда, но даже в этом случае ты должен будешь всё свалить на своего друга, Володьку Черныха, как единственного источника информации. Я с ним не говорил, но стопроцентно знаю, что о моей системе его папочка, генерал Черных ему пару слов уже рассказал. Если не дай бог что выплывет, то это и будет твоей единственной гнилой отмазкой. Но лучше до этого дело не доводить. Лучше просто молчать, а то оба сядем в места холодные и отдаленные. Понял?

– Понял.

– А раз понял, то ответь мне на такой вопрос, что ты знаешь о НИЛ-5?

– Ничего не знаю. Знаю, что есть какая-то Научно-Исследовательская Лаборатория в самом Министерстве над ЦВМУ, и того, кто там рабоет, называют «ниловцами».

– Уже не мало. Но для моего предложения недостаточно. Придется мне чуть-чуть разгласить государственную тайну: