Экспедиция в Лунные Горы

Они вернулись к винтостульям и поднялись в воздух. Опять пришлось остановиться и узнать у констебля куда лететь. Наконец, спустя четверть часа, они приземлились перед полицейским участком. Бёртон и Суинберн остались снаружи, Транс вошел внутрь. Он вышел через двадцать минут, в течении которых поэт обсуждал с другом свой последний проект «Аталанта в Калидоне».

— Я собираюсь усилить атеистическое чувство в поэме, в память старины Бендиша, — сказал он. — Он собирался вбить последние гвозди в гроб, который Дарвин построил для Бога.

— Том похвалил бы тебя, — ответил Бёртон. — При всех своих проказах, он высоко ценил тебя, Алджи, и обожал твою поэзию. Он был одним из самых преданных твоих защитников.

В глазах поэта появилась нехарактерная для него жестокость. — Ты помнишь, как я рассказывал тебе, что в юности мечтал стать офицером-кавалеристом?

— Да. Твой отец не разрешил тебе, и ты, решив доказать себе, что ты не трус, взобрался на Утес Калвера на острове Уайт.

— Точно, Ричард. Тогда я висел на скале на кончиках пальцев, и не боялся. С того случая я никогда не избегал вызова, не обращая внимая на опасность. Меня не пугает мысль о войне, встрече с врагом и схватки с ним. Как и у каждого поэта, корни моего творчества растут из столкновений и конфликтов.

— Что ты хочешь сказать, Алджи?

— А вот что: начиная с этого мгновения я встал на тропу мщения.

Королевская военно-воздушная обслуживающая станция находилась в двадцати милях на восток от Фрайстона. Она предназначалась для постройки дирижаблей, надежды технологистов. Увы, проект провалился из-за цепочки последовавших друг за другом ужасных аварий и взрывов. Неудачи привели к развитию устройств с винтом и крыльями, и один из таких замечательных образцов инженерного гения сейчас полностью занимал самое большое из всех летных полей станции.

Орфей оказался самым колоссальным воздушным кораблем, когда либо виденным сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном. Винтокрылый, длинный и плоский, с двумя высокими палубами, горбатым грузовым отсеком, находившимся ближе к корме, конической башней впереди и покрытой стеклянным куполом обзорной палубой, занимавшей выдающийся вперед нос. Восемь узких пилонов для винтов отходили от каждого бока корабля — всего шестнадцать — и это делало Орфей самым мощным винтокораблем на свете.

Большая часть экипажа и пассажиров уже была на борту, они были готовы для короткого путешествия в Лондон. Бёртон, Суинбёрн — без лаврового венка — капитан Лоулесс и детектив-инспектор Траунс стояли у подножия посадочного трапа, прощаясь с Монктоном Мильнсом и сэром Ричардом Майеном. Последний, боявшийся летать, собирался отправиться в столицу пневматическим поездом.

— Этот жирный пруссак добился освобождения Пимлико под залог, — сказал Траунс главному комиссару полиции. — Он назвался Отто Штайнрюком, и дал адрес в Эссексе.

— Фальшивый, скорее всего, — добавил Суинбёрн.

— Нет, — возразил Траунс. — Адрес проверили перед тем, как принимать залог. Он существует, и там действительно живет какой-то Отто Штайнрюк.

— Сейчас вы не на службе, детектив-инспектор, — сказал Майен, — но я разрешаю вам продолжить официальное расследование за небольшое время, оставшееся до вашего отъезда, если вы этого хотите.

— Еще как хочу, и благодарю вас, сэр.

Майен кивнул, потом поглядел на корабль.

— Что за монстр! — воскликнул он.

— Первый из нового поколения, — сказал ему Лоулесс. — Мистер Брюнель превзошел самого себя!

— Он донесет вас до Нила?

— К сожалению нет.

— Механические устройства отказываются работать в Области Озер, главный комиссар, — сказал Бёртон. — Им мешает какое-то излучение. Один арабский купец нашел паросипеды Генри Мортона Стэнли, их моторы — мертвее мертвого. Мы опасаемся, как бы Орфей не подлетел слишком близко и не рухнул бы на землю, как камень; и, поскольку никто не знает, где начинается опасная зона, нам остается только идти пешком.

— Кроме того, — добавил Лоулесс, — главная цель этого корабля — скорость, и он очень неэкономичный; а в Центральной Африке раздобыть горючее негде.

— И каким путем вы полетите? — спросил Монктон Мильнс.

— Наш первый перелет — из Лондона в Каир, — ответил Лоулесс, — потом из Каира в Аден, и последняя остановка — Занзибар, где нас ждет транспортный корабль Блэкбёрн с запасами угля. Мы высадим экспедицию, загрузимся углем, перенесем экипажи и запасы продовольствия на материк, и отправился домой.

— Мы наняли сто пятьдесят носильщиков-ваньямвези, и они уже несут по материку купленные на острове запасы, — добавил Бёртон. — Они должны донести их до деревни, которая называется Холмы Дут'уми и там ждать нас. Появившись там, мы им заплатим и наймем новых носильщиков из соседних племен мгота. Потом отправимся вглубь Африки и, надеюсь, достигнем Казеха прежде, чем потеряем экипажи. Оттуда уже на север, к Области Озер и Лунным Горам.

— Ну, парни, — сказал Лоулесс, — мы никогда не окажемся там, если не отправимся, так что я лучше проверю мой корабль, все ли готово. Мы взлетаем через десять минут. Оставляю вас сказать последнее «до свиданья». — Он кивнул Монктону Мильнсу и Майену, прикоснулся пальцем к козырьку фуражки и по трапу поднялся на Орфей.

Сэр Ричард Майен отвел Траунса в сторону и о чем-то ему тихо говорил.

Монктон Мильнс схватил руку Суинбёрна и крепко сжал ее:

— Удачи, молодой человек, — сказал он. — И постарайся остаться в живых, слышишь меня?

— Отлично слышу, старый жеребец, — ответил Суинбёрн. — Не беспокойся обо мне. Ничего со мной не случится. Я настолько незначительный кусочек для льва или крокодила, что они вряд ли заинтересуются мною, и собираюсь настолько пропитать себя джином, что любой москит облетит меня за милю.

— Великолепно, парень! Буду с нетерпением ждать твоих новых стихов.

Суинбёрн уловил взгляд Майена, отдал ему честь и поднялся на корабль.

— Ты уверен, что он выдержит, Ричард? — спросил Бёртона Монктон Мильнс. — Я восхищаюсь им как поэтом, но для тяжелого и полного опасностей путешествия по Африке выбрал бы его в последнюю очередь.

Бёртон сухо улыбнулся.

— Ты не хуже меня знаешь, что он совсем не такой нежный цветок, каким кажется. Он крепкий маленький паршивец, и нужен мне для дел с нагами. В любом случае он никогда не простит меня, если я не возьму его с собой.

— А ты сам? Как ты себя чувствуешь? В последний раз, когда ты пытался добраться до истоков Нила, ты ослеп и несколько месяцев не мог ходить.

— Да, но главным образом потому, что Джон Спик давал мне чудовищную дозу микстуры Зальцмана. Именно поэтому я беру с собой сестру Рагхавендру. Это должно значительно изменить наше здоровье.

Монктон Мильнс задумчиво кивнул.

— Сестринство Благородства и Великодушия — чертовски странная организация. Я никогда не понимал, как они ухитряются ходить по Ист-Энду без всякого вреда для себя. Ты знаешь, ходят слухи, будто они обладают какой-то сверхъестественной силой, защищающей их?

— Да, слышал такое, и не раз. Но сверхъестественна, скорее, их способность исцелять и смягчать боль. Возможно еще один эффект резонанса алмазов нагов. Какое бы ни было объяснение, я уверен, что она будет самым ценным членом команды. — Бёртон взглянул на серое небо. — Опять Африка, — прошептал он. — Быть может на этот раз...

— Ты не обязан влезать во все это Ричард, — прервал его Монктон Мильнс. — Пальмерстон может найти другую пешку для своей шахматной игры.

— Конечно. Но дело не только в алмазах. Я хочу Нил. Каждый день я спрашиваю себя «Почему?» — и эхо отвечает мне: «Проклятый дурак! Дьявольские гонки!» Почти десять лет назад этот кровавый континент ворвался в мою жизнь и, как я инстинктивно чувствую, еще не закончил со мной.

— Тогда иди, — сказал Монктон Мильнс. — Но Ричард...

— Да?

— Возвращайся.

— Сделаю все, что в моих силах. Послушай, старина, есть кое-что, что ты можешь сделать для меня, пока я далеко.

— Все.

— Я бы хотел, чтобы ты не спускал глаз с Пальмерстона. Особенно с его внешней политики по отношению к Пруссии, другим немецким государствам и Африке. Ты один из самых проницательных людей в вопросах политики, и у тебя полно друзей в высших сферах. Используй их. По возвращении мне будет необходимо знать, куда дует ветер во всем, что касается нашей международной политики.

— Ты думаешь, он что-то затеял?

— Как всегда.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал Монктон Мильнс.

Детектив-инспектор Траунс присоединился к Бёртону.

В последний раз махнув рукой друзьям, два человека пошли по трапу на корабль.

Огромная территория, которой Британия владела в свои последние дни, все еще именовалась Империей, хотя, после смерти Альберта в 1900-ом году, монарха больше не было. По той же причине было неправильным и название «Королевские Африканские Винтовки». Однако в Британии традиции умирают с трудом, особенно в армии.

Две тысячи КАВов, которыми руководили шестьдесят два английский офицера, разбили лагерь в Понде, деревне находящейся в шести милях к югу от Дар-эс-Салама, и в четырех милях за линией траншей, которые протянулись вокруг города от побережья на северо-западе до побережья на юго-востоке. Глиняные хижины Понде утонули в море палаток цвета хаки и жители — меньше ста пятидесяти узарамо — против своей воли превратились в слуг и носильщиков. Главным образом они справлялись со своим позором напиваясь пьяными в стельку; убегали, если могли, или, иногда, кончали с собой.

Возможно единственным если не счастливым, то, по меньшей мере удовлетворенным жителем деревни был человек, варивший помбе, африканское пиво. Он поставил свою лачугу за рощей мангровых деревьев и продавал в ней теплый, но удивительно приятный напиток. Место в тени уставили столами и стульями, и на свет появилась обильно посещаемая москитами таверна с вывесками: Аскари вход запрещен. Только офицеры и штатские.

В одиннадцать часов утра человек, который считал себя Ричардом Фрэнсисом Бёртоном, сидел в одиночестве за одним из столов. Сегодня было не так ужасающе влажно, как обычно, температура поднялась, небо стало каким-то слезоточиво-белым. В воздухе кружилось множество мух.

Он отказался от помбе — слишком рано — и вместо этого заказал кружку чаю, которая, дымясь, стояла перед ним. Его левое предплечье было забинтовано: глубокая рана, скрытая под одеждой, была зашита семью стежками, а полностью заросшее бородой лицо пересекали шрамы и порезы. Еще одна глубокая рваная рана, покрытая коркой запекшейся крови, прорезывала правую бровь.

Он опустил четыре кубика сахара в чай и начал размешивать, в упор глядя на кружащуюся жидкость. 

Его руки тряслись.

— Вот ты где! — раздалось громкое восклицание. — Пьешь. Пора ехать.

Он поднял глаза и обнаружил рядом с собой Берти Уэллса. Военный корреспондент, при полном свете выглядевший намного ниже и толще, опирался на костыли; его правое бедро было в лубке.

— Привет, старина, — сказал Бёртон. — Садись, в ногах правды нет. Как нога?

Уэллс остался стоять.

— Так же сломана как вчера и позавчера. Знаешь, я сломал эту же чертову ногу, когда мне было семь. И ты тогда еще был жив.

— Я и сейчас жив. Ехать куда?

— На гребень, оттуда можно увидеть бомбардировку. Корабли будут здесь через час.

— А ты сможешь? Идти?

Уэллс согнал москита с шеи. —

Ныне я очень опытный хромой. Не сделаешь ли мне одолжение, сэр Ричард? Следующий раз, когда я буду напыщенно вещать о невозможности прямого попадания, быть может ты ударишь меня прямо в челюсть и вытащишь оттуда?

— Я буду более чем счастлив сделать это. Даже ретроспективно.

— Должен сказать, что я искренне наслаждаюсь иронией события.

— Иронией?

— Да. Ты сказал, что не можешь быть в земле живых, и, спустя мгновение, почти ушел из нее.

— А, да. Следующий раз надо выбирать слова поосторожнее. Мне не слишком понравилось попасть под бомбежку и оказаться похороненным заживо. И, пожалуйста, не говори больше «сэр». Старого простого «Ричард» вполне достаточно. — Он глотнул чая и встал. — Значит, нам надо идти смотреть на фейерверк, а?

Они вышли из импровизированной таверны, медленно прошли через море палаток, миновали пустоглазых узколицых солдат и направились к северной границе лагеря.

Воздух пах потом — и кое-чем похуже.

— Взгляни на них, — сказал Уэллс. — Ты когда-нибудь видел такую разнородную толпу солдат? Их набрали в Британской Южной Африке, Австралии и Индии, из разношерстых остатков нашей Европейской Армии, а также из самых разных племен Восточной и Центральной Африки.

— Они не выглядят сильно счастливыми.

— Здесь не самая приятная местность, и ты это знаешь лучше любого другого. Дизентерия, малярия, мухи цеце, москиты, песчаные блохи — большинство белых мгновенно заболевает и никогда не выздоравливает. А африканцы спят и видят, как бы дезертировать. Здесь должно быть вдвое больше солдат, чем ты видишь.

Они прошли мимо загона для волов. Одно из животных недавно умерло, его туша уже воняла и начала распухать.

— Что у тебя за дела с маками? — спросил Уэллс. — Я видел, как ты вытащил лепесток из кармана прямо перед тем, как в нас попали, а сейчас ты пришпилил еще один, свежий, к лацкану.

— Я думаю... ну, мне кажется... как бы это сказать... этот цветок для меня что-то должен значить.

— Я считаю, что он символизирует сон — или смерть, — ответил Уэллс.

— Нет, — сказал Бёртон. — Что-то другое, но непонятно что.

— То есть у тебя по-прежнему что-то не то с памятью, а? Я-то надеялся, что она вернулась. Представь себе, все эти дни я просто сгорал от любопытства. У меня столько вопросов...

— Какие-то отдельные клочки, — ответил Бёртон. — Очень странное чувство. Я чувствую себя так, как если бы меня разобрали на части. Я готов ответить на твои вопросы, но если тебе удастся от меня что-то узнать, пожалуйста, держи при себе.

— Выбор не велик. Если я захочу опубликовать, что ты жив, редактор рассмеется, меня ветром выдует из здания газеты и унесет прямо в европейское Сопротивление, из которого я никогда не выберусь. — Он тряхнул головой, закашлялся и сплюнул. — Чертовы мухи! Всегда вокруг. Стоит мне открыть рот, как они уже лезут в него. — Он приветствовал прошедшего мимо офицера, потом сказал. — Так что произошло? Какой-то каприз природы подарил тебе бессмертие? Ты имитировал собственную смерть в 1890-ом?

— Нет. У меня создалось впечатление, что я отправился сюда прямо из 1863.

— Что? Ты шагнул сюда из 1863? Когда я еще не родился? Как?

— Не знаю.

— Хорошо. А зачем?

— Тоже не знаю. Я даже не уверен, какое сейчас будущее.

— Какое будущее? Что, черт побери, ты имеешь в виду?

— Не знаю, но чувствую — почти уверен, — что альтернативное.

Уэллс тряхнул головой.

— Бог мой. Невозможность на невозможности сидит и невозможностью погоняет. Тем не менее ты здесь.