Она закурила. Помахала рукой, разгоняя дым. Сделала одну затяжку, другую.

- Неприятно, конечно... - сказала она и жалко засмеялась.

Днем они пошли в магазин. На улице Рита постучала Мишу по спине:

- Не сутулься! - сказала она ему. Тот выпрямился. - Сначала в магазин, а потом в кафе, - сказала она ему. Он согласно закивал. - Купи вот этот журнал, - она остановилась у ларька. Он купил "приказанный" журнал. Она на ходу стала рассматривать его. - Скажи, - спрашивала она, - вот эта женщина красивая? Она похожа на меня? Нет?

Они дошли до магазина. Рита по наитию оглянулась, увидела проезжающего в своей машине фотографа.

Они зашли в магазин. Миша пошел платить в кассу. Она стояла возле матового стекла и смотрела на улицу. Вдруг с улицы постучали в стекло. Она присмотрелась - сквозь матовое стекло едва был узнаваем фотограф. Он звал ее. Рита оглянулась на Мишу.

Миша подошел к ней.

- Ну что? Теперь пить кофе, не забыла? Она вышла из магазина с опущенной головой. Фотограф пошел за ними, выдерживая дистанцию.

Они сели в кафе. Миша сам выбрал столик у окна. Рита потеряла из виду фотографа, она все время смотрела на улицу. Его нигде не было видно.

Пока Миша покупал кофе, она сидела и старательно разрисовывала известного узбекского писателя перьевой ручкой. Сначала она нарисовала ему родинку на щеке, как у Мерилин Монро. Потом сделала его толстые губы поярче. Потом прическу. После этого он посмотрела на улицу. Фотографа не было. Посмотрела на Мишу. Он стоял в очереди из нескольких человек вторым. Она отыскала в журнале еще одно крупное фото одного политического деятеля из него М. М. получилась гораздо похожее.

Миша принес кофе. Она спросила его, когда он сел и с сожалением посмотрел на испорченный журнал:

- Похож на Мерилин Монро?

Он пожал плечами. Тогда она у него спросила:

- Ты ведь умный мальчик?

- Я не мальчик, - сказал он.

Рита опять посмотрела на улицу сквозь стекло и увидела, как фотограф подъехал на своей машине к кафе и затормозил. Он не вышел из своей машины. Сидел, ждал. Рита сказала:

- Я подумала, ты должен бросить меня, - сказала она.

- Как бросить? - испугался он.

- Пусть мне будет плохо. Я плохая, - сказала она, - тебе нужно найти добрую правильную девушку, она тебе будет помогать с твоей мамой. Ты будешь ходить на лекции, учиться. Я же останусь одна. Может, я стану человеком. Пойму что-то... - она говорила какой-то бред, потому что все время оборачивалась и отвлекалась на улицу. Фотограф кивал ей. - Я ведь это серьезно решила. Нельзя так, я плохой человек. Брось меня, пусть мне будет хуже.

- А мне? - сказал он, - мне тоже хуже?

- Нет-нет, - сказала она и посмотрела на него.

- Не пугай меня, - попросил он.

- Хорошо, - сказала она. Улыбнулась.

- Разве ты не хочешь детей?

- Я? Нет, наверно.

- Но почему?

Она пожала плечами.

- Почему?

- Не хочу...

Почему? - еще раз спросил он.

- Иди принеси мне еще кофе! - сказала она и протянула ему свою чашку.

Он встал, взял чашку. Посмотрел - она была полная.

- Но там есть еще! - он громко поставил чашку на стол.

- Он холодный. Принеси мне горячего, - сказала она, улыбаясь.

Миша что-то хотел сказать, но послушно взял чашку и пошел к стойке.

Рита быстро встала и вышла на улицу. Села в машину фотографа. Он быстро отъехал. Она, не оборачиваясь, охваченная волнением, сжимала и разжимала руки и говорила:

- Ты знаешь, как ты виноват? Знаешь, как ты виноват передо мной? Ты знаешь, что со мной случилось ночью? Во всем виноват ты, потому что я ехала к тебе!.. Когда я вернулась назад, с тех пор мне не хочется жить! Я не вижу никакого смысла! Никакого. Я ничего не хочу понимать в жизни. Жизнь меня очаровывает и сразу же всякий раз разочаровывает. Надо быть и добрым и злым, щедрым и жадным, красивым и скромным, сволочью и отличником) выпить и отказаться, бросить и согласиться... - Она вздохнула. - Ночью я засну. Завтра буду жить опять. Я знаю, что мне нужно делать, но я не делаю этого я буду работать, буду одна, буду доброй. А сейчас мне даже жалко жить так, такой жизнью, учиться на ее уроках. Ее уроки - дерьмо. Вот если я завтра не проснусь, мне совсем не жалко. Мне жалко маму. Жизнь хороша весной, летом, осенью в прохладу, закутавшись в простыню, лежа под распахнутым окном!.. Да? Да?..

Фотограф остановился около магазина. Рита осталась ждать его в машине.

Фотограф сказал продавщице в косметическом отделе:

- Всех помад по одной, и вот это и это...

Он вышел с большим свертком.

Дома у себя он нашел большую фотографию М. М. и стал Риту гримировать под нее. Убрал ей челку со лба, накрасил губы, поставил родинку. На столе лежала груда всяких помад. Рита все время старалась дать совет и говорила:

- Может, лучше этот цвет? Или этот!

Он ей не отвечал. Посадил напротив окна. Принес фотоаппарат и сказал:

- Пленка все равно черно-белая. Она засмеялась:

- Как сесть? Так?

Он ее фотографировал, она говорила:

- Как я живу, как чувствую... Наверно, это неправильно. Я осуждаю себя, но я бываю счастлива, но... - она задумалась, - и несчастлива одновременно...

Он сказал ей:

- На последних фото у Монро совсем трагическое лицо. Абсолютно трагическое лицо. - Здесь он уже говорил, как настоящий профессионал. Он вздохнул.

Уже было темно. Миша ходил под окнами квартиры фотографа. Он все ждал и надеялся, что она выйдет, ведь уже наступила ночь. Их окно горело. Миша еще раз прошелся, закурил, когда он поднял глаза, то увидел, что свет в их окне погас - она легла с ним спать.

Он постоял, уже безнадежно все-таки надеясь, что она выйдет из подъезда.

Суббота накануне важного события.

Была хорошая погода, ближе к теплому вечеру, и окно в комнате, в которой тоскливо и скучающе присутствовала Рита, было распахнуто на "звуковую улицу". Тихий ветер, летающий вдоль улицы, возвращался, как муха, из одного конца в другой. Фотограф, одетый в домашнее, с сигаретой, в тапочках, мягких и точно таких же, какие он выдал Рите, прошел мимо нее. Она сидела откинувшись на диване, сложив, как выживший из ума старичок, руки на животе. Диван был белый, как парадный конь. Глаза у нее были закрыты, веки дрожали.

Фотограф проходит - по Рите проползает медленная фотографова тень. Она с закрытыми глазами чувствует ее, ловит как бы рукой и. поймав на полсекунды, гладит ее на себе.

Вот он уходит. Рита встает, идет к большому столу, отрывает небольшой кусочек бумажки, как бережливый экономный бухгалтер для своих мелких подсчетов. На самом деле на этом скромном клочке она пишет заглавие: "Итоги жизни". Она вздыхает и пишет пункт первый.

1. (И под этим пунктом она пишет сокращенные, но понятно, что имена мужчин или их какие-то специальные обозначения.) М-ша, Ит-ц, Н., Фот., К., М. Перв., Фр., Ит., Б., Гр... и т. д.

2. Папа умер. Я не могла найти в наказание его могилу. Принесла ему нечетное количество цветов, как живому.

3. Мама бедная, ничего не понимает. Жалко маму.

4. Я одна. Что дальше?

5. Деньги. (Тут она пишет малопонятные, но достаточно мелкие цифровые расчеты:

100+252+40 и т. д. Вывод: ничего. 0.)

Тут на этом месте она задумывается, осматривая вспомненные ею итоги ее двадцатилетней жизни, бросает карандаш и свои "клочковые" расчеты на столе - бумажку шевелит ветер. Входит фотограф. Она поворачивается к нему и быстро говорит:

- Ну, милый, что же ты не спрашиваешь, не говоришь со мной? Я хочу сказать, что мне снился сон про маму, будто мы с ней поднимаемся по крутой лестнице нашего дома. Я иду за ней, мой взгляд все время упирается в ее щиколотку. И понимаешь, тут я замечаю с ужасом, я никогда у нее этого не видела, что на щиколотке у нее татуировка. Какая-то эмблема, похожая на цветок. И тут на моих глазах эта татуировка медленно начинает ползать по ноге, как муха, из стороны в сторону. Меня охватывает такой ужас. Понимаешь, когда что-то грязное происходит с близким человеком, которого любишь. И такая гадость.

Он, проникаясь ее гадливым рассказом, смотрит на нее с сочувствующим лицом, подходит к столу, замечает бумажку и читает ее без спросу. Он тут же начинает считать, сколько мужчин она вписала в свои итоги жизни:

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, - говорит он безжалостно вслух.

Она говорит ему:

- А я вообще никогда не была невинной. У меня этого не было с самого рождения. Я это точно знаю. Хочешь знать, как это было? - она смотрит на него: у нее пребелое лицо и малиновый "мертвецки узкий" рот.

Ее трясет какая-то неведомая сила изнутри, вырывает на лице неправдивую улыбку. - Это было, когда я отдыхала на море с бабушкой моей, поясняет она. Уже точно заметно, что ей не стоит верить. Она, кажется, сочиняет. - Я тебе вот что расскажу. Я поссорилась со своей бабушкой накануне вечером и ушла на берег. Было уже темно и ночь, и я легла у самой воды прямо в мелкие камни. И лежала. И ко мне подошел через некоторое время мужчина в черном костюме, в пиджаке. Он сел рядом, ничего не произнося. Он лег рядом, и так мы лежали вместе, смотрели на небо звездное или беззвездное. И вот... Вот так все и произошло. И он потом ушел, я еще полежала в камнях и вернулась домой. И тогда я узнала, что у меня вообще не было невинности.

Она еще рассказывает, не останавливая, не желая останавливать свой монолог. (Он уже сидит в кресле. Курит.)

- Вот грех. Был грех. Кто-нибудь считает Свои грехи? Я считаю. Это был первый грех. Он пожимает в ответ плечами.

Он лежит вместе с ней на белом диване. Она говорит ему:

- Я раньше знала, что страшно умирать, Теперь я знаю, что да, умирать страшно, но жить гораздо страшнее.

Она вглядывается в него, понял ли он степень ее искренности. Он понял ее, но по-своему. Не так, как она. Она трясет его за воротник свитера и повторяет:

- Когда теперь умирает кто-то молодой, я не жалею его сильно. Ему уже легче. Ему теперь нет надобности и смысла жить и так мучиться. И так страдать и видеть несправедливости, я не могу видеть бедняцких одиноких собак: Близость ничейных, значит, незащищенных собак - это мне чувствуется, близость беды, бедности. И даже смерти. У меня горло сразу становится ранимым, я чувствую, как меняется мой взгляд. - Она поднимается на локте и говорит ему так, что ему видно ее шевелящееся горло. - Еще мне жалко стариков, - докладывает она ему про свои тайные боли, - когда они уже перешли самый последний порог и окончательно утратили независимость. Они зависимы от всего, так же, как я: от прохожих, от погоды. Меня пугает, как они осматриваются вокруг, видят что-то очень определенное, свое, не видят меня... Я думаю: вот я такая же, как эта собака или эта старуха, жалкая, пусть и хорошая и для себя в данную минуту счастливая. Но любой посторонний прохожий констатирует сразу ее неуверенный вид... привкус заразной смерти, бедности, несчастий, и прохожий тут же посторонится. Никому не приятно. Правда, есть люди со специальным... не нравящимся мне названием "мазохисты". Да, как ты думаешь, я такая же, да? Ты думаешь, да? - она повторяет, как повторяют молитву.

Он ворочается на диване, двигает бровями. Она говорит очевидные для него вещи. Но она говорит на особенном языке, на котором он не может объясняться. Он гыкает, кхекает. И как решение всего вопроса, закуривает. Она опять продолжает (уже более спокойным голосом, медленным):

- Так что по улицам несчастным... я ходить не люблю! Потому что там много всяких людей, собак... Каких-то поражающих скрытых символов общих несчастий... или дурной знак лично на мой счет. И я все это замечаю! Все это кричит со своего места в мою сторону! - Она встает, надевает вместо тапочек туфли и говорит-говорит. - Я все это слышу, но я не хочу этого слышать! Ощущать эту постоянную боль. И если я уж такая изначально чувствительно-врожденная, то мне лучше сидеть в теплом доме, пить чай...

Она потухла. Она успокоилась. Он же, напротив, лежал с испорченным настроением. Он сказал басом:

- Я думал о смерти, но мне неприятно о ней думать.

Она засмеялась инфантильности его ответа.

Он сказал:

- Я же живу прошлым! Я уже ничего сейчас не делаю. Деньги приходят ко мне за мое хорошее прошлое. В твои годы я не думал такие мысли.

Она сказала ему житейски:

- Просто ты лучше жил, чем я.

- Может быть. Но я не думал вот так. Я хотел что-то...

Она перебила его:

- Лучше гулять тогда в сумерки, когда все собаки попрятались, а старики боятся выходить в ночи! - Она улыбается такому компромиссу. - Горят огни. Каждый шаг об асфальт обладает эхом. Эти звуки мне приятны. А потом в постель. Потом мне посылаются сны. Таких крайних переживаний я никогда не смогу испытать в жизни. Так что пускай снятся, я согласна. А светлые и хорошие сны выветриваются, как правило, из-за своей ненадобности.

Все-таки они не понимали или были не в состоянии друг друга понять. Он явно недоумевал, на него довольно сильно действовало ее тоскливое настроение, но мыслей ее, ее трагического лица он пока не осознавал. Она напоминала ему тоску, которую он испытывал в прошлом. С чем-нибудь в связи - с не- приятным чем-нибудь. Он поморщился.

- Я не могу жить один, - признался он, - это точно.

Она постучала каблуком в пол.

- Набойки железные поставлены, - сказала она.

Он посмотрел на ее туфли.

Она сказала:

- А мне приснился сон, будто меня будит мамин звонок. Я иду через двор, занесенный снегом. А это можно проделать только путем перелезания через высокую эмалированную лестницу. И ступени в ней сделаны так же часто, как в моей расческе. Высотой в двадцать этажей, так, что камня нельзя на земле различить, скамейки похожи на узкие мазки с чьих-нибудь картин. Я лезу и думаю почему-то: "Бедный мой папочка, бедный мой мамочка..." У тебя так не бывало? Беспричинная тоска... Я достигла пика высоты, и теперь мне нужно было вниз. Лестница в высоту, в мою верную смерть. Ее еще раскачивало! Я спускалась вдобавок спиной! - Рита улыбается, рассказывая это. - Сердце мое не по-человечески, а по-кошачьи мелко-мелко билось. "Бедный мой папочка, бедный мой мамочка" - я думала и думала только это. И тут с собой я увидела... я обнаружила свою знакомую. Ее зовут Катя. Она чрезвычайно мне приятная девушка. Оказывается, ей тоже выпало такое испытание. Я опускаю глаза и вижу, что на ногах у нее надеты высокие старомодные, со шнуровкой, черной кожи ботинки-коньки! С острыми золочеными лезвиями коньки. Простите меня за столько уточнений! Но их нельзя удержать внутри! - говорила Рита, показывая себе в грудь и обращаясь к фотографу на "вы". - Простите! Он снисходительно усаживается на диване.

- Но тут, во сне, она считалась мне врагом, она моя соперница! И я рассматривала ее как впервые. Ее профиль.

Рита смотрит на профиль фотографа.

- Ее выпуклые глаза. И мне хотелось плакать. Это была пытка. Это была мучительная "почти-явь". Я сделала какой-то "финт". Лестнично-расчесные перила полетели у меня перед глазами. Я была на земле, а что было с Катенькой - я не помню. -- Рита улыбнулась и серьезно сказала еще одну свою красивую мысль: - Я думаю, есть на свете дьявол. Это он толкает под руку.

Он опять ответил ей что-то не то:

- Я не верю в Бога, хотя меня крестили. В заключение она сказала ему, оглядываясь через плечо голубиным взглядом с заведенным зрачком:

- Я люблю тебя до гроба и после гроба.